Лох

«Грустна моя дорога на земле, В слезах и горе бреду по свету, Что делать? Улететь я не могу, — Не птица я, увы, и крыльев нету», — процитировал я небезызвестную строчку, сгребая в пакет для мусора осколки прошлой жизни. Поэзию я не любил, Отомо-но Якамоти тем более, просто было так паршиво, что хотелось поумничать и хоть чем-то отравить свой мозг. Прошелся по квартире. Диски и плакаты с автографами, майки и футболки со смазливыми рожами, лубриканты с его любимыми запахами клубники и шоколада, духи с афродизиаками и бутылки с недопитым абсентом, с которым он любил медитировать до состояния измененного восприятия и зрительных иллюзий... Я сполз по стене, обхватив голову руками. Артур Кошмаров, кумир миллионов. Мой бывший работодатель и мой… любовник. Любовница. Шалунишка был еще тот затейник. Ну и ладно. Ну и обойдусь. Ну и переживу. Все. И даже это. Тоже мне, фиф выискался. Лучше найду. Ей-ей, найду! Красивее, знаменитее, и... фигня, все это, конечно. Круче Артура разве что яйца, а выше разве что... — призадумался, — блин, звезды. Космонавта, что ли, подцепить? Артур — рок-идол местных вип-тусовок, а я при нем типа няньки, то есть няня. А заодно и кухарки, и подстилки. «Черт! Дерьмово-то как! Невыносимо!». Ударил со всей дури кулаком по стене, вышибая блажь. На содранных костяшках — капли крови, а перед глазами — все тот же навязчивый бред: гладкое, без единого непристойного волоска, намасленное во всех местах скользкое тело, выгнутое в гуттаперчевый мостик. Я между приглашающе разведенных ног. Хлюпанье смазки, вытекающей из анала при каждом размашистом толчке. Остервенелые рывки и укусы. Резче! Мелькающий в руке его возбужденный член, то и дело выскальзывающий и хлопающий по прессу. Апофеозом — его пошлый стон, переплетающийся с моим хриплым рыком: «Артурян!». И небо в алмазах, обрушивающееся на головы, когда мы кончаем практически одновременно. Я — в него, а он — себе на живот, размазывая вязкое и липкое по своему телу и насмешливо глядя мне в лицо. Его сфинктер, сокращаясь, выжимает из меня еще одну серию оргазмов. Тугая упругость. Катарсис. Я проваливаюсь в пурпурное марево вечного блаженства, успевая упасть так, чтобы он оказался сверху. Запах давленых ягод и шоколада, его довольный смех. Я в его сперме и в его ощущениях. И в своем счастье. И все это в интерьере средневековой королевской опочивальни с тяжелыми балдахинами, настоящим камином, огнем и свечами. Насыщенный амбре из первосортной травы и индийских благовоний ненавязчивым, уже привычным фоном. «Северное сияние» вперемешку со «снегом» и «колесами» — непременными атрибутами моей нынешней жизни. «Принцесс... Дрянь! Сука! Сучка сладкая...» Облизнул враз пересохшие губы. И куда я полез, да и зачем? Богема. Бляди! Меня ведь телохранителем нанимали, а не любовником. Знал же, что рано или поздно именно так все и закончится. Знал. Все по заезженному кругу, ни малейшего разнообразия. Мой путь выложен одними и теми же пресловутыми граблями, которые филигранно перетаскивают с места на место, подкладывая в каждой следующей ситуации. А я каждый раз наступаю на одно и тоже «г», не переставая этому удивляться, словно слепой Гомер наивно веря в красивую сказку, им же и сочиненную, а когда иллюзорный дым рассеивается, обнажая грубую реальность, выдумка при ближайшем рассмотрении оказывается... да ничем хорошим еще ни разу не оказалась. Все как всегда. «Может, и правда карма?» — прервал философские копания в собственной непутевой жизни. Поднялся, сорвал со стены и кинул на пол ближайший гламурный фотошопен — не смешно. Попрыгал на размалеванной роже красавца. Не полегчало. Расстегнул ширинку, сунул руку в боксеры, опомнился. Я ведь не его зачморю, я себе квартиру загажу. Ламинат от влаги побелеет и вздуется. Убирай потом, оттирай, проветривай. А ему что? Ему ничего. Встанет, отряхнется и дальше пойдет. В том смысле, что Артурян даже не узнает про этот акт вандализма. «Сучара, — сунулся в холодильник за тетрапаком апельсинового сока. Выдул одним махом половину. Поскрипел зубами. — Сам виноват. Подставился. Зарекся же спать с клиентами, так нет же. Какого хрена он такой?! Такой, что я, как голодная собака, при виде него слюнями захлебывался? Ненавижу! И его, и себя! Так мне и надо. Артурян! — кулаком по стене. Хотя понимал, что головой надежнее было бы. — Тварь! — Щиплет-то как под кожей, словно меня кислотой облили. — Так меня, так. Знай свое место, наемный оплаченный персонал из сферы услуг. Все мы одним миром мазаны: официанты, стригуны, прикрыватели чужих тел от неприятностей. Чем мы друг от друга отличаемся? Да ничем. Разве что размером гонорара. И степенью риска и ответственности». Потянул из помойного ведра украшенный вензелями именной пакет, в гневе выброшенный вчера ночью. «Что мне там дали? Выходное пособие и компенсацию за моральный ущерб?». Пересчитал тощую пачку бакинцев — не густо. Я стриптизом и то больше бы заработал. Озверев по новой, я метался по роскошной съемной квартире, не находя себе места от досады, злости и обиды. Собирал все, что напоминало о бывшем знаменитом возлюбленном, и кидал себе под ноги. «Тварь! Тварь! Тварь!». Поимел он меня, как хотел. Вот именно, как и когда хотел, тогда и имел. Вспомнил последний вечер, когда после очередного его выступления в ночном клубе меня разложили на вертящемся стеклянном столе между белых дорожек — и сколько там их было, я даже предполагать не берусь, я сам был на кураже и обдолбанный по самые яйца. Как свинья в апельсинах в чужой... хотя нет, не свинья и не в апельсинах... курица в кляре, точнее, петух в сперме, сочившейся даже у меня из ушей и ноздрей. Меня поимели все желающие и нежелающие... кажется, вторые тоже были... Сперва было весело, а потом уже не стояло. Наутро, когда я, проснувшись, соскреб стянувшую лицо субстанцию и оценил последствия ночи и свое собственное покоцанное тело, на котором елозила, пытаясь привести меня в чувства, какая-то пьянющая в хлам шмакодявка из высшего общества, стало еще противнее. Согнал, подтянул валяющийся айфон. Трясущиеся пальцы скользнули по кнопкам, прежде чем я понял, что это не мой. Увиденное шокировало даже такого любителя креативной экзотики, как я. Грязно матерясь, собрал гаджеты, что сумел найти. В надежде, что в ютуб это никто не успел выложить, постирал все, что наснимали эти долбоебы. Лайков было бы море — Собчак с бородой переплюнул бы однозначно. «И с чего я решил, что он на меня запал по-серьезному? А может, это он от щедрости натуры мной со своей шоблой поделился?» — попытался я найти ему оправдание, но еще свежие воспоминания захлестнули, и я рванул к сортиру. Такое количество спермы, как в тот вечер, я бы и за целую неделю не переварил, будь я в нормальном состоянии. Больше не борясь с позывами, согнулся в три погибели, придерживая рукой роскошную гриву — мою красу и гордость. Тошнило меня долго, муторно и надсадно. «Нет. Так не любят. Хорошо, что папа не знает, и, дай бог, никогда не узнает. Он и так от меня не в восторге. У такого отца такое дерьмо выросло. Одна радость, что у меня фамилия мамина, хотя бы не стыдно на глаза попадаться при людях». Потряс головой: «То ли я и правда уебище, то ли... Да нет. Уебище и есть. Монстр вонючий. Пидор говнючий». Глянул на свое отражение в зеркале. Бледненький, а так ничего. Волосы ниже лопаток. Густые. Темные. Ресницы длинные. Губы… черт, смотрю и сам от себя тащусь. Красивые у меня губы. И глаза тоже. Большие, синие. Хотя мне больше нравится слово аквамариновые. Остальное, как и требуется по стандарту. Плечи широкие. Бедра узкие. Ноги длинные. Пресс железобетонный, при такой работе другого и не должно быть. Рукопашку знаю, гранаты на дальность метаю и остальной сопутствующей херней, положенной при моей профессии, владею. Говорю на японском, прекрасно готовлю, знаю полсотни способов выжить при нестандартных ситуациях. Как и все вставшие на «путь воина», досконально изучил кодекс Бусидо, но лично для себя вынес только одно: «воин должен жить, осознавая, что он может умереть в любой момент, что нужно ценить каждую минуту, проведённую при жизни, потому что она может оказаться последней». Чем я и занимаюсь — наслаждаюсь и получаю удовольствие, пока не пришла пора делать харакири на могиле скончавшегося от старости цуйфуку. С которым я, кстати, тоже еще не определился. А еще у меня прекрасное чувство юмора. Хотя некоторые считают его специфическим. Но сегодня и оно меня не спасало. Голова, как жестяной жбан, а в глазах маята, и яйца звенят, любви хотят. Кажется, я отравился или у меня спермотоксикоз. Если такое вообще возможно после недавней групповухи. Я точно что-то там от этой богемы подцепил. Куда мне еще, так нет же, всю ночь мужики снились. Точнее, мужик. Глянул на невыключенную плазму — канал спортивных новостей транслировал репортаж о покорителе трамплина. Ну да, ясен перец, под что уснул, то и получил. Во всех ракурсах и наитончайших подробностях. Телефонный звонок прервал процесс самобичевания. Схватил трубку. Молча выслушал. Мгновенно оделся. Точнее, натянул то, что лежало ближе. Прыгнул в глянцево-черный пижонский седан и помчался, как на пожар, боясь обмануть ожидание. «Настучали уже, видать, «доброжелатели». Чем раньше начнет, тем быстрее закончит. Чего ему дома-то не сидится в выходные?» Пока доехал, успокоился. Поправил у входа в Управу веселенький джемпер, тряхнул своей гордостью каштановой с рыжиной и, игриво растянув губы в блудливом оскале, с дурашливым воплем «Бойся меня, страшного и опасного, сексуально озабоченного и чертовски неудовлетворенного!», ворвался в кабинет высокого начальства. А что? Никого же нет в офисе, кроме меня и этого неуемного придирка, моего руководителя и по совместительству моего же... Генерал-лейтенант скривился, словно ему под нос сунули скунса. У стоящего в дальнем конце комнаты упала челюсть. У меня нервно дернулось правое веко. Мы одновременно с ним ткнули друг в друга указательными пальцами и выпалили практически синхронно: — Только не это! Я смотрел на того, с кого не далее, как пару часов назад, сдирал облегающий, как вторая кожа, серебристый костюм астронавта и думал о превратностях судьбы. Руки еще помнили тепло его тела, пленительную застенчивость ягодиц, его возбужденный член, трущийся о мои ладони. Сердце еще помнило тихий стон, пойманный моими губами, и его чуть слышное «хочу». Распаленный и страстный, и даже уже растянутый, он выгибался и прижимался ко мне, когда я надрачивал его тарарайку, загоняя своего голодного зверя ему в... Тряхнул головой, прогнав наваждение. Чемпион мира по прыжкам с трамплина был таким же поджарым и взъерошенным, как в моем сегодняшнем сне. Разве что не возбужденным, а крайне растерянным. Как, впрочем, и я. — Какое сегодня число? — спросил я, не сводя со своего материализовавшегося видения глаз. — Тринадцатое, — ответили мне одновременно присутствующие в кабинете. Соколов натянуто улыбнулся: — Генерал, спасибо, в чувстве юмора вам не откажешь. Признателен за клоунаду, но я час как с самолета, и мне не до шуток. Я все же хотел бы посмотреть на ваш лучший кадр, который вы тут так усиленно рекламировали. — Это он и есть, — генеральский перст обличительно уперся в меня: — Прошу любить и жаловать — Сергей Одинцов. Гордость нашего отдела. Те призы и мишени, что вас так заинтересовали — его, в большинстве. — Пи… Гей? — быстро исправился краса нашей сборной по скай джампингу. — Пидор, пидор, — подтвердил я насмешливо. Уселся в кресло, закинул ногу на ногу и принялся разглядывать отполированные до зеркального блеска ногти с холеной длинной лопаткой на мизинце. По собственному опыту зная, как это бесит истинных гетеросексуалов. — Дальше-то что? Обернулся к генералу: — Вы меня теперь, заместитель командующего армией, как шута приглашать будете? Ничего не перепутали? — настроение и так было хуже некуда. — Сколько у нас за ложный вызов принято по регламенту? Перечислите, пожалуйста, мне на карточку. Аривидерчи, – приподнял зад, затянутый в узкие штаны, демонстрируя нежелание участвовать в этом фарсе. — Одинцов! — как кнутом норовистого жеребца вдоль спины. — Сядьте. Вас никто не отпускал. — Итак, — генерал переключился на заказчика, — вы просили лучшего? Вот он и есть лучший. Могу вас уверить, что его нетрадиционная ориентация на его профессиональных навыках никак не отражается. Работает с душой, талантливо, подчас даже креативно, но всегда в рамках существующего законодательства, — не преминул подчеркнуть шеф. — Четко следует полученным инструкциям и обязательствам договора. Я вспомнил недавнюю вечеринку. Мерзкий комок с привкусом чужого семени подкатил к горлу. — Можно я подумаю еще? — не клюнул на провокацию клиент. — Думайте. Я пришел в свои выходные исключительно из уважения к тому человеку, что составил вам протекцию. Смотрите сами, что вам важнее: ваши принципы и амбиции, либо жизнь. Уверен, вы примете правильное решение. Генерал, заложив руки за спину, отвернулся к окну, всем своим видом демонстрируя незаинтересованность. Я разглядывал джампингиста. «Пятница. Тринадцатое. Сон, что ли, в руку? Что он там со мной делал? А я с ним? — почесал подбородок, пытаясь припомнить подробности совместного блуда. — Ничего так... Мне бы понравилось». Спортсмен, обойдя меня по касательной, подошел к генералу, встал с подветренной стороны, чтобы, не дай бог, от меня ему чего не надуло. — Понимаете, у меня определенный круг общения: невеста — фотомодель, соседи — приличные люди, папарацци, от которых вообще никуда. В конце концов, репутация, наработанная годами, которой я очень дорожу. Представляете, как это скажется на моем рейтинге? Вот ЭТО, — заказчик, прижавшись губами к генеральскому уху, показал в мою сторону глазами, содрогнувшись от отвращения, — в моем доме. Генерал оценивающе оббежал мою колоритную внешность глазами. Я фривольно растекся по креслу, демонстрируя глухоту, независимость, глубину мысли, в которую якобы ушел с головой, чтобы не мешать им шептаться, ну заодно и фигуру. Длинные ноги, широкие плечи, красивый переход от шеи к груди. Руки и губы. Пусть видит, от чего отказывается. Бледная, косно мыслящая немощь, зацикленная на своем идейном превосходстве натуралов над геями. — По-моему, лучше не придумаешь. Вы же сами сказали, что не хотите выпячивать наличие в доме постороннего объекта. Никому и в голову не придет, что боец Одинцов — ваш телохранитель, а не фанат из секс-меньшинств, помогающий вам по хозяйству и мотающийся за вами повсюду, как приклеенный. Фанаты — они же такие привязчивые. Звездун схватился за голову и взвыл, да так, что даже меня, такого толстокожего, проняло: — Да как вы не понимаете?! — Прекрасно все понимаю, не кричите. Поэтому и предложил именно его. Выглядит вполне безобидно. Работает — пальчики оближешь. Мы уставились на человека в погонах. Я с интересом. Спортсмен с ужасом. «Матерь Божья! Я не ослышался? Чьи он там пальчики облизнуть хочет?!» До генерала дошло, что он только что сморозил, но смутить его было сложно, тем более собственными оговорками, и, сделав вид, что так и надо, он продолжил активно дожимать клиента: — Или берите что дают, или идите к смежникам и давайте официальную заявку в ОМОН. Вокруг дома выставим караул, и пусть каждые полчаса сменяются. Вы сами просили одного универсала. То, что соответствует вашему запросу, перед вами, других, увы, не имеется. — Я же хотел, чтобы незаметно было. Какие менты? Какой ОМОН? Может, вы ещё предложите взвод автоматчиков и БТР или… в соревнованиях не участвовать, — побледнев, выдавил он из себя, чуть не хлопнувшись в обморок от такой кощунственной перспективы. — Это же честь страны. Президент меня не простит, — и тоскливо: — Я думал, у вас женщины есть... — За женщину он тоже может. Раньше такого количества ляпов я за генералом не замечал. Удивленно посмотрел на отца — круги под глазами, седины вроде прибавилось, или это свет так падает: «Здоров ли?». Тот покраснел, быстро глянул в сторону окучиваемого объекта, но клиент, кажется, даже не услышал последнюю фразу, настолько был расстроен. — Соколов, не морочьте мне голову, определитесь, потом приходите. Одинцов, свободен. Извини, сынок, что побеспокоил. Иди отдыхай, тебя завтра, — он назвал имя известного олигарха, — приглашает. Я пожал плечами и пошел к выходу. Не торопясь. Прекрасно понимая, что сейчас и начнется самое интересное. Генералу хотелось сбыть меня с рук настолько сильно, что он из кожи вон лез, пуляясь известными именами направо и налево. Я-то знал эту манеру и то, что его предки купцами были, вот и перло это нереализованное торгашество изо всех щелей в надежде хоть как-то проявить себя. Правда, чего греха таить, для нашего отдела очень даже полезное качество оказалось. Генерал так распиарить мог на кураже, что даже такой специфичный «товар», как я, подолгу без дела не засиживался. Спиной почувствовал отчаянный взгляд, с трудом сдерживаемую панику. — Если Вы за него ручаетесь... — и как с трамплина без лыж: — Ладно. Я беру его. Удар молотка, как на аукционе, или это стук его сердца, а может, моего? Продано! Я замер в дверях. Даже не оборачиваясь, знал, как улыбается в этот момент мой непосредственный начальник — с превосходством охотника, завалившего крупную дичь. У Соколова не было шансов. Представляю, сколько шеф сейчас сдерет с бедолаги. Ну да, конечно, за мной же олигархи в очередь на год вперед выстраиваются. Хотя на моей памяти больше богема западала. И, по-моему, не столько на мои навыки как телохранителя, как на другие. Я им и красивый фон, и игрушка, и подстилка. Спортсменов у меня точно не было. Ни разу. Этот первый. Да еще и брезгливый такой. Пидоров он не любит. Фу-ты, ну-ты. Я ему предложения пока не делал. Развернулся и возвратился в кабинет обсуждать план перемещения в его жилище. Контракт был подписан, аванс нехилой такой пачкой перекочевал из кейса в сейф. Я только хмыкнул. Сейчас начнется посвящение клиента в то, во что он вляпался по собственной инициативе. Чем больше говорил генерал, тем больше зеленел мой наниматель. — Я... Я не могу пустить его в мою спальню! Даже не предлагайте! — не выдержав, сорвался Соколов на обиженный фальцет. — А как он вас охранять будет? — полюбопытствовал генерал. — Из-за двери, что ли? Как вы это представляете? — Не знаю. У меня никогда телохранителей не было. Тем более, таких. А если кто увидит? Вы не представляете, что будет! Он что, не может в другой комнате, что ли, находиться? Или во дворе. Во дворе даже лучше. — На лавочке? Спортсмен поперхнулся: — Почему на лавочке? Там будка для охраны есть. Я вот и карту местности принес, — он протянул план участка. — Вот тут дом, а тут пост, — ткнул он пальцем в два находящихся на значительном расстоянии друг от друга объекта. — Вам, вроде, телохранитель нужен? Или сторож? Может, я что-то не так понял? У вас территория в тридцать пять соток. Он пока добежит, спасать уже некого будет. Клиент стушевался: — Я не хочу, чтобы меня убили, и я не хочу, чтобы он был рядом. У генерала и у меня вытянулись лица. Мысли, думаю, у нас были тоже одинаковые. — Телохранитель — это тот, кто постоянно при вас. Он получает такие гонорары не только потому, что он хорошо дерется и быстро стреляет, а еще и потому что он ОБЯЗАН тебя своим телом прикрыть, — генерал постарался быть предельно доходчивым и не сорваться на грубость. — Вы поняли? Не потому что ему так ХОЧЕТСЯ, а потому что ВЫ только что заплатили за эту услугу. — За что я заплатил? — вытаращил глаза лыжник. — За то, чтобы он лег на меня?! Вы... Вы в своем уме? Генерал схватился за сердце, но аванс возвращать и не подумал. Кинул на стол файл: — Ознакомьтесь с тем, что вы имеете право требовать от нанятого. И то, что он обязан делать, и за невыполнение каких пунктов ему полагается увольнение с позором и такой характеристикой, с которой и дворы мести не возьмут. И при каких обстоятельствах вам полагается замена за счет Компании. Соколов, проявив живейший интерес, схватил листы. Его мысли отчетливо пропечатывались у него на лбу — найти лазейку, по которой он сможет избавиться от меня, а, если повезет, то и избавить от меня общество, ограничив мою деятельность службой в ассенизаторах. В мечтах своих он здорово обломался. Не повезло бедолаге. За исключением срока окончания контракта, избавиться от меня можно было только в двух случаях: в первом — смерть бодигарда, то бишь моя; во втором — причинение существенного вреда здоровью клиента, который телохранитель не смог предотвратить. Соколов нахмурился, но признавать свою идею нежизнеспособной не спешил, принявшись дальше детально изучать документ, не теряя надежду откопать хоть что-нибудь стоящее. Чемпион за свои права готов был бороться до последнего, но увы... Чем дольше он читал, тем больше менялся в лице, становясь то пепельным, то пурпурным, то серо-буро-малиновым. Мы с генералом, затаив дыхание, следили за этой сменой красок и мимики, боясь спугнуть такую живейшую иллюстрацию к моим должностным обязанностям. Где-то в середине текста его начало потряхивать. И уже не оттого, что его могли подстерегать за углом и строить козни какие-то мифические опасности, а оттого, что шансов отвертеться от моего тесного присутствия у него не было. Меня он боялся не меньше, чем тех, кто, по его словам, за ним охотился. В какой-то момент мне показалось, что даже больше. Дочитав, он провел руками по лицу. — Это невыносимо. — Вы договор внимательно изучили? — внес свою лепту генерал, подустав от чужой неопределенности, — при отказе сумма задатка не возвращается. Можете отказаться. Никто вас не неволит. Тот, кому рукоплескали стадионы мира за смелось, выдержку и профессионализм, обреченно посмотрел пустыми глазами на того, кто загнал его в этот капкан. — Ему обязательно быть в одной постели со мной? — Да! — рявкнул я, горя желанием отыграться за пренебрежительное отношение к сексуальным меньшинствам. — Нет! — решил не усугублять ситуацию генерал. Мы с торговцем живым товаром переглянулись, недовольные друг другом и несогласованностью действий. Я обиженно нахохлился, так как уже представил в подробностях, как буду развлекать себя по ночам, а генерал вот как-то нескладно решил мне подпортить службу. Спортсмен перевел растерянный взгляд с него на меня. — У меня спальня практически в тридцать метров. Может, он там на диване поспит? — попытался Соколов разобраться в противоречивой информации, демонстративно пододвигаясь ближе к источнику своего спасения. Генерал кивнул, показав мне из-за спины кулак. Я пожал плечами: «Не очень-то и хотелось». — Если только диван будет стоять недалеко от кровати. А то в случае опасности я вас прикрыть не успею, — автоматически включился профессионализм. — Чем? Чем… прикрыть? — клиент все никак не желал смириться с очевидным. — Собой, естественно, как и полагается по условиям контракта, который мы не далее как полчаса назад все и подписали, — продолжил я, приближаясь к нему, прекрасно помня из курса по психологии, что от душевнобольных склеротиков рекомендуется держаться подальше, но раз так Судьбе было угодно, что он мой наниматель, надо заслужить его доверие, успокоить и в открытую не провоцировать. При отце, по крайней мере. Успею еще. Покупатель залился краской от корней волос до, кажется, пяток и шагнул назад, попытавшись тем самым увеличить между нами расстояние. Его язык непроизвольно прошелся по губам — сладкая черешенка, созревшая, манящая, чуть прикоснись — и брызнет соком, успевай только слизывать. Я с трудом заставил себя отвести глаза. Собственное отражение в оконном стекле, усмехнувшись скабрезно, объяснило мне, с чего его так колбасит. Волосы своевольной волной а-ля Мариус Хордик. Свободный джемпер красивого серо-розового оттенка с глубоким воротом на голое мускулистое тело, небрежно обнажающий часть плеча и груди чуть ли не по сосок с кольцом, узкие кожаные штаны, стреноживающие самую буйную фантазию, рокерские примочки на шее, кроссовки фирмы Nike air mag — щедрый подарок моего... Блин! Ненавижу! Артурчика. Теперь уже не моего. Ну и хрен с ним. И мои руки… Моя гордость: ухоженные длинные пальцы пианиста с толстым металлическим браслетом Ed Hardy на левом запястье. Мда. Не телохранитель, а яркая реклама гей-парадов. Разве что транспаранта «Вливайтесь в наши ряды» не хватало. И чего я не подумал, что папа тут может быть не один? Решил, что в очередной раз песочить позвал, чтобы мама не расстраивалась, поэтому и не дома. Он же через дорогу от Управы живет. День какой-то… Ну да, пятница тринадцатое. Да еще и сон этот. Вспомнил, как я, перед тем как трахнуть лыжника, ловил сокола. Поймал. Подержал в руках, почувствовал, как бьется сердце, и отпустил. Чуть примяв крыло. Потом зачем-то поймал опять, помяв уже конкретно, и опять отпустил. Пронзительно-голубое небо и птица эта с распахнутым клювом, которая после меня дня два не сможет подняться. Красивая птица, ловчая, гордая. А тут я… у него на пути. Не оправится — значит не жилец, ночью его сожрут волки или лисы. Он же маленький, даром что когти и клюв. Защитить — вспышкой в прокачанном психоаналитиками мозгу. Протянул к нему руки и отпрянул — в огромных карих глазах ужас и отвращение. Или это ужас в глазах клиента, когда он понял, на что подписался? Гвоздем по стеклу. «Да пошел он! Мне плевать на его чувства, так же, как и ему на мои. Это всего лишь работа. Он видел, что берет. Я не серийная разработка. Неординарный товар. Я лучший. Да ему вообще повезло, что я свободен был, — подобным образом пытался утешить я себя, видя неприязнь и смятение в чужих глазах. — Я, бля, жизнью своей ради него рисковать буду, ради него, а он... а этот... Чистоплюй!». Накатило и отчаяние от подлости и предательства Артурчика, и очередной звездун, свалившийся на мою бедовую голову, правда, не со сцены, а со спортивного Олимпа. И день не задался, и сон этот... Чемпион мира по прыжкам на лыжах с трамплина, который платит за то, чтобы дожить до следующего состязания. Щедро платит. Грех мне жаловаться. Месяц... Месяц я выдержу. А потом? Может, этот гребаный пидор Артур все же опомнится? А ведь как хорошо-то с ним было. Ходили слухи, что он бывшая проститутка, просто дал удачно. Вроде как один небезызвестный криминальный товарищ с тщательно скрываемой неправильной ориентацией его облагодетельствовал и раскрутил, а Артурчик, когда отношения стали накаляться и обиженный папик потребовал возвращения вложенного, его подставил по тяжелой его же подельникам. Подельники, разобравшись с авторитетом, переключились на глупого мальчишку, оставшегося без «крыши». Кто-то ему посоветовал наше агентство. И это были еще одни мои грабли. Наркотики, деньги, рок-н-ролл, постоянное выяснение отношений и непросыхающее блядство. Но это было потом. А в начале — он такой красивый и несчастный, и я такой мужественный, и как на грех, абсолютно свободный. И эта голубая до мозга костей присоска, только глянув, вцепилась в меня, как пиранья, в тот же вечер уложив к себе в постель. К слову сказать, я и не думал сопротивляться. Да, горячий был перец. Сосаться мы начали через десять минут после подписания контракта. Вышли из Управы, сели в его лимузин, опустили перегородку, отделяющую нас от водителя, и понеслась. Из приятных воспоминаний вывел меня голос отца. — Одинцов, ты завтра приступаешь к работе. Соколов, до его прихода ни шагу из дома. — Да, конечно, я понимаю. Я еще хотел попросить... — Говорите, — подбодрил его генерал. — Не мог бы он, — клиент так и не решился обратиться ко мне напрямую, — не так вызывающе одеться? — Мог бы, — подобрел я, расчувствовавшись под воздействием событий прошлого, навеянных отцовским кабинетом. — Нет, — отрезал, как отрубил одновременно со мной генерал. — Почему? — это мы сказали с клиентом хором. Я — с удивлением, он — с возмущением. — Потому! Ему будет проще вас охранять, и вопросов ни у кого не возникнет, что он делает в вашей спальне. Клиент готов был упасть в обморок — так стремительно он побледнел, снова вспомнив про неприятный аспект нашего сотрудничества. — Водички? — протянул я ему стакан, позаимствованный с генеральского стола. Его горячие пальцы, мазнув по стеклу, задели мои. Я поднял на него глаза. Меня в жизни так еще никто не боялся. Чемпион мира по прыжкам с трамплина. «... взмывающий ввысь над пришедшими поддержать своего любимца... презрев силу притяжения... двести пятьдесят метров фантастического полета!» — голос спортивного комментатора, захлебывающийся от восторга. «Falke!» — вот что скандировала беснующая толпа на стадионе, ведущем трансляцию из Закопане в ночь с двенадцатого на тринадцатое, когда я держал в руках птицу, слушая, как колотится ее сердце о мои ладони. Когда я во сне прижимал к себе это гибкое, нереальное чудо, чувствуя затопившую меня нежность и странное желание отдать за него жизнь. Сокол... как же тебя так угораздило...