Прованские травы

Мы сидели за столом, каждый с кружкой. На кухне висел аромат кофе, поджаренного имбиря и чего-то уютного, домашнего — возможно, остатков вчерашнего вечера, впитавшихся в стены. Глен хрустнул пряником, откусив звезду строго с середины, и, жуя, между делом сказал: — Только не пугайтесь, но… кажется, вы остались последними волшебниками в этом доме, — сказал Глен, развалившись на табурете и болтая босой ногой в воздухе. — То есть, строго говоря, одним волшебником. Ты, — он показал на Северуса. — Я бы сказал — даже «единственным ответственным взрослым», — вставил Дюран и отхлебнул кофе с видом главы совета. Северус поставил свою чашку так, будто она внезапно стала подозрительным артефактом. — Простите, вы что-то сказали? Я отключаюсь, когда начинается разговор с эпиграфом к семейной драме. — Мы к тому, что все уехали, — пояснил Глен. — Родители поехали к Складовски. Маггловский клан, где тётя Мари делает беф-бургиньон без вина и с укропом. С укропом, Северус. Я бы тоже бежал. — А магическая часть ушла в Place Cachée, — добавил Дюран. — Ваш шеф, тётушки, половина гостей. Ярмарка, летающие шапки, пение заколдованных лягушек. Классика рождественской какофонии. — Камилла и Сириус? — уточнила я, хотя заранее знала, что нормального ответа не услышу. — Камилла с Сириусом тоже исчезли, — продолжил Глен. — Где-то между часом и пятью утра. А может еще когда, я заснул на шпионском дежурстве.  Предположительно — сбежали в сторону Парижа. Вероятность сопровождалась поцелуями и весёлым щебетанием. — Их версия «тактичного прощания», — хмыкнула я. — Или подстрекательство Блэка на  побег из общества бывших коллег, — добавил Северус с ровным скепсисом. — Удивительно, что они не оставили нам подсказки в форме загадок. — Возможно, и оставили, — Глен заговорщически подмигнул. — Например, пустую бутылку шампанского на веранде. Или лестницу, ведущую в никуда. — Или тост в стиле: если мы не вернёмся — не пытайтесь нас искать, — подыграл Дюран. — Мы решили начать жизнь с нуля в Лионе. Камилла будет открывать лавку эзотерических носков. — Её ассортимент — «согревает душу и пугает маму», — добавил Глен и зашёлся в смешке. Я отметила, что Северус наконец откинулся на спинку стула и сложил руки перед собой. — Напоминаю: в этом доме остался один волшебник, — медленно сказал он. — И у него нервная система, несовместимая с утренними репризами. Итак, ранним рождественским утром я оказываюсь в маггловском доме, полном сквибов, без доступа к связному порталу и с обязанностью быть взрослым. Это ирония, да? — Это реальность, — с широкой улыбкой подтвердил Глен. — И, как ты справедливо заметил, ты варишь отличный кофе. Значит, ты наш лидер по умолчанию. — Как минимум — наш специалист по безопасной активации чайников, — добавил Дюран. — Или боевой консультант по тушению пряничных пожаров. Вчерашний эпизод с Камиллой ещё у нас в памяти. — Позвольте уточнить. Вы хотите сказать, что вся магическая ответственность за этот… — он обвёл кухню и часть дома сдержанным жестом, — эксперимент в семейной динамике теперь на мне? — У тебя палочка, — пожал плечами Глен. — И ты не сбежал, — добавил Дюран. — Что уже многое говорит. Я смотрела на Северуса — сдержанного, строгого, как всегда, но в его взгляде было то, что я начала узнавать всё лучше. Он не раздражён. Он даже не устал. Он… обдумывает. И, кажется, принимает правила этой нашей сумасшедшей игры. — Ну что ж, — он медленно поднялся. — В таком случае, полагаю, мой долг — выяснить, не ожила ли та летающая гирлянда в прихожей. Если я исчезну — вините бунт ёлочных украшений. — Ты слышал это, Глен? — прошептал Дюран. — Он сказал «в таком случае». Это значит, он вписался. — Добро пожаловать в семью, — хором сказали оба. — Я не подписывался, — буркнул Северус, но уголок его рта снова едва заметно дрогнул. Он принялся шариться на полке с лакомствами. И именно в этот момент я поняла, что утро удалось. — Хорошо, допустим, что все уехали. Что остаётся нам? — Вы, сестра, остаетесь в обществе мужчины, который умеет делать кофе, презирает сиропы и носит мантии вне официальных мероприятий, — сообщил Глен, — и двух братьев-сквибов с множеством хороших намерений, но с ограниченными кулинарными возможностями. И я совершенно не была против этого. *** Кофе закончился. Братья исчезли, оставив после себя запах имбирного печенья, тонкий налёт хаоса и ощущение, будто я только что сдал экзамен по семейной дипломатии с элементами театральной импровизации. Кажется они отправились снимать что-то для очередного кино-проекта. Никогда не думал, что буду симпатизировать кому-то вроде них. Впрочем, это все из-за нее... Бенни... Теперь в кухне царила тишина. Из тех, что не давят, а — удивительно — располагают. Бенедикт сидела на подоконнике, поджав ноги. Ее взгляд сосредоточен на чайной ложке, которую она крутила в пальцах. Она не говорила ничего — и это было лучшее, что она могла сейчас сделать. Я любил молчание. Вернее, привык к нему. Оно было мне щитом, ритуалом, границей. Но в её доме, на этой кухне, тишина не защищала. Она... впускала. И я не возражал. — Если ты не придумаешь, чем заняться, — сказал я наконец, решив, наконец, разрядить нечто похожим на шутку тишину, когда вдоволь насладился ей, — я начну организовывать твою фамильную библиотеку по алфавиту. Не по автору — по эмоциональному воздействию. — Тогда тебе придётся спорить с Верене. Она сортирует книги по цвету обложек и личным обидам. — Голос у неё был утренне-мягкий. Я встал, потянулся — тело отозвалось тянущейся тяжестью, сладкой усталостью. Шрам на левом боку чуть кольнул — напомнил о непривычной ночной активности. Это воспоминание взбудоражило меня, заставляя удивиться, что во мне еще довольно огня. Который пока стоило приохладить. — Можно было бы выйти на улицу, — предложил я. — Убедиться, что снег не заколдован. Что сосульки не читают мысли. Что гномы не построили себе тайный курорт за теплицей. Она улыбнулась, но не посмотрела. Я подошёл к окну. Сад был покрыт инеем, как торт из детских фантазий. Белое, ровное, гладкое. Никого. Ни следов, ни голосов. — Идём? — спросила она. Я кивнул. Не потому что хотел выйти. А просто потому, что на самом деле не знал, как продолжить этот день. Я терялся во всем этом новшестве отношений. Еще недавно я понятия не имел, как представиться ее семье. И вот ее братья уже совершенно спокойно приняли тот факт, что их сестра явно провела ночь не в одиночестве. Конечно, это не родители и не тетушки. Но все же, первая стадия принятия. И я хотел идти дальше. В коридоре было прохладно. Я накинул пальто, хранившее запах вчерашней ярмарки. Она закуталась в шарф, слишком большой для её шеи и слишком уютный, чтобы спорить. Мы шли по снегу медленно. Не из-за льда — просто в этом утре не было нужды спешить. — Ты ведь и правда не привык к такому, да? — спросила она. — К чему именно? К семейному безумию? К уюту? Или к мягким голосам, которые не заканчиваются приказом? — Ко всему сразу. Я подумал. На секунду замолчал. — Нет. Не привык. Но… — я посмотрел на её профиль. На щёку, румяную от холода. На волосы, выбившиеся из-под капюшона. — Это не отталкивает. — Это пугает? — Это разоружает. А я всю жизнь считал, что лучшее оружие — стена. Она ничего не сказала. Только взяла меня под руку. И этого было достаточно. Мы прошли мимо ограды, где когда-то висели новогодние фонари. Теперь они молчали. Как будто отдыхали. — И что дальше? — спросила она. — А дальше… — я посмотрел вперёд. Для меня в этом вопросе были не только планы на сегодняшней день, даже если она и не это подразумевала, — Дальше как у всех... — Тоже поедем на волшебную ярмарку? - она и правда не поняла всю глубину моего ответа. "Дальше как у всех"... Да я хотел бы, как и Блэк совершенно беззастенчиво идти со своей женщиной рука об руку. *** Когда мы вернулись в дом, снег остался на воротнике его пальто. Он не стряхнул его — как будто хотел донести остатки этой прогулки внутрь, к камину. Я смотрела, как он снимает перчатки, как аккуратно вешает пальто на крючок, будто всё здесь уже его. И от этого во мне разливалось такое странное, плотное тепло. «Дальше как у всех». Я не сразу поняла, что он имел в виду. И только потом — уже у двери, в полутьме прихожей — слова начали распутываться. Он говорил не о ярмарке. Он говорил обо мне. О нас. О том, чтобы просыпаться рядом. О том, чтобы идти в сад, не думая, как это выглядит. О том, чтобы его рука лежала на моей — не по случаю, не случайно, а по привычке. И мне от этой мысли было так хорошо, что стало чуть страшно. Северус не выглядел испуганным. Усталым — да. Обороняющимся — всегда. Но не испуганным. Скорее… в процессе. Он пробовал быть. Не смотреть на часы. Не оценивать обстановку. Не думать «сколько это продлится». Просто — быть. Мне кажется, вчера, когда он внезапно появился в моей гостиной, вместе с директором Дамблдором, Северус и сам еще не осознал, что в нем уже созрел какой-то ответ. Не уверенна, что Дамблдор смог бы его притащить с собой, если бы сам Северус этого не хотел. Не прошло и суток, а мы уже предстали перед моими братьями, как пара. Да и Блэк прекрасно все понял, как и мои тетушки-бабули. А уж они быстро просветят и моих родителей. Кстати на счет Блэка. Он был сдержан. Слишком сдержан... Может поэтому Камилла уволокла его с утра пораньше, чтобы избежать неловкой сцены встречи в халатах за завтраком. — Согреемся? — спросила я, когда он прошёл в гостиную. Он кивнул, и увеличил пламя в камине — щелчком, без палочки. Северус уселся в кресло, вытянул ноги. Закрыл глаза. И не заснул — просто слушал. Треск поленьев, мои шаги по ковру, шелест одеяла, которым я накрыла его ноги. Он ничего не сказал. Я села на пол, ближе к камину. Обняла колени, грея ладони. Несколько минут мы молчали — и в этой тишине было всё. Абсолютно всё, что нужно. Я посмотрела на него — не анализируя, не интерпретируя. Просто смотрела. Иногда человек приходит в дом не с цветами, не с признаниями, не с обещаниями. А с кофе. С наблюдательностью. С осторожной готовностью остаться. С несвойственным спокойствием. Просто садиться у огня, отключает свою неизбывную бдительность и отдается теплу. И это говорит лучше любых признаний и обещаний. *** Когда дверь гостиной распахнулась, я сразу понял, что всё пойдёт не так. Он не ожидал нас. Это было видно по тому, как он замер, сделав полшага внутрь, словно столкнулся с привидением. Или с реальностью, к которой не был готов. И во взгляде Блэка было нечто, что я знал слишком хорошо. Сомнение. Предупреждение. И — самое опасное — собственное представление о том, что правильно. — Что за... — начал Сириус и осёкся. Камилла остановилась за его плечом, как будто сдерживая его движение. Взгляд её был виноватый, но упрямый. — Ты сказал, что они уехали, — произнёс он, не оборачиваясь к ней. — Я сказала, что все ушли на ярмарку. Ты же не уточнял, кто «все». — Камилла, — прошипел он, — ты соврала мне. — Я... отложила ненужный разговор. На утро. Доброе утро, кстати, — добавила она, уже чуть тише. Он посмотрел на Бенедикт. Не гнев. Глубже. Ощущение личного предательства. Хотя, как обычно, без права на это чувство. — Значит, ты всё-таки остался. И не просто остался. — Он оглядел сцену: кресло, камин, Бенедикт в пледе, чай на столике. — Ты устроился. Я медленно поставил чашку. — Ты удивительно проницателен, Блэк. Неужели за годы ты стал замечать очевидное? Да, устроился. Сижу пью кофе. Не убиваю никого. Уже прогресс, не так ли? — Не дерзи, Снейп. — Это мой способ дышать. — Я чувствовал, — сказал он, сжав руки в кулаки, — чувствовал, что она к тебе неравнодушна. Ещё в Хогвартсе. Когда ты смотрел на нее со свойственным тебе пренебрежением. Я не ответил. Не моргнул. Тут он был прав, я не замечал ее слишком долго. Порочно долго... — Но я думал, это жалость. Ты был для неё проектом. Добрым порывом. — Он говорил, как будто выдыхал яд. — Никогда не думал, что ты отреагируешь. Заметишь и хуже того! Решишь воспользоваться! — Решение было взаимным, — отрезал встряла Бенни, — И, поверь, я — последняя женщина, к которой применим термин «жалость». — Ты слишком… светлая... Добрая. Настоящая. Ты лечишь — он травит. Ты смеешься — он скалится. Ты строишь — а он всю жизнь только отгораживался.Он всю жизнь ходит в тени. — И что, по-твоему, случится, если свет и тень встретятся? Аннигиляция? — я привычно язвлю. — Вчерашний вечер — случайность, — выплюнул он. — Бар, драка, совместная линия фронта. Не считай это принятием. Это был… эпизод. — Как и твоя сдержанность, видимо, — все-таки мне стоит держать себя в руках. — Ты всё равно не подходишь ей, — сказал он резко. — Ты знаешь это. Я знаю. Все знают. Я сжал кулаки. — Слишком поздно, Блэк. — Ты не способен на нормальные отношения. Ты всё испортишь. — Ах да, конечно. Кто, как не ты, знает, что такое нормальность. Ты, просидевший половину жизни в проклятом Азкабане, а потом заклеивал раны фантомами своего прошлого. — А ты? Ты — холод, отравленный сарказмом и жалким величием. Ты вечный одиночка, Снейп. Какие отношения? Тебя хватила лишь на отношения с воспоминаниями о Лили, которая и думать о тебе, как о мужчине никогда бы не помыслила. — Не смей. — Мой голос стал тише. Опаснее. — Ты прятался за любовью к ней всю жизнь, — надавил он. — И теперь пытаешься… — Хватит, — произнёс я уже почти шёпотом, но воздух стал холоднее. Бенедикт поднялась. — Сириус, — сказала она тихо. — Выйди. Он посмотрел на неё. И понял. — Я не Лили, — сказала она. — А он - не проект. И я — не та, кто жалеет. Я делаю выборы сама. Ты можешь не принимать, но… — Но ты с ним, — закончил он. Она кивнула. Он медленно кивнул в ответ. И вышел. Камилла задержалась на секунду. Вздохнула. И пошла за ним. Я стоял посреди комнаты. Соднящие виски, сердце в стальном кулаке. Лили. Всегда Лили. Как будто я не имею права любить кого-то ещё. Как будто мне навсегда выдана лицензия на вечную тень. И как же низко вспоминать изъезженный, приукрашенный и распиаренный журналистами слоган: "невероятная любовь Северуса Снейпа. Проклятое "всегда"... Зачем все это при Бенедикт? Это слишком точный и прицельный удар. Какой женщине захочется быть второй? Какой захочется быть заменой? И сколько еще недоумков решат бездумно использовать имя Лили, ради любопытства и сравнений. Да, прошлое не стереть. Я и сам когда-то верил в это "всегда". Спасался им. Но прошлое больше не имеет власти надо мной. И я хочу, чтобы Бенедикт была уверенна, что для меня она никогда не была не будет той, кто была после "навсегда".