Нарния или Англия?

      Сиэль совсем забыл, что скоро должен быть Хэллоуин. С этими жнецами, другими мирами и Аней он забылся, решил уже, что ничего не имеет значения, когда он так близок к своей цели.       Расслабился. Непростительно. Что на него нашло?..       Естественно, ни на какие мероприятия он бы и так не поехал. Но ему нужно подготовить что-то к празднованию в поселении, которым он управляет, и вдобавок порадовать Элизабет декорациями в поместье и какой-нибудь, хоть небольшой, но программой.       Совсем с этим не хотелось разбираться. Свалилось «счастье» ему на голову в самый неудачный момент.       Сиэль зарычал, взъерошивая свои волосы. Как же все эти празднования бессмысленны! Только отбирают и без того дефицитное время. Он мог бы уделить этот драгоценный ресурс чему-то другому. Конечно, он сам ничего придумывать ни за что бы не стал — повесит эту задачу на Себастьяна, но и его было бы полезнее занять другими делами. Кроме того, придётся теперь нянчить Элизабет — он, бесспорно, любит свою невесту, но прямо сейчас? Прямо сейчас он озабочен двумя другими женщинами — Беатрис и Аней. Где эта жница вообще разгуливает?       Целую неделю ему придётся успокаивать свою невесту. Непонятно из-за чего. И терпеть, как завещала Аня. Не то что бы она была безусловным авторитетом, но и у него сейчас не было никакого понятия о том, как вытащить из Элизабет информацию. И разбираться ему совсем не хотелось. Он и так по горло сыт своей жизнью!       От того, что он сейчас по десятому кругу начнет самому себе жаловаться на ситуацию, дело лучше не станет. С этой мыслью Сиэль открыл верхний ящик стола и выудил оттуда фотографию в попытке как-то отвлечься от мучившей его фрустрации.       Две Ани. Он всё гадал — почему она?.. почему не его родители? Не его брат?       Понятно, почему она смогла запасть ему в душу. Всё-таки за последние несколько месяцев он провёл с ней времени больше, чем с кем-либо — люди привыкают друг к другу.       Чего он бы очень не хотел. От понимания легче ему не становилось.       Аня знала о нём всё, о чём не знали все остальные, и даже успешно скрывала большую часть этих вещей, пока ей не становилось это невыгодным. Не обернула это против него, — и он думает, что это лишь потому, что ей не представилось выгодной ситуации, чтобы подставить его. Какие бы слащавые песни о том, что она хочет, чтобы он пожил подольше, она ни пела, с радостью толкнула бы его под поезд, если бы это означало, что она вернётся домой.       Дура? Нет, очень продуманная. Но слишком нервная, и от того порой кажется глупой. Неловкой.       К людям привязываться нельзя — они все предатели. Воткнут друг другу нож в спину. Воткнул бы Сиэль его Ане? Он не видит смысла даже думать о ситуациях, которые ему никогда не представятся выгодными. — Сиэль, — дверь резко открылась, — Сиэль, Сиэль, Сиэль...       Аня быстро засеменила к нему с гримасой ужаса: губы поджаты, глаза круглые и широко открытые, брови искривлены как будто в недоумении. Она снова была слишком сосредоточена на том, чтобы мять подол платья в своих руках, так что у Сиэля было время, чтобы спрятать фотографию обратно в ящик и тихо закрыть его, словно и не было в руках ничего.       Он не без досады отметил, что его больше не раздражает то, что она врывается без стука и с таким видом, будто на них полчище жнецов напало. А потом оказывается, что она просто хочет отведать каких-то русских «блинчиков».       Но вместо того, чтобы сказать что-нибудь в этот раз, она просто села за стол и уткнулась лицом в свои ладони. Сиэль ждал, пока она что-нибудь скажет. Но Аня всё молчала. Иногда она открывала лицо, будто собираясь ему что-нибудь сказать, но, взглянув на него, снова закрывалась.       Отодвинувшись к краю своего кресла на вытянутых руках, он не смог не закатить глаза. И всё же какое-то лёгкое беспокойство, норовящее в любую секунду вырваться из-под контроля, закрадывалось в его душу — Аня никогда не вела так себя. Никогда. Даже заметно сходя с ума, она хотя бы пыталась скрыть это от него.       Но у него была вторая версия происходящего, и она только усиливала внутренний зуд от тревоги: она просто заразилась от Элизабет. «Я не могу никому рассказать,» — да нет ничего, чего бы Сиэлю рассказать было нельзя, и чему он бы не поверил... У него дома живёт демон и девушка из другого мира! — Аня, — отозвался наконец он с плохо скрытым раздражением, — Ты мне расскажешь, что случилось?       Если в этом поместье два человека будут при всех заламывать руки и при этом молчать, как с запечатанными губами, у него кончится всякое терпение. Он точно испортит отношение либо со своей невестой, либо... с партнёршей.       Она отняла руки от лица и посмотрела на него почти виновато; шумно и глубоко вздохнула — и у него возникло ощущение, что она сейчас расскажет что-то, что меняет всё.       Но она только сказала: — Мне нужно к врачу. К моему врачу. В моём мире.       Сиэль нахмурился. Это ничего не объясняло. — Что случилось? — Мой организм работает не так, как надо! Не так, как должен работать у женщины — мне нужно объяснять, как именно он работает?       Это такая попытка смутить его? Она не сработала. Более того, он только сильнее начал раздражаться от того, что Аня тянет время. Что там такого может быть, что она не может просто взять да и сказать? Он скрестил руки на груди, откидываясь на спинку кресла. — Я бы хотел знать, из-за чего ты сейчас убиваешься. Может, это какая-то мелочь, а ты раздула из мухи слона.       Аня улыбнулась как-то не по-доброму. Как-то истерично, к тому же — улыбка у неё вышла кривая и ненормально широкая. — Мне кажется, тебе не понравится...       Сначала ему напомнили, что такое генетика (Аня уже объясняла ему, что это за наука, когда рассказывала об открытиях, произошедших за столетие). Потом о том, что такое клетки. Затем перешли к зачатию... Она рассказала, что такое яйцеклетка. И менструация.       Кровь. Каждый. Месяц.       Ему не понравилась эта информация. Он не уверен, что когда-нибудь снова посмотрит на женщин по-прежнему. — Ни разу за то время, что я здесь была! Это ненормально! — Аня в сердцах хлопнула рукой по столу. — На твоём месте я бы радовался, что мне не приходится это переживать... — пробормотал Сиэль, отводя от неё взгляд. Он так надеялся, что сейчас не красный. — Это здоровое состояние! И через какое-то время ты к этому привыкаешь!       Она была сейчас на взводе, и Сиэль чувствовал, что тоже заразился бы этим состоянием, если бы умел так делать. Однако он всё ещё не понимал, действительно ли всё так серьёзно, или она просто драматизирует. — И чем плохи наши врачи? Она посмотрела на него как на тупого. — Тем, что ничего не знают о женском здоровье.       Аня нервно забарабанила пальцами по столу. И снова — она нервничает как-то открыто: не тихо мнёт платье под столом, а стучит, отдавая ему в уши и заставляя его нервничать только больше. Он сам не понял, почему лицо только больше от этого осознания начало гореть. От того, что она стучит по столу сейчас, а могла бы не стучать.       Он терял нить повествования. — Зачем я вообще тебе рассказала...       Действительно, зачем? Он сейчас ничего не мог поделать с её проблемами. Не мог достать из-под земли врачей, опережающих своё время.       С другой стороны, винить Аню ему не хотелось. У него сердце чуть не схватывало от мысли о том, что она перестанет ему что-то рассказывать. Чем больше она ему доверяет, тем лучше. — Рассказала и рассказала, — отмахнулся он.       И снова вспомнилась та фотография в ящике. А он точно сейчас рационально поступает, а не из-за каких-то там чувств? Вдруг это на самом деле извращённое желание узнать, что у другого человека на уме — не чтобы обыграть его, а просто так, просто чтобы знать?       Аня смотрела на него виновато. — Нет, ты бы видел себя... Не надо было тебе рассказывать. Вам же ноги женские увидеть — ужасный разврат, а я тут тебе начала про женское здоровье говорить!       Да она хоть раз ловила его на том, чтобы он рассматривал её ноги в штанах (или в ночнушке) и смущался при этом?       Впрочем, её заблуждения ему играли только на руку. Пускай и раздражали своей неправильной интерпретацией его характера. Сиэль смущается голых ног и женской кровавой недели, точно так. — Да, ты просто ужасный человек.       Лицо у него в этот момент было абсолютно серьёзное, хотя, как ему казалось, сарказм был очевиден.       Теперь она уставилась на него тупым взглядом. — Что?       Не очевиден. — Ты успокоишься или нет? — Ну... Э... — Аня забегала глазами растерянно. Смотрела то на него, то на что-нибудь другое. — Мы скоро вернёмся в твой мир, там ты со всем разберёшься. В конце концов, ты несколько месяцев как-то прожила без этой крови и не умерла. Даже не занемогла. Думаю, ещё недельку или две ты продержишься.       Несколько секунд она просто смотрела на него, всё ещё своим озабоченным взглядом. Потом её лицо неуловимо изменилось, — но она успокаивалась, это было понятно. Плечи опустились, взгляд тоже. Она запустила руку себе в волосы. — Всего недельку... Так скоро...       Её голос стал тихим. Она встала, теперь будто бы подкошенная чем-то, и пошла обратно к двери. — Не забудь, что ты обещал Лиззи покататься на лодке.

***

      Элизабет краснела. Элизабет краснела, чесалась, — чесалась как-то остервенело, — и кожа у неё была совсем сухая. Естественно, я поинтересовалась, в чём дело. Только… — Я умираю! Бог наказал меня за всё мои грехи!       При этих словах у неё в считанные секунды покраснело теперь и лицо тоже, и она осела на пол, залившись слезами. Снова.       Я не понимаю, почему должна быть для неё нянькой. Это утомительно. Я бы предпочла пять часов занятий по французскому в день, чем столько же времени тратить на эмоционально нестабильного человека.       На секунду я сама себя захотела поругать: если бы моя кожа стала такой сухой и красной, я бы тоже очень испугалась. Но потом Элизабет взвыла, и мой мозг замолчал… ну не до такой степени же. Это просто раздражение. Раздражение кожи. Ну и моё личное тоже. — Элизабет, я уверена, это можно объяснить чем-то ещё. Давай подумаем. Может, ты съела что-то, что никогда раньше не ела.       Она только покачала головой, вытирая продолжающие течь слёзы. — Бог меня наказал. Я краснею… Я истекаю кровью…       Тут я уже и правда испугалась. Не уж то кожа до такой степени растрескалась? — Погоди, где ты истекаешь кровью? Покажи рану. Когда ты истекала? — Всё время! Из меня всё время течет кровь!       И она снова взвыла, как пёс на луну.       Моё сознание начало медленно проясняться… может, в этом и заключается проблема? Она чем-то заболела и думает, что ей никто не поможет? Только причём тут кара божья? А хотя, викторианцы… — Элизабет. Посмотри на меня.       Я села на пол рядом с ней. Она не реагировала. Я провела пальцем по её щеке, смахивая слезу, и тогда она посмотрела на меня. И плач сразу немного поутих, — только носом шмыгала.       Снова это сработало. Теперь всегда буду так делать. — Покажи, откуда она течёт. — Ты что! — она закрыла рот, глядя на меня полными ужаса глазами, — Не могу! Это неприлично! Она течёт оттуда, где всё должно быть чисто! Понимаешь? Меня наказал Госпо-о-о-одь…       На последнем слове у Элизабет задрожали губы, и она замолкла, но плакать заново не начала. Это было уже хорошо. У меня было немного тишины, чтобы подумать. — В смысле… где всё должно быть чисто? — я грузилась пару секунд, — ну… между ног, что ли?       Я не знала, что можно стать краснее красного. Элизабет мне это показала. И сразу вскрикнула: — Зачем ты меня это спрашиваешь? Разве мы должны об этом разговаривать?! Леди не могут так делать!       Мне захотелось провести рукой по лицу и застонать. Желательно по пути снять с себя пару слоев кожи, чтобы у меня был повод переключить внимание с неё на себя, — я устала и, может быть, тоже хотела, чтобы со мной сюсюкались. А теперь мне нужно проводить урок полового воспитания. — Элизабет, это нужно сделать. Потому что это нормально.       Лицо Элизабет вытянулось. — Что нормально? — Что у тебя идёт кровь.       Я вздохнула, собираясь с силами, пока она с поражённым выражением вытирала переставшие течь слёзы, взглядом спрашивая меня, какого хрена я говорю. — Видишь ли, у каждой взрослой женщины кровь оттуда идёт каждый месяц. Это означает, что ты здорова и способна рожать детей. Кровь не течёт только если ты старая, беременная или чем-то заболела.       И тишина. Мне почему-то показалось, что сейчас будет ещё один виток истерики с полным неверием. — Погоди… Серьёзно?       Я кивнула. — Абсолютно. У меня идёт кровь каждый месяц. И у моей мамы. И у твоей мамы тоже, иначе тебя и твоего брата не было бы. — Ты… ты не шутишь? Все женщины? — Все. Все пользуются… — а чем они пользуются-то? — все… пользуются… тряпками?.. чтобы не запачкать одежду кровью.       Я поняла, что никогда не задумывалась о том, чем пользовались женщины до изобретения прокладок. Хм, а ведь я ещё с июля здесь живу и до сих пор…       Погодите… С июля… Сейчас октябрь… «Старая, беременная или чем-то заболела»…       Только этого мне не хватало. — А кожа должна краснеть и чесаться?       Теперь я смотрела на неё полными ужаса глазами. В первую очередь потому, что я, кажется, больна. Во вторую, потому что с ней тоже что-то нехорошее происходит. — Не должна.       Элизабет посмотрела на меня с мокрыми глазами. Губы поджала. Нет, не надо плакать снова…       Я вздохнула и тряхнула головой. С собой потом разберусь. — Может, это твоя особенность? Может, кровь закончится и вместе с ней закончится покраснение. Давай не будем паниковать, хорошо? Ты точно не умираешь. Я тебе это обещаю.       Она заторможенно кивнула. — То есть… я теперь могу рожать детей…       Я слышала, что менструации раньше начинались в более позднее время. Элизабет четырнадцать лет, и она до сегодняшнего дня не знала, что идущая из промежности кровь — это нормально. Видимо, это у неё первый раз.       Я почти облегчённо выдохнула. Загадка её истеричности решена — просто месячные и полное неимение понятия о том, что это такое и почему не является божьей карой… Хотя, это ещё как посмотреть.       Ключевое слово «почти». — Элизабет, я пойду… отойду… и вернусь чуть позже. У меня что-то голова заболела.       Глядя на меня тупым взглядом (кажется, ей теперь много о чём есть подумать), она кивнула и тихо сказала. — Называй меня просто Лиззи. — Хорошо. Лиззи, — я похлопала её по плечу, — Всё будет нормально. И Бог тебя не наказывает.       Она промолчала. Я ещё несколько секунд посидела рядом с ней, а потом вышла из комнаты и почти сразу на ходу сняла туфлю и кинула её в стену.       Она не умирает, а вот насчёт себя я не уверена. Вестимо, я не дева Мария, тогда какого дьявола происходит? И ведь за четыре месяца даже не задумалась ни разу о том, что чего-то не хватает!       Надо рассказать Сиэлю. Ну не о моём состоянии здоровья, конечно, он же мне тут ничем помочь не сможет — надо рассказать, что Элизабет разволновалась из-за… из-за того, из-за чего волноваться совсем не стоило! А подробности ему знать совсем необязательно. — Сиэль, — я на нервах вбежала к нему в кабинет, — Сиэль, Сиэль, Сиэль…

***

— Белый олень оказался изображением на горе! Представляешь? Так что мы с Сиэлем должны будем жить долго и счастливо.       Элизабет улыбнулась и положила руку на плечо Сиэлю. И опять мне стало тревожно от её спокойствия, потому что не было этого её фирменного резкого, ураганного счастья. Улыбка не достигала её глаз.       Но, по крайней мере, её больше не штормит.       Мы катались на лодке, как Лиззи и упрашивала. Зачем только меня взяли — непонятно. Она захотела. Я-то думала, она хочет провести время наедине с ним.       Я вежливо слушала её рассказ. Иногда кивала. Иногда улыбалась. Тоже, в общем-то, натянуто — я знала эту историю, и слушать мне её было неинтересно. Интересно было ощущать покачивание лодки, от которого меня удивительно приятно клонило в сон — а меня так давно не клонило в сон; я так привыкла заставлять себя спать. Даже мучаясь недосыпом, я не чувствовала сонливости, я чувствовала себя просто плохо.       Звуки воды, плескавшейся от весла, только усиливали эффект. И свежий холодный ветерок... Я плотнее укуталась в куртку, обняла себя руками и попыталась как можно глубже уткнуть своё лицо в шарф. В таком состоянии я ощущала себя втянувшей шею совой. — Сиэль, мы ведь будем жить долго и счастливо?       Сука. По-больному. Не меняйся в лице, Аня. Не меняйся. — Что?.. Конечно, будем. Почему ты вообще спрашиваешь?       Её голос стал как-то тише, как-то разочарованнее. — Ты мне не врёшь? Точно-точно?       А меня точно не подозревают в разлучении семейной пары? Или она продолжает играть в ревность, просто чтобы не пришлось Сиэлю рассказывать, какая у неё проблема на самом деле? Предпочту думать, что последний вариант правильный — тогда не придётся ни волноваться за себя, ни осуждать.       Я вообще к нему ничего не чувствую. Всё у меня в порядке. Меня колышет только успокаивающий звук воды и тепло хорошей тёплой одежды. — Лиззи, у нас с Аней деловые отношения. Я не понимаю, с чего ты взяла, что есть повод ревновать. — Я вообще скоро домой вернусь, — я подняла взгляд с реки на этих двоих, сидящих прямо на противоположной стороне от меня, — В Российскую Империю. — Что, правда? Какая жалость... Я уже к тебе привыкла.       Её не понять.