Спектр

Что для обычного среднистатического жителя многомиллионного города означает время? Что-то такое, чего, по обыкновению, никогда не хватает, потому что ритм жизни в мегаполисах совершенно не такой, как был бы в каком-то неизвестном городке, который не всегда можно найти на карте. И, наверное, понимание самого слова «время» для многих остается до конца так и не раскрытыми. Потому что вот сейчас ты — молод, полон сил и энергии, готовый на самые рискованные и экстремальные поступки, а после — лишь жалкая черточка между двумя датами, которая после забудется, канет в небытье, как и все живое. Однако для тех, кто живет непростительно долго, само понимание времени смазывается. Для того, чье тело не стареет и остается все таким же привлекательным, как и во времена бурной молодости, время совершенно не имеет значение. И хотя все его знакомые рано или поздно отдадут душу Богу, бессмертному существу на это, в какой-то мере, было все равно. С одной стороны. Сейчас, глядя на точно такое же существо, с таким же самым «недугом», как и у него самого, Адольф впервые задумался о бренности собственного бытия, неправильности собственных действий и того, что было сделано когда-то давным-давно. Ведь не будь его такого наивного детского, невозможного желания мира во всем мире и всего этого могло бы и не быть. Сколько судеб он этим сломал? Сколько людей отдали жизни зазря? И что, в конечном итоге, из этого получилось?.. Клаудия, его милая, такая красивая, любимая сестра была бы жива, возможно, даже вышла бы замуж за угрюмого японского лейтенанта, который глаз не мог отвести от старшей Вайсман. Да и сам лейтенант состарился бы в кругу семьи, окруженный детьми и внуками, а не Кроликами из собственного клана, наделенный недюжинной силой Золотого короля. Многие, многие ученые, которые отдали жизни во время взрыва Сланца, могли бы быть со своими семьями и детьми, а не черт знает где, занимаясь непонятно чем. И, скорее всего, скоротали бы свой век вполне себе неплохо. Даже он сам. Сейчас, глядя на умиротворенное, совсем не изменившееся под грузом прожитых десятилетий, по-девичьи обманчиво юное лицо, сердце обхватывает стальными тисками боль и сожаление, с долей печали по упущенному. Габриэль. Слишком много воспоминаний, слишком много счастливых, таких далекий моментов прошлого, которых, увы, уже не вернуть. И время, такое изменчивое, обманчивое время, которое мы никогда не замечаем, неожиданно падает на плечи стотонной плитой, придавливая к земле. Заставляет грузно упасть на колени рядом и отбросить крышку стеклянного гроба, чтобы коснуться, провести рукой по неровному рубцу на правой щеке, зацепить самыми кончиками пальцев побелевшие от груза собственной силы вьющиеся локоны. Лежавшая совсем неподвижно — некогда такая подвижная и милая Эль, — по-мертвецки холодная и совсем неживая, оставляла в мыслях черный отпечаток сожаления. Руки подрагивают, да что говорить — его всего трясет, как в лихорадке, и потому легшие на плечи в стальном захвате ладони являются полнейшей неожиданностью. Вайсман вздрагивает, поднимая голову и встречаясь взглядом с потемневшими, еще по-юношески живыми глазами Кокуджоджи. Чтобы тут же отвести взгляд в сторону, опустив голову. Сам Золотой король неожиданно сжимает чужое плечо сильнее, тем самым упираясь и тяжело присаживается на мягкий ворсистый ковер рядом, скрещивая ноги. — Довольно печально получилось, — проговаривает хриплое, не глядя на старого друга, потому совсем не замечает, что от произнесенного Адольф вздрагивает, как от оплеухи. Поднимает голову, вперивая тяжелый немигающий взгляд на лежащую совсем рядом Габриэль и протягивает руку, чтобы взять чужую ледяную ладонь в свою собственную. Удивительно, но в том всплеске силы ее такое хрупкое тонкое тело не разорвало, как-то предполагалось изначально. Конечно, выброс энергии одной стрэйн — чертовски сильной и опасной — не мог нанести такого уж серьезного вреда окружающей среде, как, допустим, падение Дамоклова меча, но многодневную мигрень все, находящиеся в радиусе поражения, обрели знатную. Адольф усмехается, прикладывая руку ко лбу: его и самого до сих пор беспокоят отголоски силы старой подруги. Хотя, какой подруги?.. Кому он врет вообще? Тем более, сейчас, когда стало слишком поздно что-то менять. — И не говори, старый друг, — растягивает губы в вымученной улыбке, переведя взгляд на серьезное, пересеченное множеством морщин-линий лицо. И вздрагивает, стоит только уловить сквозившее в холодных карих глазах неодобрение. — Что такое? Дайкаку отводит глаза в сторону, глядя на лежащую перед ними в стеклянном, точно высеченному изо льда гробу, как вечно молодую прекрасную Белоснежку женщину. Понимает, что когда-то, еще когда эта самая женщина была совсем ребенком — таким живым и улыбчивым — нужно было отправить ее как можно дальше за провизией, чтобы она вернулась хоть на немного, хоть на несколько часов позже и этого всего бы не случилось. Она бы не лежала целый год в немецкой больнице, обвешанная трубками и сама по себе напоминающая труп; она бы не стала такой холодной и отчужденной, забыв о прошлой жизни, которая осталась для нее чем-то слишком далеким. Она бы, в конце концов, та самая девочка, маленький красноволосый демон, чье имя он никак не мог произнести правильно, не стала бы стрэйн, поддерживающей собственную жизнь в обмен на чужую. — Правильно ли мы поступили, что оставили ее тогда? — проговаривает Дайкаку медленно, все взвешивая. И Адольф неожиданно понимает, что в каком-то смысле лейтенант говорит и о нем самом, скрывшемся в глуби чернильного неба, сознательно отрезая себя от внешнего мира. Сознательно не дожидаясь пробуждения Габриэль. Возможно, не поступи он тогда так опрометчиво, поглощенный раздирающей душу болью от гибели единственного самого близкого человека, и все сложилось бы совсем иначе. — Что бы не случалось — все к лучшему, — проговаривает Адольф надломленно, ловко спружинивая на ноги и закрывая прозрачную крышку, снова сознательно отрезая себя и ее от внешнего мира. Касается дрожащей рукой холодного бездушного стекла, прощаясь и отворачиваясь в сторону, чтобы в конечном итоге позорно не сорваться и пытаться что-то сделать. Что-то, что потом сможет обернуться чем-то совсем нехорошим. Тяжело проглатывает вставший в горле ком и кивает невпопад, когда Дайкаку прощается с ним, быстрым, даже слишком быстрым для его возраста шагом направляясь прочь, оставляя друга наедине с невеселыми мыслями. Адольф прикрывает глаза, отстраняясь от внешнего мира и пытаясь вспомнить то, что было когда-то, очень-очень давно. И улыбается самыми уголками губ, когда призрачный образ в голове мягко улыбается в ответ, сверкая серыми, как грозовое небо глазами. Такими всепрощающими, такими понимающими и любящими, какие были когда-то и у Клаудии. Эль была такой же милой и доброй, несмотря на все проказы и поистине дьявольский характер. Такой же хрупкой и тонкой, которую хотелось защищать и которую он мог когда-то давно защитить, но не пожелал остаться хоть ненадолго, чувствуя вину перед ними двумя. И в конечном итоге, когда ее время все-таки закончилось, понимает, что ни черта не успел. Что упустил тот момент, когда мог в какой-то мере искупить собственную вину. Образ медленно тает, растворяясь в потоке других мыслей, оставляя после себя лишь мягкую, такую привычную раньше улыбку маленькой красноволосой девочки. Адольф отворачивается, пересекает помещение мерным шагом. И не замечает, как едва заметно дергается по-мертвецки ледяная девичья ладонь; как вздрагивают побелевшие длинные ресницы, а на стеклянной поверхности крышки гроба появляется маленькое мутное пятнышко от тяжелого судорожного вздоха. И только, за много-много километров, красноволосый мужчина медленно, облегченно растянет губы в улыбке, затянется крепкой сигаретой и залпом вольет в себя стакан виски. Под шум и крики разбушевавшегося клана выйдет на улицу, подставив лицо колючим ледяным снежинкам, точно чьим-то прикосновениями. Снова закурит и неожиданно сорвется с места, с четким пониманием того, что это — совсем еще не конец. Далеко не конец. Потому что их история еще не закончена. Они еще не успели сполна насладиться всеми цветами спектра.