Прованские травы

Я очень разволновалась, когда Северус оказался в гостиной дома моего детства. Я была рада, но совершенно не представляла, как он сможет влиться в нашу разношерстную шумную компанию. При чем, меня волновал именно его личный комфорт. Про моих друзей и близких переживать не стоило, уж они-то точно чувствовали себя отлично. Исключая разве что Блэка. Однако хотя другие гости и не испытывали дискомфорт, но проявляли явный интерес к персоне Северуса Снейпа, памятуя статьи давно выцветших газет. Я стояла у дверного проёма, держа в ладонях ещё тёплую кружку, и смотрела на Северуса. Он сидел в углу дивана, немного в стороне от остальных, как будто боялся потревожить покой своими плечами, на которых всегда атлантически держал бремя одиночества и непонятности. Кружка у него тоже была — я настояла, чтобы попробовал глинтвейн, приготовленный по старому рецепту тётушки Верене. Он сделал один глоток, и что-то у него в лице дрогнуло. Возможно, из-за гвоздики. Или из-за громкого возгласа Арноди, которая в этот момент как раз вспоминала как они с Дамблдором спасали от лавины молодого драконолога. Северус сидел как будто в тени — но тень эта была не от огня, а от прошлого. Я чувствовала, как за столом к нему относились с осторожной вежливостью. Камилла, конечно, была исключением — ей хватало полчаса, чтобы начать шутить даже с манекеном. Остальные… смотрели. Смотрели и делали вид, что не смотрят. Впрочем, Сириус, например, совсем не делал вид. Он стоял у подоконника, небрежно подбросив на пальцах бокал. Изредка бросал взгляды в сторону дивана, где сидел Северус. Не колкие, не язвительные, но тяжелые. Я не могла понять — это воспоминания или предупреждение? — Удивительно, — проговорила рядом Верене, тихо, будто мы с ней были заговорщицами. — Как ты умудрилась привести такого мужчину в этот дом? Я покраснела, как девочка. Она улыбнулась: — Не красней. Он смотрит на тебя так, будто впервые в жизни нашёл место, где не нужно ничего защищать. Я не знала, что сказать. Поэтому просто допила вино. Северус поймал мой взгляд и не отвёл. Его глаза были усталые, но внимательные. Я подумала, что Арноди права. Только это пугало сильнее всего. *** Если бы кто-нибудь десять лет назад сказал мне, что я однажды окажусь на рождественском вечере среди магглов и волшебников где-то глубоко во французской провинции — и не как наблюдатель, а как гость, — я бы, наверное, усмехнулся. Или наложил проклятие. Но вот я здесь, в доме, где стены пропитаны запахами выпечки и лаванды, а мебель кажется живой — не из-за чар, а из-за времени, любви и заботы, с которой поколение за поколением следили за этими винтажными раритетами. Я сидел на краю дивана, будто готовясь в любой момент встать. Позволить себе расслабиться — значило признать, что я принадлежу этому месту. А я не был уверен, что имею на это право. Семья Бенедикт была ей под стать. Такая живая, полная тепла и жизни. Арноди — остроумна, прямолинейна, пугающе наблюдательна. И, видимо, глубоко не безразлична моему седовласому начальнику. Верене - смотрит на меня с какой-то теплотой и в тоже время озорством, скорее всего ей очевидны причины моего здесь прибывания. Отец и мать Бенни очень заняты общением с многочисленными гостями и друзьями. Камилла — слишком громкая, слишком открытая, но в этом её сила. Остальные держались на расстоянии, с той вежливостью, которая для меня пахнет тревогой. И я знал, почему. Я — имя, из старых газет, из приказов Министерства, из чёрно-белых фотографий. Сириус Блэк стоял у окна. Его спина была выпрямлена с той нарочитой небрежностью, которая всегда скрывала ярость. Я чувствовал, как он сдерживается. Возможно, из уважения к Бенедикт. Возможно — потому что он, как и я, устал. Он бросил на меня еще один взгляд. Но это было лишь остатком былой бравады. Я ответил молчанием. Всё уже было сказано — на дуэлях, в коридорах, в отчаянии войны. Сейчас было только настоящее. И в этом настоящем — мы оба чужие. Только на этот раз я… Я хотел остаться... И он, по-видимому, тоже... И вот женщина, с которой я хотел быть здесь, подошла и поставила новую чашку на стол. Не сказала ни слова. Просто стояла рядом. Её тепло — ощутимое, реальное — проникало под кожу. Я не смотрел на неё. Но знал: она улыбается. И именно в этот момент я почувствовал, как у меня вновь в груди начинает оттаивать что-то, давно забытое. Что-то, что я много лет хранил под слоями иронии, горечи и одиночества. Однако на этот раз это что-то было направленно не только в ее сторону, но и к миру в целом. И к этим людям, празднующим вместе Рождество, в частности. *** После того, как основные блюда исчезли со шведского стола, дом наполнился запахами корицы, мандариновых корок и вина. Камин трещал устало, огонь уже не пытался казаться нарядным. Гостиная, только что переполненная голосами и смехом, словно выдохнула и теперь слушала мелодичные, более расслабленные и сдержанные голоса сытых и счастливых людей. Ночь казалась на удивление живой. Я поймала себя на том, что мне не хочется, чтобы всё заканчивалось. Дом был тёплым, и всё шло по плану: ужин удался, никто не подрался, даже Сириус и Северус обошлись без колких выпадов. Арноди довольна, Камилла смеётся. Но во мне росла странная, невыразимая энергия, будто было что-то ещё, что мы не прожили этим вечером. Я посмотрела на улицу — снег ложился на землю мягко, почти, как в детских мультфильмах. Ночь была ясной, и вдалеке, за деревьями, тускло мигал огонек: рождественская ярмарка в центре деревни всё ещё работала. — Хочу на ярмарку, — сказала я вслух, почти себе. — Сейчас? — Камилла подняла бровь, уже зная, что эта идея ей по душе. — Сейчас, — подтвердила я, хватая шарф со спинки кресла. — Ну правда. Хочу пройтись, выпить шоколада, замёрзнуть, купить ненужную свечу с запахом ванильного кренделя. — Это предложение или призыв к революции? — пробурчал Сириус, но уже искал перчатки. Я обернулась к Северусу. Он всё ещё сидел на диване, будто приклеенный к своему месту. В его взгляде не было отказа, но была тень нерешительности. — Пойдёшь? — Я… не уверен, что стану украшением маггловской ночи, — сказал он так, чтобы было слышно только мне. — Ты будешь там со мной, — ответила я, и этого почему-то оказалось достаточно. Через десять минут мы уже стояли в прихожей, укутавшись в шарфы, как в доспехи. Камилла напевала «Jingle Bells» с таким выражением лица, будто это заговор. Сириус обернулся ко мне: — Ну что, Бенни, мы идём развлекаться, а не убивать драконов? Я усмехнулась. Северус молчал, но рядом с ним было удивительно спокойно. Мы вышли в ночь. Снег хрустел под ботинками, дорога вела вниз к центру. Я шла чуть впереди, прислушиваясь к шагам за спиной. Он шёл рядом, но все еще не решался быть еще ближе в присутствии посторонних. А ведь мне так хотелось почувствовать его ладонь на моей талии или, хотя бы, рядом со своей ладонью. *** Я знал, что попал в ловушку, как только свернули с главной дороги. Сначала — узкий переулок, потом — свет. Много света. Чересчур много. Французская рождественская ярмарка была не просто яркой — она сияла, как ритуальный круг, выложенный из гирлянд, свечей, звёзд и пряничных человечков. Лавки тянулись вдоль улицы, у каждой витрины — толпа. Пахло глинтвейном, жареными каштанами, лавандовым сахаром, жареным сыром. У одного из прилавков я заметил карамелизированные яблоки, у другого — нечто, что выглядело как пряный торт, но продавалось в банках. Камилла заявила, что это «Pain d’épices» и что он "невероятен с сыром". Сириус послушно взял две баночки. Они шли впереди, как пара, которая уже продолжительное время вместе, настолько теплой была атмосфера между ними. Камилла, в своём смешном красном берете, смеялась громче всех. Сириус слушал, удивительно молча. И иногда — наклонялся ближе, чем было необходимо. И она его не отталкивала. Бенедикт шла рядом со мной. Я чувствовал, как рука её изредка чуть-чуть касается моей. Сама она явно ждала, что я решусь и возьму наконец ее руку в свою. Между нами не было слов, но она улыбалась, глядя на витрины. Иногда останавливалась, чтобы потрогать стеклянную игрушку или понюхать специи. Я смотрел не на лавки. Я смотрел на неё. Но все никак не решался... Я не знаю почему. Неужели это глупая нерешительность, вызванная присутствием Блэка. Да, что за бред! Однако мои размышления были прерваны. Мы подошли к лавке с шоколадом. Камилла уже опередила всех и заказала четыре кружки. Продавщица — пожилая женщина с глазами совы и голосом колокольчика — уточнила, с молоком или без. — Без, — сказал я хрипло. — Горький. Без сиропов. — Конечно, месье. Vous êtes un puriste (Пуританин/старых взглядов), — усмехнулась она. Бенедикт взяла свою кружку с двумя руками. Пара капель шоколада попала на перчатку, и она, не смущаясь, слизнула их с пальца. Я отвёл взгляд. Не потому что это было неприлично. А потому что это было — слишком интригующе, напоминающем о том, что я бы хотел продлить этот рождественский вечер, но это было бы не позволительно в ее доме. Камилла тем временем уже подбивала Сириуса на конкурс колядок, устроенный детьми на импровизированной сцене. — Только не пой, — бросил я мрачно. Он усмехнулся: — А ты запиши. Будет чем шантажировать. Я посмотрел на Бенедикт. Её щёки были розовыми от мороза. Она протянула мне пирожок — маленький, в форме луны, с начинкой из каштанов и грибов. — Попробуй. Он с юга Франции. Ардешуаз, кажется. Я взял. И съел. Без возражений. И это было… почти счастливо. *** Мы долго не могли решиться уходить с ярмарки. Камилла настояла, чтобы мы попробовали ещё какие-то сливочные трюфели, потом были анжуйские пирожки, потом мы зачем-то накупили свечей с ароматом зимнего мёда, что это за мед такой, хотелось бы знать. Но когда мороз начал пробираться сквозь пальто, а шоколад закончился, я указала на угол улицы. — Там бар. Старый, как легенды о Провансе. Пойдёмте, согреемся. Северус нахмурился, но пошёл. Сириус вообще, кажется, только ждал повода. Бар был именно таким, каким должен быть бар в маленьком французском городке: с низкими потолками, деревянной мебелью, плачущими свечами и стойким запахом вина и кожи. В углу играло радио, звенела «Champs-Élysées», кто-то за соседним столиком пытался подпевать. Мы сели у окна. Камилла снова вперед всех заказала четыре бокала красного, старого и густого. Северус отказался, но взял травяной настой с каким-то подозрением, как будто его могли отравить. Я смеялась. Он — почти улыбался. В какой-то момент я потеряла бдительность. Просто на мгновение. Кто-то из местных — мужчина лет сорока, с лицом, обветренным как шкура, и голосом, насыщенным алкоголем — подошёл к нашему столику. Не ко всем. К Камилле. — Jolie, hein? Vous chantez bien (Красотка! А поешь ты хорошо?), — пробурчал он, наклоняясь слишком близко. Камилла отодвинулась. Я встала. — Monsieur, s'il vous plaît... (Сэр, пожалуйста...) — начала я. Он повернулся ко мне: — О, у нас тут своя труппа. Не мешай, красавица. Он положил руку на спинку стула Камиллы. Время будто свернулось в ком. Я почувствовала, как стул скрипит, как Камилла напряглась, как Северус уже встал. Но Сириус опередил его. — Убери руку, — сказал он, тихо, но в этом тоне была сталь. Мужчина повернулся к нему с презрительной ухмылкой. — Et tu vas me faire quoi, chien? (И что ты собираешься со мной сделать, собака!) Я не успела перевести. Но Сириус понял интонацию. — Я тебе покажу, — произнёс он, и удар был точен и быстр. Стул опрокинулся. Кто-то вскрикнул. Еще пара мужчин, пошатываясь, полезли вперёд. Северус — уже рядом. Он схватил одного за локоть, выкрутил, развернул. Движения — хлёсткие, чистые. Магии не было. Только старая, сухая сила и знание, как ударить так, чтобы кости остались целыми, но боль была бы достаточной для науки и острастки. Стук. Стекло. Крики. Хозяин бара уже на ногах. Камилла тащит меня к выходу. Мы вылетели на улицу, как в фильме: дыхание в морозе, раскрасневшиеся щёки, смех, злость, адреналин. — Ты... — Камилла смотрит на Сириуса, — ты был как какой-то проклятый мушкетёр. — Серьёзно? — Он приподнимает бровь. — Да. Только с более модной причёской. Северус стоит в стороне, вытирает руку о пальто. Я подхожу ближе. — Ты в порядке? Он кивает. Потом, неожиданно, говорит: — Мы с Блэком впервые за много лет били кого-то без магии. — И как ощущения? — Удивительно… неотвратимо естественные. Я засмеялась. Он хмыкнул. Но его глаза — они были озорнее, чем я когда-либо видела. *** На обратном пути снег мне уже не казался враждебным. Он ложился на плечи и капюшоны, на перчатки и волосы. Под фонарями он искрил, как россыпь колдовских искр, но без угрозы. Мы шли медленно — не потому, что устали, а потому что никто не хотел быть первым, кто скажет: «вечер окончен». И наши дамы просто уйдут в комнату, которую делят на двоих. Мне кажется тоже выделили какой-то гостевой угол, но это меня мало интересовало. Сириус шёл впереди с Камиллой. Она смеялась, он что-то отвечал вполголоса. Их шаги совпадали. Интересно, как быстро между двумя людьми может возникнуть эта легкость, это согласие без усилий? Возможно, просто... когда перестаёшь держаться за старую боль. Я оглянулся — Бенедикт шла рядом. Она слегка дышала в ладони, сжимая шарф у подбородка. Щёки были розовыми от холода, глаза — сияли. — Ты замёрзла? — спросил я, прежде чем успел отговорить себя. — Нет, — ответила она, — я просто живая. Мы шли молча. Я чувствовал её дыхание, её присутствие — не рядом, а... внутри тишины. Она не нуждалась в доказательствах. Не жаждала объяснений. Она просто была. И я... был. Дом встретил нас мягким светом из окон и запахом засахаренных апельсинов. Я шагнул внутрь последним. Разделся. Снял перчатки. И вдруг понял: мне невероятно хорошо. Не из-за уюта. Не из-за вина. Не из-за снежной ночи. Из-за того, что впервые за многие годы я не чувствовал себя случайным в чьём-то пространстве. Гости и домочадцы уже разбрелись по своим спальням или домам. Бенедикт принесла одеяло и какой-то чай. Я не уловил момент как Камилла поднялась наверх, смеясь над чем-то, что сказал Сириус. Он задержался внизу, махнул мне рукой — жест, в котором не было ни вызова, ни неприязни. они просто покинули нас, и явно подруга совершенно не собиралась сегодня продлевать пижамную вечеринку с дочерью хозяев дома. И мы остались с Бенни только вдвоем. Я сел в кресло. Чай был холодным, но я не двигался. Просто сидел. И смотрел, как она бережно поправляет хрупкие игрушки на елке. — Ты же останешься? — спросила она, не поворачиваясь. Я понял: речь не только и не столько о моем нахождении в этом доме. Это было обещанием много большего. И я готов был взять предложенное в этот раз без всяких сомнений и самоуничижений — Да, — просто сказал я. И впервые не почувствовал необходимости объяснять это решение даже самому себе. *** Какое-то время мы вели неспешный разговор, в который вплывали и уплывали разные ненавящивые темы. Совершенно банально и, наверное, в чем-то понимании пошло, я предложила подняться ко мне и взглянуть на мою личную библиотеку, как будто она стоила хоть какого-то внимания искушенного древними фолиантами Хогвартса мага. Но меня совершенно не смущало, что там могут подумать посторонние. Меня волновала лишь его реакция на мое приглашение. Он спокойно и уверенно кивнул, перекинул через руку принесенное мной одеяло и направился за мной. Моя комната встретила нас приветливым теплом. Я заметила, что Северус беззвучно наложил нас дверь заклятие и, скорее всего, заглушающие чары. Это на удивление приободряло. На самом деле я уже горела и жаждала. Но просто не могла облечь свои чувства в действия, по крайней мере первой... Северус же, в отличие от начала сегодняшнего вечера излучал какое-то спокойствие... Он прошелся пальцами по корешкам книг... Обвел взглядом мою комнату, слегка улыбнувшись, когда заметил свой подарок, который тут же по мановению его волшебной воли засверкал приглушенными огоньками. Он стоял у книжного шкафа,золотые языки огня рисовали на его лице мягкие тени, перемешиваясь с отсветами светильника, который все крутился и крутился... Я сделала несколько шагов в его сторону. Он расслабленно ждал, несводя с меня глаз, наполненных нежностью и ожиданием... — Тебе удобно здесь? — спросила я, просто чтобы нарушить тишину. И тут же пожалела, от того, как двусмысленно прозвучала эта фраза. Я ведь имела в виду сегодняшний вечер и его место в моем доме, в моей жизни... Он кивнул. Губы его дрогнули, но не разомкнулись. А потом — совсем тихо: — Да. Здесь — да. Это было ответом на оба вопроса. И вот между нами повисла медленная, терпкая, густая тишина, а полная желания, словно патока, словно самый густой мед, затягивающая нас в грядущую бездну наслаждений. И я поняла: если я сделаю шаг — он не отступит. И я сделала... Я положила руку на его запястье, медленно, как будто пробовала лёд на прочность. Он не убрался. Его пальцы чуть дрогнули — и накрыли мои. Мы все еще молчали. Я ждала его шаг. Но он не поцеловал меня сразу. Всё было гораздо тише. Он смотрел. Смотрел так, будто старался запомнить. Я почувствовала, как мои щёки горят от этого взгляда... Возможно невольно, но он еще больше распалял мое и так уже кипевшее желание. И вот он начал целовать меня медленно и нежно: Сначала — ухо. Потом — висок. Щека. Уголок губ. Он шёл медленно, как будто слушал моё дыхание и ориентировался по нему, как по старой карте. Я ответила не словами, а шагом вперёд, прикосновением другой рукой к его затылку, пропуская шелковые волосы, затем нежным прикосновением к шее. И вот между нами не осталось воздуха. Его рука легла мне на талию — решительно, но нежно. Я услышала, как он выдыхает — медленно, хрипло, почти со стоном. Я провела пальцами по его щеке, ощутила легкую щетину, кожу, тепло. Его веки дрогнули. А потом он поцеловал меня уже со всей страстью, долгим горячим и самым будоражащим поцелуем, из всех, на который способен влюбленный мужчина. Не в силах совладать с собой, я расстегнула его пиджак, затем рубашку и скользнула руками по его телу... по его рубцам... по его жизни... Всего на миг в глазах у него всколыхнуло некое смущение и возможно, неуверенность в собственной привлекательности. Но все тут же испарилось, стоило мне откинуть и его рубашку в ту же сторону, что и пиджак. Его кожа была бледной, но горячей. Он дрожал — не холода, а от чувства, которого, как и я, слишком долго не испытывал. Я коснулась губами его ключицы. Он выдохнул... Мы не пошли — мы поплыли к кровати, уже не заботясь о том, кто и с какой очередностью делает шаг на встречу другому. Мы просто отдались в бесстыдный водоворот чувств и фантазий. Мои пальцы дрожали. Мир стал очень узким: дыхание, тепло, ткань под спиной, его плечо, его ладонь. Всё было как в замедленном сне, где каждое прикосновение — событие, каждое слово — откровение . Мы были в коконе из тел, из жара, из тишины. Я чувствовала, как он теряется во мне. И как я обретаюсь в нём. Мои пальцы уже не слушались, я тонула в запахе его кожи, в жаре его ладоней, в голосе, срывающемся в дыхание. А он двигался медленно, будто считал удары моего сердца. И был сонм звуков, громких и глубоких, высоких и низких, тихих вздохов и громких стонов. И наконец, после пика эмоций и наслаждения, эта сладкая, томная, пряная тишина поглотила нас...