Лох

Генерал напоследок попрощался, я лишь сдержанно кивнул. Клиент вышел, бросив от порога безликое «До свидания». Ситуация напрягала — такого у меня еще не было. — Нафига ты меня ему всучил? — спросил я у отца, едва за спортсменом закрылась дверь. — Он же писаться от страху будет при моем приближении. Мне ему что подгузники менять или самому убить, чтобы не мучился? Тот равнодушно пожал плечами: — Меньше шляться будет. Пусть дома сидит. И ты заодно с ним. — Домашний арест? Меня-то за что?! Генерал сунул мне под нос компрометирующую запись на айфоне. Слава Богу, это была не позавчерашняя вечеринка. — Ну ничего так. Фотогенично. Не к чему придраться: волосы в порядке, фигура на зависть. Чем ты недоволен? Артурян в моих объятиях смотрелся хрупкой статуэткой. Нереально красивой и до невозможности желанной. До сухости во рту и испарины на висках. Видео было постановочным — ему приспичило сделать клип под одну из своих фонограмм и предложить его гей-сообществу в Германии. Откровенное порно было вырезано, а прошедшее цензуру смотрелось хоть и провокационно, но не пошло. Интригующе, я бы сказал, на грани фола. Такая шаткая балансировка между «нельзя» и «а что, если…». — Идиот! — командный голос встряхнул меня, как щенка, отрывая от сладких воспоминаний и призывая вернуться в действительность. «Нет в моей жизни больше Артуряна. И меня тоже нет. И вечеринка эта месячной давности, и клуб этот более чем пуританский, и не было там ни оргий, ни извращений по тяжелой. Только я и он. В масках и черной коже. Еще присутствовал гитарист из его труппы, обычно наш третий, в этот раз за оператора. Но не говорить же это отцу — фиг поймет». — Че ты паришься? Никто не узнает, что это я. — Ты думаешь, мне от этого легче? — распалился генерал. — Дожил! Сын — порно-звезда блин! Короче, Одинцов, тебе Соколов вместо лекарства. Насильственно-принудительного. Он спортсмен, лютый гомофоб, с невестой и культивированной брезгливостью. У тебя прекрасная возможность вылечиться от своей пагубной страсти за месяц, на который тебя «сняли». Если за это время не отдуплишься, так и знай: сошлю на Камчатку к оленеводам. Будешь там их под северным сиянием… своей «харизмой» очаровывать. Если любитель отыщется. Разговор окончен! «Что воля, что неволя. Теперь без разницы, — я безразлично пожал плечами. — Камчатка так Камчатка. Соколов так Соколов. Вряд ли мне будет хуже, чем сейчас». В бессмысленный спор вступать не стал, попрощался и поехал к себе домой. Но в дороге видел не светофоры и помехи, а губы Артурянчика откровенно чувственные, глаза насмешливые сквозь частокол стрельчатых ресниц, его руки кольцом на моей шее. В ушах звучало тягучее, как патока: «Се-е-е-е-ерж, а ты меня лю?.. — Лю». И, чуть не размазавшись по стене, размалеванной граффити, трехэтажно выматерился: «Пошел ты в жо!..». Резко развернулся и погнал в клуб, который для меня был приватно открыт круглосуточно. Вернувшись в квартиру под утро, вынес на помойку собранный накануне хлам, пощадив только плакат в спальне с дарственной надписью. Он позволял надеяться на то, что все в этой жизни возможно. Улегся в постель, включил канал спортивных новостей, поставил рядом ноутбук, вбил в поисковики данные клиента. Через сорок минут чуть не свернул челюсть от скуки. «Тоскливее разве что в монастыре. Сплошные спортивные достижения. Без допинга, эпатажа и грязных подробностей личной жизни. Самое «выдающееся» — постоянная путаница в фамилии, то Сокалов, то Соколов. Вот же страна двоечников. Может, и правда на Камчатку?» — с этой мыслью я выставил таймер на айфоне и уснул, понимая всю безнадежность своего положения. Соскочил с постели ровно через два часа. За пять минут до проникновенного «…хочешь, я убью соседей, что мешают спать». Хмурое небо. Херовое состояние. Телохранитель, влюбленный в кумира миллионов. БЫВШИЙ телохранитель — поправил я себя, чистя зубы и разгуливая голым по квартире с зубной щеткой во рту и телефоном в руке. Просматривая голосовые сообщения, непонятно на что надеясь — а вдруг, да и… и прикладывая галстуки к рубашке на плечиках. Это только в фильме все хорошо закончилось, а мне ему даже жизнь спасать не пришлось. А может, и не от кого было? Вероятно, это все умело выстроенная пиар-кампания для слабоумных, что слепо верят сплетням и слухам и зачитывают желтую прессу по дыр? Возможно, он так интерес к своей персоне подогревал, а я у него был для проформы, точнее, для имиджа, как интригующая заставка между его выступлениями? Сотка полетела на постель. Быстро завершил туалет, оделся в строгий костюм, сшитый по спецзаказу, чтобы не выпирала кобура, собрал волосы в хвост. Часы, очки, туфли. Все, как положено. На работу иду, а не на траходром яйца катать. БМВ сорвался с места. Черный и мрачный. Как моя жизнь. Под стать моему настроению сегодня. Ровно в 9.00 я был на месте. Ослепительно сверкнул зубами. Протянул удостоверение в окошко охранника. Наметанным глазом отметил забор каменный и легко преодолимый, отсутствие камер по периметру, вяло зевающего сторожа — иначе и не назовешь того, кто встретил меня, не особо заботясь о безопасности как своей, так и хозяина. «Херово. Рассчитывать не на кого. Если Соколова действительно заказали, то сделать его — раз плюнуть. Вопрос только, кто и зачем? Конкуренты? Не вариант. Деньги? Такого припугни, он сам все отдаст и заявлять никуда не станет, постесняется. Медали и кубки? Сейчас только идиот может думать, что раз золотая, значит, там слиток, фигня это все — серебро 925 пробы, золота там разве что на покрытие. От силы ее цена с рук — долларов двести, и то если любитель найдется. За такое никто грех на душу брать не будет. Я ему не для пиара, это однозначно, он был так напуган, что потребовал лучшего, без возражений заплатив заломленную отцом цену, при этом ничего толком не сказав. Но он наверняка что-то знает или догадывается. Почему только молчит? Придется пытать, пока не расколется», — облизнулся я плотоядно, вспомнив его губы, усаживаясь в машину. Охранник, закончив изучать мои документы, возвратил мне их в окно, открыл ворота, махнул в сторону особняка и высокой красавицы, прогуливающейся по дорожке. «Ну здравствуй, Азкабан. Посмотрим, у кого психика окажется крепче». Я загнал машину под навес. Пока шел к спешащей мне навстречу, невольно отметил Лореаль Экселенс оттенок 8.1 на натуральной блондинистости, свежее лицо, ненавязчиво отретушированное той же Лореалью, татуаж на пухлых от силикона губах, набитую родинку «а-ля Синди Кроуфорд», линзы фиалкового цвета, наращенные ресницы нереальной длины. Разумеется, высокую грудь и тонюсенькую талию. Она смотрела на меня с дикой смесью замешательства, любопытства и… едва прикрытого цинизма. Уже прищелкивая в своем мозгу, а что она с этого будет иметь. Соколов наверняка сказал, что я гей, и сейчас она не могла решить, как со мной себя вести. На то, что она себе нафантазировала, я походил мало — это большими буквами читалось в ее ненастоящих глазах. Улыбнулся — как это предсказуемо: и эти взгляды, и это удивление. В лучших традиция русских офицеров поклонился, взял в руку ее ладонь, чуть прикоснулся губами к тыльной стороне: — Разрешите представиться — Сергей Одинцов. Надеюсь, супруг, — намеренно обозначил вслух ее статус для нас обоих, — вас предупредил о моем приезде. — Да… Он сказал, — чуть слышное контральто. Взмах ресниц. — Соколов мне не муж. Я еще не решила… «Боже, как «мило». Она «не решила». Уверен, что эта пиявка сиськастая…» — Юля, ты с кем? Дверь открылась. Я, она и ее рука, которую я так и не выпустил из своей. У спортсмена сделалось такое лицо, словно он стал свидетелем нашествия инопланетян. «Не ожидал, да, что я твою бабу клеить буду?». — Юля? Очень приятно, — выпустил я ее пальцы из своих и, не сдерживая больше мстительного желания позлить нанимателя, откровенно прошелся по ее фигуре взглядом. Мог бы и схлопотать по наглой физиороже, но она почему-то предпочла сделать вид, что ее это волнует мало. «Умная, может, она не натуральная блондинка? Но брови-то светлые», — размышлял я над самым главным вопросом, заходя за ними в дом, разглядывая спины этих совершенно неподходящих, с моей точки зрения, друг другу субъектов. Противоположности притягиваются, или тут что-то другое? Соколов, идущий первым, зябко повел плечами. Юля обернулась. Пухлая губа предательски дрогнула, острый кончик языка обвел контур. «Не, блондинка, — успокоился я. — Натуральная. Ее ведь наверняка просветили, что я гей. Не би. Строить мне глазки бесполезно, меня это не прикалывает». Обошел дом, убедился, что в спальне у клиента стоит диван, что мне там есть место, и подумал о том, что мы там будем делать втроем. Представил: Соколов, его невеста и Я. «Бр-р-р-р-р! Содом и Гоморра. Какого хрена я на это подписался?! Они, значит, сексом будут заниматься, а я, выходит, дрочкой, на них глядючи? Спасибо тебе большое, папа», — вспомнил добрым словом того, кто мне все это устроил. — Андрей, предлагаю пройти на кухню, выпить кофе и обсудить планы на сегодня и завтра. Соколов молча кивнул и прибавил шагу. Подозреваю, он собирался взять реванш и нагадить мне в чашку, а иначе с чего бы такая прыть? «Пожалуй, я не рискну заказывать капучино», — подумал я с опозданием о том, что он может оказаться мстительным и не понять мой специфический юмор. Вот пусть только плюнет! Остановился у привлекшей мое внимание картины. — Это что, никому не известное полотно Малевича? — решил я блеснуть эрудицией. — Нет. Это Соколов упражнялся в остроумии, — подошла ко мне Юля. — Вы уверены, что это не «Черный многоугольник»? — не собирался я так просто сдавать позиции. — Это «Душа человека — потемки». Помните, еще Фрейд сказал: «Чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри». Она интригующе замолчала. Ее грудь поднималась и опускалась в одном ритме с моим дыханием. Размышляя о том, что бы ее слова могли значить, я пошел в ту сторону, куда скрылся пару минут назад Соколов, Юля, профессионально подстроившись, ступала рядом. Практически не слышно на двадцатисантиметровых стилетах. Пахло от нее одуряюще. Химерой с Чернобыльской АЭС. Блондинка с силиконовой грудью, умеющая так двигаться, тянула не просто на разрядницу по карате, тут «читался» как минимум спецкурс ГРУ. — Юля? — одними губами, боясь ненароком спугнуть. Едва ли она это сделала умышленно. Девушка повернула голову в мою сторону. В глазах отразился свет. И смех. Никаких линз, они были настоящими. Живыми, теплыми и обольстительно-прекрасными. — Юля… Тонкий палец, унизанный кольцами, мелькнул у губ. «Черт… Это охрана, или от нее и надо охранять? Зачем тогда тут я? Кто такая она? Может, Соколов перестраховался и нанял смежника, ведь он же сразу говорил, что рассчитывал на женщину-телохранителя. А где тогда невеста-модель? Что тут вообще происходит?» Мы зашли в кухню. Изящно присев, девушка потянулась через весь стол за апельсином, демонстрируя эротичные формы и свое нежелание общаться со мной при свидетелях. — Кофе с молоком или черный? Я глянул на навороченный агрегат, и совершенно забыв о своих страхах по поводу излишков пены, озадаченный странной девушкой и не менее странной картиной, попросил у хозяина латте. Аппарат загудел, Соколов, стоящий ко мне спиной, обернулся и аккуратно поставил на стол чашку. Уши у него горели. Я не выпал в осадок и не сделал ему комплимент, хотя такого я еще не видел ни разу. На американо сердечки я и сам рисую с полплевка, но чтобы на латте, да еще и портрет... Да еще и мой собственный. Поблагодарил, прикоснулся губами к тонкому фаянсу, и черт меня дернул посмотреть в это время на него. В глазах у нанимателя была боль. Такая пронзительная, что я тут же понял — чашку жалко. Ну да, я же гей, а это заразно, посуда дорогая, ее вряд ли отмоешь, придется выбросить, чтобы не зачмориться. «Чистоплюй! Да что он себе возомнил? Тоже мне мужик! Плечи узкие, жопа маленькая, ноги, как ходули, тьфу, смотреть не на что!» Подождал, когда налив себе, он устроился за столом, пересел к нему ближе, отвечая на удивленный взгляд стандартной фразой о работе и обязательствах. Дождался, когда он отвернулся, и быстро передвинул свою чашку ему под руку — Соколов ее, разумеется, задел, что и следовало ожидать. Лужа растеклась по столу, несколько капель попали на его светлые брюки. — Простите. Я такой неловкий. Ваш кофе… Юля, ты не могла бы… — Конечно, милый, не беспокойся, я поухаживаю за твоим «пиджаком». Жертва моего мстительного характера поспешно ретировалась из кухни, вытирая испачканные штаны прихваченным рушником. Я фыркнул — Юлька меня не выдала, и это польстило. Смех в пространстве разлился серебристым колокольчиком. — Не думала, что с тобой будет так весело, Одинцов. Давай дружить, — узкая ладонь скользнула мне в руку. Крепкое, не девичье рукопожатие. — Апельсиновый фреш? — С удовольствием. Я всегда открыт для новых отношений. Рассказывай. — О чем? — веселые бесенята в глазах. В руках острый нож и цитрусы. — Обо всем. Можешь начать с себя, — взял протянутый мне высокий бокал, пригубил. Она кокетливо хлопнула ресницами. — Про меня не интересно. У меня все на лбу написано. Лимита. Шлюха. Охотница за деньгами и богатыми мужиками. Прожженная стерва, силиконовая от ногтей на пальцах до ягодичных мышц, ненастоящая от наращенных волос до липовой биографии. И отец мой не профессор, и мать у меня не балерина, — насмешливо закушенная острыми зубками нижняя губа. — Ты же и сам все знаешь. Знал, уже тогда когда только увидел меня. Она потянула меня за галстук. Ее груди призывно колыхнулись. Будь я гетеросексуалом, я бы… Мои ладони прошлись по ее бедрам. — Тут ты мне соврала, задница у тебя самая настоящая, не знаю, что там с родителями, но среднеприходской школы, как ты мне грузишь, у тебя и в помине не было, разве что на картинке показали, когда под Соколова подкладывали. Идеал его женщины — осовремененная «Бесприданница»? Вот же дурень. Ты не шлюха, во всяком случае, не штатная подстилка, не наворачивай. Разведка? И где наследил этот перевертыш, что день и ночь под твоим неусыпным контролем, «невеста»? Наркокурьер? Торговля оружием? Терроризм? Политика? С его идеальной биографией это самое то. Угадал? Если так, то можешь не отвечать, я к делам международников и близко не сунусь. Я сошка мелкая. Педерастическая. Мне бы месяц, за который мне заплатили, продержаться, и адью. Своими умозаключениями я ее не смутил, но и ситуацию не прояснил. Юлька отмалчивалась, скалила зубы и третировала мои пуговицы, нагло пытаясь забраться под рубашку. «Вот же неуемная зараза. И ничем ее не проймешь, разве что…». Мысль поиграть в Джеймс Бонда возникла стихийно. Поймал ее ладони, скрутил за спину руки, прижал к своей груди гибкое тело. Она откинула голову мне на плечо. Зашептала страстно, то и дело проводя языком по губам: — Сережка, Сереженька, ты не представляешь, как я соскучилась по нормальной жизни. Мерзко мне с ним. Подыхаю. Каждый раз боюсь, что не выдержу и сорвусь, наговорю лишнего. Ты как глоток родниковой воды, чумовой, веселый, жаль, что гей. А может, попробуем? Голос с придыханием. Ты ее в дверь, а она в окно. Профессионалка. По актерскому мастерству наверняка автоматом оценки получала. И чего мне в самом деле бабы не нравятся? — Боюсь, не встанет. — А ты не бойся. Ты мне доверься. Шепот ядовитой змейкой в мозг. Ни один мужик бы не устоял. Только я вот не совсем мужик. Подумал об Артуряне. — Ух ты! Какой он у тебя… Откровенно потерлась о выпуклость задницей: — А говорил, не встанет. Кажется, она удивилась не меньше моего. — Свершилось Чудо! Ты меня избавила от пристрастий к собственному полу, теперь в благодарность, как порядочный мужчина, я обязан на тебе жениться, — стянул с мизинца любимый перстень, который, подъезжая к дому клиента, я перевернул внутрь, дабы он не выбивался из общего стиля сотрудника при исполнении, грохнулся перед ней на одно колено: — Руку и сердце, мадмуазель. Появилось ощущение, что в Юльку угодила шаровая молния. Шок. Растерянность. Буквально пару секунд ее зрачок закрывал всю радужную оболочку. Она непроизвольно отшатнулась. Ужас, сменившийся отчаянием. Что за хрень? Эта-то чего боится? Думает, что я ее правда замуж зову? Задание, Соколов, я весь рельефно накачанный — тяжесть выбора, не иначе. Встал с колен: — Не шугайся ты так, красна девица, пошутил я, — вернул перстень на место. — Не положено мне жениться. Она отошла к окну, нервно поправили разметавшиеся пряди: — С чего бы это? — голос уже не был таким насмешливым, как в начале. Девочка больше не стебалась, девочка усиленно шевелила мозгами. — С того. У меня отец криминальный авторитет. — Уверен, что не генерал? — вернулось к ней давешнее хорошее настроение стремительнее, чем смена погоды в межсезонье. «Оп-пачки. Много она, однако, обо мне знает. Подозреваю, что куда больше клиента». — Генерал меня усыновил, чтобы жизнь сохранить, — принялся я выкручиваться, пытаясь вспомнить, что же ее так напугало и в какой именно момент. Сообразил, проанализировал и продолжил более уверенно: — Политика, сама понимаешь, дело такое. Сегодня мы вам поможем, завтра вы нам жопу прикроете. Этим и живем. «Восток — дело тонкое, Петруха». Она покрутила головой, наматывая полученные «ценные» сведения на ус. Расслабилась и стала похожа на ту, кем и являлась — наивную девчонку, начитавшуюся детективов и пропагандистских лозунгов. «Девушка из деревни уйти может, а вот деревня из девушки…» Усмехнулся — я тебе, Детский Сад, сейчас такой лапши для пользы дела навешаю, только успевай стряхивать. Уж что-что, а сочинять я умел. — Мне с самого начала показалось, что не простой ты телохранитель и не случайность тебя сюда занесла, больно рожа наглая и уверенная. Только понять не могла, чего ты на Соколова так не ласково зыркаешь. А он терпит. И колечко это фамильное, что ты внутрь ладони носишь, точь-в-точь, как у Андрюшки в сейфе, — она тяжело вздохнула, — раз у вас батя один, то конечно, тебе за ним и присматривать, или… — она все-таки высказала то, что ей не давало покоя: — … ты конкурент на престол? Отважно, как в дуло пистолета, посмотрела в мои бесстыжие глаза. Я даже не моргнул. В гляделки мне еще с лицея не было равных. — К.. — хотел спросить, кто батя–то у нас, но понял, что я-то вроде как обязан и сам это знать, шлепнул себя по губам. — Карамба! Андрюха?! — мы вылетели их кухни, наперебой высвистывая клиента. Жопой чую, не миновать мне Камчатки. Северные олени, белые медведи, тюлени. Песцы. Пожалуй, я с «собачек» начну. Юлька уверенно неслась по коридору, я — за ней. Сталкиваясь и пихаясь, заскочили в спальню и замерли на пороге. Сменив запачканные брюки на чистые, на краешке кровати трогательно спал мальчик. Именно так я бы и подумал, не ознакомившись предварительно с его паспортными данными. — Не скажешь, что ему за тридцатник, выглядит, как мой ровесник. — Вот и я о том же. Вы совершенно разные. Надо же, как природа учудила. Тебе все, ему ничего. Он совсем не похож на своего отца. Плоскодонка. — Неправда, — обиделся я за «родственника». — Он чемпион. Нарастет еще. Походит в зал с мое, покачается и нарастет, — с чего-то принялся я утешать то ли ее, то ли себя, то ли сладко сопящего на сложенных лодочкой ладонях парня. — «Конкурент на престол»? Он старше меня. Выходит, я должен его не охранять, а… — Юльке эта мысль пришла значительно раньше, чем мне. Она кивала головой в такт моим словам, а в глазах читалось «не лепи горбатого». — Одинцов, раз ты не побоялся сюда заявиться и перстень мне продемонстрировать, значит, дела Андрюхи совсем плохи. Я же не дура — дважды два сложить могу. Принимать решения она умела быстро. — Давай так, я тебе помогу, а ты мне. Тебе корона, а ты мне дашь возможность уйти с тем, что я из дома захвачу? Я жить хочу, мне ваши разборки до фени. Мои мне ничего про тебя не сказали. Следовательно, я им ничего не должна. Единственное… — она медлила, я ждал. — Он… Может, можно как-то так устроить… У этой прожженной суки было какое-то подобие сердца. Редкое явление в нашей среде. Я серьезно кивнул. Блефовать так блефовать. Работаем! Я в теме. Мир делим. Наследника смещаем. Смежника перевербовываем и получаем внеочередное звание после удачно завершенной операции. Президент пожмет мне руку, и отцу больше в голову не придет пугать меня Камчаткой. Узнать бы еще, чья корона на кону. — Юля, успокойся. Я к власти не рвусь, но если подвернется случай, отпираться не стану. Твое руководство прекрасно знало, чей я сын, раз не сочло нужным поставить в известность, тут без вариантов — первый курс молодого бойца. Хорошо, что ты это понимаешь. Про цесаревича ничего обещать не могу, но тебе уйти дам, не беспокойся, но опять же, смотря, что захватить собираешься. — Ничего серьезного. Деньги, цацки, что он мне покупал. Может, шубу, — она растерянно улыбнулась мне, вживаясь в новую роль. — Мне придется скрываться, делать документы, да и жить на что-то надо, — пустила одинокую слезу по щеке «актриса». Я чуть сам не прослезился от умиления, насколько виртуозно она «переобувалась». У-у-у-у-у! Вот я кашу заварил! А вдруг она реально думает, что я тут по его душу? Вот же язык без костей. Будем выкручиваться. — По рукам. Только надо помозговать, как тебя из страны вывезти, чтобы и твои не просекли до срока, и мои ничего не заподозрили, — сказал, напустив на себя деловую серьезности. — Я младшенький. Мне даже время коронации знать не положено. А тебе я могу помочь. Вот те крест. Есть, вроде, вариант. Она недоверчиво посмотрела на меня — коронация через двадцать девять дней. «Встрял. Не успею соскочить. Одно хорошо: за это время ознакомлюсь с генеалогическим древом. Сомнительно мне что-то, что он сын мафиози. Но если Юлька не врет, то одного меня для охраны этой тушки будет явно недостаточно. О чем я вообще?! Текать надо!! Коронация! Конкуренты! Кровь рекой, и флаги из кишок по всему городу, и гирлянды из ушей и вырванных ноздрей, и простреленные пятки, и иглы под ногтями, и паяльники в задницах, и… пипец. Это мы уже проходили. По истории девяностых на занятиях по креативному мышлению, не из личного опыта, тьфу-тьфу. Мне ли отличнику не знать — не бывает бескровных революций. Не было еще такого прецедента. Эх, папа, папа. Куда же ты меня сунул? Домашний арест, говоришь, вряд ли при таком раскладе мы дома отсидимся. Разве что у него бункер есть на случай таких неприятностей».