Прованские травы

Странно. Когда я вошёл в её комнату, я ожидал напряжения. Неловкости. Или хотя бы обычной тревоги, с которой я жил столько лет, что она стала родной. Но ничего этого не было. Была тишина. Была мягкая лампа, мой подарк, который так аромат трав, тепло от старой печи. И она. Без позы, без маски, просто стоящая передо мной — как возможность, которую я так желал. В этой комнате я ощущал невероятное, почти магическое тепло — не от чар, не от огня. От неё. На секунду я ощутил себя не как гость. Не как любовник. Даже не как мужчина. А как человек, стоящий на границе. Между страхом и доверием. Между тем, кем был, и тем, кем уже совсем скоро стану. Я смотрел на её комнату, будто пытался найти предлог. Рассматривал книги, старые безделушки, платок на спинке кресла. Всё это — следы жизни, в которую мне раньше и входа не могло быть. А теперь я здесь и и меня просят остаться. А она стоит и смотрит — и ждет… Не требовательно. А... терпеливо. Я столько лет привык быть оружием, инструментом. Моё тело — броня, моя душа — мишень. Я знал, как касаться чужих мыслей, как нащупывать уязвимости. Но как прикоснуться к этой женщине — по-настоящему, чтобы она всем естеством ощутила, что мои касания не ради цели, а ради чувства? Я забыл. Или никогда не умел. Но всё изменилось, когда она сама сделала первый шаг. Она подошла ко мне — легко, уверенно, открыто — и положила руку на моё запястье. Пальцы — тёплые, нежные, ласкающие. Разве можно отстранится от такого? Я бы не смог и под страхом круцио. В этом прикосновении не было давления. Только приглашение к продолжению, к моему ответному шагу. Я был полон желания. Однако, несмотря на долгие годы воздержаний, оно было не стремительным, не оглушающим. Оно было — неизбежным. Как прилив, от которого не спрятаться. Оно зрело во мне с первого её взгляда, с первого слова, с того момента, как я разглядел ее. Как жаль, что я был слеп так долго… Я смотрел на неё. В её глаза, на ее заалевшие щеки, губы. Бенни хотела меня так же страстно, как я ее. И она предлагала — себя. Целиком. Также как и я. Когда я поцеловал её — сначала в висок, в щеку, в уголок губ — это было не соблазнение. Это было прощание с пустотой. Я не хотел просто взять. Я хотел запомнить. Каждую дрожь, каждый вдох, каждый звук, рождающийся в её горле. Я чувствовал, как она горит — и это воспламеняло меня. Я прикасался к её коже, скользил по ключицам, по животу, по её спине. Я не торопился. Не потому что боялся. А потому что наконец-то хотел чувствовать всё. Когда она стянула с меня рубашку, я задержал дыхание. Я знал, что на мне — следы. Шрамы. История, которую я никогда не хотел рассказывать. Но её руки — гладили не раны, а меня. Целиком. Без стыда. Мы плыли в этом — без слов, без мыслей. Я вошёл в неё медленно . Сдерживая напор, упрямую силу желания. Я хотел, чтобы она чувствовала не только тело. Чтобы она знала — я здесь. С ней. В ней. Ради неё. Ради нас. Мне хотелось растянуть эти мгновения, ощутить каждую пульсацию. Её глаза — открытые, смелые, подернутые пеленой наслаждения. Её пальцы — на моей спине. Её губы — горячие, зовущие без слов. Я терялся. И находил себя. Наши движения были не порывом. А ритмом доверия. Словно мы искали ту точку, где заканчивается одиночество. Где начинается совместное… все... И когда, наконец, мы достигли пика — это был взрыв. И это была тишина. Оглушающая. Глубокая. Настоящая. И всё моё освобождение было в этой оглушительной и звучной тишине. *** Я проснулась не от звуков, а от дыхания. Ровного, глубокого. В первое мгновение даже не поверила, что он все еще рядом. Тёплая ладонь лежала у меня на животе. Его грудь — прижата к моей спине. И в этом касании не было ни напряжения, ни контроля, которое может было ожидать от человека его характера. Я не шевелилась. Только слушала. Сердце билось чуть быстрее, чем нужно. Тело ныло сладкой усталостью. Всё во мне говорило: оставайся здесь, ещё немного. В этом моменте. В этом сне, ставшем реальностью. Я чуть повернулась. Его глаза были открыты. Он смотрел на меня. Не в упор — а будто издалека, будто наблюдал за чем-то важным, что не хотел спугнуть. — Ты не спал? — прошептала я. — Я проснулся, когда ты вздохнула. — Он говорил почти шёпотом. — Ты вздыхаешь, как человек, у которого целый день впереди и никто не мешает его прожить. — А ты? — Я вздыхаю, как человек, который всё ещё не уверен, что это не ловушка. Я улыбнулась. Он отстранился чуть-чуть, чтобы видеть моё лицо. Волосы растрепались. Линия его ключиц выглядела нереально красиво на фоне мятой простыни. — Это точно не ловушка, — сказала я. — Хотя… возможно, слегка околдованное утро. — У тебя в спальне пахнет бергамотом и книгами. Это уже подозрительно. — Могу добавить имбирного печенья. Совсем запутаешься, где магия, а где жизнь. Он провёл пальцами по моему плечу — легко, вызывая мурашки. В в этом прикосновении было больше нежности, чем в сотне признаний. — Ты всегда просыпаешься так… сияюще? — А ты всегда просыпаешься с комментариями? — Я всегда просыпаюсь настороже. Привычка. Но… — он замолчал, — сегодня странно спокойно. Я поднялась на локтях, запуталась в одеяле, поймала его взгляд. В нём не было иронии. Только игривый интерес. — Может быть, потому что тебе хорошо? — Это пугает, слишком непреклонно для моего привычного мира. — А хочешь, я испеку что-нибудь несъедобное и спою фальшиво? Чтобы вернуть тебе равновесие и убеждение, что мы все еще в суровом настоящем? Он усмехнулся. Настоящая, короткая усмешка — и слегка покраснел. — Оставь это Камилле. У неё это выходит искренне. Я рассмеялась, наклонилась и поцеловала его в щеку. Он не двинулся. Только прикрыл глаза. Как будто хотел оставить этот поцелуй в памяти. Но мне хотелось, чтобы он перестал запоминать и считать. Я хотела, чтобы это было нашей приятной обыденностью. — Знаешь, — сказал он тихо, — я не помню, когда последний раз в месте, где... не надо быть на страже. Это… непривычно, что почти не хочется бежать. Я легла обратно, положив голову ему на грудь. Слушала, как бьётся его сердце. Спокойно. Ровно. — Почти? Северус, ты не должен никуда бежать. Во всяком случае, не сейчас. Побежим позже, когда настанет необходимость предстать перед моей семейкой и Блэком. Мои вряд ли будут комментировать наше уединение, но за Сириуса не ручаюсь. — Полагаю он тоже ночевал не на коврике у выхода… Так что если ты предложишь чай и что-нибудь к нему, я, возможно, соглашусь остаться до вечера. — Имбирное печенье подойдёт? — Тогда я всерьёз начну обдумывать пожизненное заключение в этой спальне. Единственное, что слегка отталкивает, так это твои подушки. Они совершенно не гостеприимны, — Северус вытащил из-под головы одну из декоративных рождественских подушек. — Красота требует жертв, — изрекла я, но нащупала упавшую около кровати нормальную подушку и протянула ее ухмыляющемуся мужчине. — Давай лучше я буду жертвой твоей красоты, а не этого вышитого снеговика, — Снейп потянул за пришитый к тканевой аппликации бумбон на голове снеговика. — Это комплимент? Он взглянул на меня, приподняв бровь. — Это флирт. Я залилась румянцем. Он улыбнулся снова. И приблизившись ко мне, провел по моей шее сначала своим носом, а затем к ней же прикоснулся губами. Другого вип приглашения к утренним ласкам мне и не требовалось. *** Мы спустились по лестнице медленно, не спеша — как будто торопиться в утро было бы неприлично. В доме стояла мягкая тишина. На ступенях поскрипывало, и каждый звук казался заметнее обычного. — Хм, — я остановилась в дверях гостиной и огляделась. — Обычно в это время Камилла уже либо спорит с Верене, либо портит яичницу. Иногда делает оба дела одновременно. — Возможно, они всё ещё спят, — отозвался Северус, осматриваясь с хищной, почти профессиональной внимательностью. — Или же... это сговор. — Сговор? Против нас? — После вчерашнего ужина и общего веселья — не исключено. Может кто-то поиграл в фанты и в качестве штрафа приготовил розыгрыш для тех, кто сбежал на Рождественскую ярмарку. Я тихо рассмеялась, и мы прошли в кухню. Но и там никого. Плита — холодная. Стол — убран. Маггловский чайник не издаёт ни звука. Всё казалось странно упорядоченным, как будто кто-то специально постарался не оставить ни одного следа присутствия. — Может, они и правда все спят? — предположила я. — Хотя это как-то подозрительно. — Либо это самый аккуратный побег в истории, — пробормотал Северус и уже целенаправленно подошёл к полкам. — Ты хочешь кофе? — спросила я, зная ответ заранее. — Я намерен спасти это утро, — сказал он сухо. — И начну с правильной чашки кофе. — У нас тут всё просто. Плунжер, волшебное кипячение и нажатие кнопки. Он бросил на меня выразительный взгляд. — Волшебство в кофе должно быть в зерне и температуре, а не в кнопке. Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться слишком открыто, и села на край кухонного стола, наблюдая, как он действует: точно, с сосредоточенностью зельевара. Ни одного лишнего движения. Только выверенная дозировка, правильная температура воды (не кипяток, нет, ни в коем случае) и мерная тишина. — Ты всегда варишь кофе так, будто готовишь противоядие? — Удивительно, сколько жизней спас правильный кофе, — отозвался он, не отвлекаясь. — Жаль у меня нет безлактозного молока, — опомнилась я с сожалением. — Черный и крепкий. Настоящая темная магия, — невозмутимо прокомментировал Снейп. — И никаких сиропов? Ни карамели, ни ванили? — Сиропы — это профанация. Кофе должен быть честным. Я рассмеялась и подтянула ноги, уютно устроившись на столе. — Я всё больше думаю, что ты — не мужчина, а загадка. Суровый, точный, и абсолютно неподходящий к моей хаотичной кухне. — А я всё больше думаю, что твоя кухня — это тренировочный полигон для терпения. — Что ж, ты справляешься прекрасно. Он налил кофе в две чашки. Одна — обычная керамическая, вторая — с треснутой ручкой. Мне досталась треснутая. Снейп безукоризненно угадал мою любимую. Я поднесла чашку к губам, вдыхая аромат. — Знаешь, ты варишь кофе как человек, который тайно мечтал быть баристой. — Если бы я стал баристой, я бы выбивал ложки из рук тех, кто просит двойную пенку. Я хихикнула. Именно в этот момент в коридоре послышались быстрые шаги и чей-то бодрый, почти театральный голос: — О-о-о! Что я вижу?! Голос раздался из коридора с такой помпой, что я невольно поставила чашку на стол и повернулась. В кухню с театральной грацией влетел Глен, одетый в пижаму с фениксами и нелепым красным халатом поверх. Следом — Дюран, в мятой рубашке и с неизменной кружкой с надписью «Мамина гордость», которую он утащил из шкафа ещё лет десять назад и не собирался возвращать. — Сестра! — воскликнул Глен. — И, внимание, не одна! Не с Камиллой. Не с оладьями. А с… — он театрально прищурился, — …утренним мужчиной. Северус медленно повернулся, не торопясь. Его взгляд — хищный, спокойный, без тени смущения. — Доброе утро, — сухо проговорил он. — А он говорит! — Глен вскинул руки. — И даже не проклинает с порога. Кажется Сириус не хило так приукрасил замкнутость нашего нового постоянного гостя. Или это чары болтливости, единственная магия нашей систер, наконец нашла свою жертву? — Подозреваю, это всё благодаря кофе, — вмешался Дюран, делая глоток. — И… ты его сам сварил? — Он окинул взглядом стол и аккуратно оформленную воронку с пресс-фильтром. — Наша кухня впервые видет такой церемониал. Мы, конечно, привыкли к хаосу и Камилле с подгоревшим тостом в руках или даже на потолке, но это… это, брат мой, — обратился он к Глену, — высокая алхимия. — Я бы даже сказал, зельеварение на уровне международных стандартов, — добавил Глен, изучающе глядя на Северуса. — Что еще можно ожидать от заслуженного профессора и почетного зельевара. — Нет! Нет, Дюран, ты путаешь. Почетного профессора и заслуженного зельевара. Северус приподнял бровь. Я почувствовала, как он решает — стоит ли реагировать всерьёз. — Перестаньте. Вы взрослые мужчины. Или хотя бы сыграйте эти роли, раз разумом не вытягиваете. — А что, он симпатичный, — шепнул Глен, быстро меняя тему, будто я не стояла в метре. — Такой… ну… в стиле «опасный, но можно». Северус вздохнул. Потом — с трудом, но определённо — ухмыльнулся. —Вы оба сейчас уйдёте, если продолжите в том же духе, — сказала я для острастки. — Уйдём? Мы только начали! — Глен откинулся на спинку стула, предварительно взяв с полки пряник в форме звезды. — Нам вообще кто-нибудь объяснит, как ты пронесла его через фильтры нашей семейной безопасности? — Он умеет двигаться бесшумно, как кот, — сказала я, отпивая кофе. — И не задаёт лишних вопросов, в отличие от вас. А я знаете ли очень уважаю это свойство. Поэтому и провела его через эти фильтры по своему личному пропуску. — То есть ты хочешь сказать, — Дюран повернулся к Северусу, — что ты не просто знаешь, сколько градусов должна быть вода для кофе, но и умеешь тайно проникать в дома? Ты слишком ценный экземпляр. — С учетом моего прошлого, оба этих навыка необходимы — ровно ответил Северус. — Жизнь этому учит между строк. — Я бы записался на курс, — задумчиво произнёс Глен. — У нас, правда, умения сегодня распространяются на шанс не уронить утреннюю яичницу по примеру Камиллы куда-нибудь за плинтус. Но кто знает, возможно, ты вдохновишь нас. Северус не ответил. Но уголок его рта едва заметно дёрнулся. И этого было достаточно. Они это заметили. Конечно. — Он улыбается! — Глен хлопнул себя по колену. — Бенни, это уже серьёзно. Он улыбается! Утром! На кухне! После ночёвки! Срочно высылай сову Сириусу. У меня есть улики его ошибочной характеристики данному господину. Я вздохнула. И выдохнула. Потому что, как ни странно, в этом весь мой дом: слегка театральный, слегка сумасшедший, но до боли родной. Северус смотрел спокойно, с лёгкой насмешкой, но без раздражения. — Привыкай, — сказала я ему, улыбаясь. — Приложу все свои усилия, — тихо ответил он. И добавил, — Впервые варю кофе в доме, где люди искренне радуются утру.