Нарния или Англия?

      Сиэль схватился за голову, хотя, честно сказать, хотел бы выдернуть себе клок волос вместо этого.       У него в голове не укладывалось, как она исчезла. Как это произошло? Ему хотелось застыть на месте и обдумать всё хорошенько... Нет, у него нет времени — с ней могло произойти что угодно— что, если опять демон похитил? Но Алоис мёртв, а больше нет и не было людей с таким мотивом—       Может, она сама? Нет, но тогда как бы она могла провернуть это в одиночку? Да и он уже подозревал её в этом, во второй раз это будет глупо и бессмысленно— — Где, чёрт возьми, Беатрис?       Это она сделала. Он просто знал. Беатрис дали слишком много свободы, позволив уходить и возвращаться, когда она только пожелает. Нет, он не мог отобрать у неё эту свободу, — она единственная, кто может открыть ему другой мир, а Аню вернуть домой. И она этим воспользовалась! Утащила его... его...       Его... заложницу? Чушь, она не в заложниках.       Его... гостью? Гости могут уйти, когда захотят.       Его... партнёршу.       Партнёршу. Она утащила его партнёршу.       Нет, звучит как-то не так. Из-за партнёрш не хватаются за голову и не хотят удариться головой о стол... Да какая, собственно, разница! Где его Анна? Зачем Беатрис её забрала? Где их теперь искать? Он не имеет ни малейшего понятия!       Сиэль чувствовал, как руки начали слегка трястись, и ему захотелось разбить ту чашку чая, которую Себастьян принёс вместе с этими помрачающими его ум вестями. Подумать только, он против своей воли привязался к одному человеку — против воли! Ему и сейчас не хочется ничего к ней чувствовать, мог бы — не стал бы! — и её снова сразу же после этого забрала какая-то чертовщина.       Он думал, что привязываться к людям нельзя, потому что они предатели. Оказывается, всё немного иначе — просто злой рок стремится забрать у него всё, от потери чего он точно ощутит нехватку кислорода. Семья, честь и достоинство, теперь — эта дура, обыгрывающая его в шахматы! — Она оставила записку... — Почему ты мне сразу не сказал? — огрызнулся Сиэль, уже протягивая руку для того, чтобы выхватить бумажку из рук Себастьяна, едва успевшего вытащить её из кармана.       Он только выгнул бровь и сказал: — Вы сами не дали мне закончить рассказ...       Но Сиэль уже не слышал. Он слишком громко шуршал этим ошмётком, этим плевком в лицо, этим издевательством...

«Мы вернёмся, когда она захочет».

      Отлично. Никаких объяснений. «Мы вернёмся, когда она захочет». Откуда вернутся? Зачем забирать её куда-то, зачем забирать её от него, зачем ставить её перед этим выбором? И почему бы ей не захотеть вернуться?       На выпавшую на осознание секунду у него перестали трястись руки и дёргаться от хмурости брови. А что, если Беатрис забрала Аню в её мир, ни слова не сказав об этом Сиэлю? И с чего бы ей тогда захотеть вернуться?       У него скрутило что-то в желудке, и он сделал очень глубокий вдох. Резко стало почти невозможно дышать. Он и так уже понял, что оказался беззащитен. Но теперь он чувствовал себя беззащитным и поражённым.       Проигравшим.       Он ничего не смог бы сделать в таком случае.       Нет, теперь ему кажется, что всё так и произошло — зачем ещё Беатрис куда-то её забирать? Только в её родной мир. Больше у неё нет никакой работы, никакой функции, никакого дела с Аней. Ей нужно только вернуть Аню в её родной мир — и необязательно о чём-то отчитываться перед вечным врагом любого жнеца — демоном, и его контрактором. Если она могла незаметно забрать Аню из-под носа у всех, она это и сделала этой ночью.       Он ничего не сможет сделать.       С чего бы ей хотеть возвращаться? У неё там семья. Какая-то девушка с длинными светлыми волосами, дорогая ей. У неё там хорошая медицина. Женские права. А здесь только Сиэль и шахматы. И его всяческие попытки смягчить дискомфорт, который ей приносит жизнь в чуждом ей времени. Запоздалые, к тому же. Он слишком поздно понял, что ему за этого человека надо взять ответственность. Что ему надо о ней заботиться, неважно, хочет ли он этого и готов ли. Иначе бы просто не получилось их партнёрства.       Сиэля предадут, потому что он сделал слишком мало, чтобы кто-то захотел оказаться на его стороне. На его стороне даже никого никогда не было. Аня была только на стороне себя, своей семьи, своего дома. Ей есть, куда возвращаться. Как же он ей завидует. Конечно, он бы сделал так же, если бы ему было, куда и к кому... Всех бросить и помчаться в своё беззаботное прошлое.       Он всё-таки разбил эту чашку. Жидкость расплескалась по документам, осколки чудом его не задели. Его тошнит от этого чая.       Себастьян только смотрел ошарашенно. — Убери. И оставь меня одного. — Юный гос- — Заткнись. Убери. Оставь меня одного.       Он ничего не видел и не слышал перед собой, когда Себастьян прибирался. Он хотел бы даже выгнать его, оставив осколки на столе, — но язык и тело перестали его слушаться.       Она его предала. Ещё не предала. Предаст. Каждая секунда её отсутствия — это предательство.       Оставшись один, он снова запустил руки в волосы, снова оттянул их, пытаясь перестать ощущать нарастающую боль в шее и плечах, тошнотный узел в животе, от которого сама идея пить чай претила, и безысходность, и беспомощность, заполнявшие ему лёгкие так, что места для дыхания не оставалось.       Он не знал, как теперь отомстит.

***

      Обычно я просыпаюсь уставшей, но бодрой. Казалось бы, антонимы, но нет, всё очень просто — в голове сразу после проснутия начинают роиться мысли — мысли утомляющие, но не оставляющие меня в покое. Сотнями за раз, наверное. Каждое утро это одни и те же мысли, пытающиеся найти своё новое продолжение, но каждый раз застревающие на одном и том же месте и гасящие друг друга, пытаясь забрать первенство моего внимания.       Что, например, подумает Сиэль, когда узнает правду? Что будет со мной? Поймёт ли он или разозлится, а если разозлится — не убьют ли меня, как предательницу? А если я останусь в живых, как я буду с этим жить дальше?       И почему я так спокойно рассуждаю о том, что человек, которому я доверила свою жизнь, может её у меня забрать? Разве доверять — не равно быть уверенным в том, что человек не сделает того, что мне навредит? Тогда бы я не доверяла, получается. Но не доверяющий человек насторожен, а не покорно сгибает голову, подставляясь под меч. Мысленно, конечно. Пока что. Непонятно, в общем, доверяю я ему или нет.       Это проснутие было контрастным. Я проснулась разбитой. Не камнем в постели, которому тяжко сдвинуть самого себя из-за ощущения, будто конечности не гнутся, а мягким мешком. И в голове пусто, будто неплотно скомканной ватой набили. И воздух посвистывает в этих промежутках...       Что-то мягкое. Тёплое. И пушистое. Ещё пахнет сыростью... И чем-то специфическим...       Я открыла глаза. Темно. Я высунула голову. Теперь я поняла, что чуяла всё это время духоту. В нос сразу ударил приятный свежий, прохладный и влажноватый воздух. Даже нос слегка пощипывало от него, заставляя морщиться спросонья.       Рассветное солнце. Передо мной был мох.       Я посмотрела назад. Сзади тоже мох. И деревья. И муравейник. И этот специфический запах — запах животного. Я лежала в шкуре.       Удивительно? Нет. Когда я заметила Беатрис, тыкающую палкой в муравейник, опция удивиться куда-то улетучилась. У меня даже сразу возникла мысль, что то, что здесь происходит — логичное продолжение того, что уже происходило до этого. Правда, логическую цепочку я пока не выстроила. — Беатрис?       Беатрис подняла взгляд с муравьёв на меня. Кажется, она тоже лежала на земле, возможно, не в шкуре, — на её волосах блестели капельки воды, а кудри превратились в непонятную кучу, больше похожую на шерсть для валяния. — Да? — Вода есть?       В ответ на это я лицезрела, как она молча бросает палку и уходит вглубь леса, скрываясь за одним из деревьев. Больше ничего.       И это мой ответ?       Отлично. В таком случае я и сама прекрасно справлюсь со своим желанием прийти в себя. Необязательно выливать на себя стакан воды. Можно, например, хаотично покрутиться в шкуре... Или лечь лицом в мох и повозиться носом в этом влажном шершавом ковре...       Я услышала возвращающиеся шаги как раз когда занималась этим. Беатрис держала в руках металлическую фляжку. — Уже не надо, — мрачно отозвалась я, вылезая из очень своеобразного спального мешка.       От меня наверняка будет потом пахнуть псиной. Потому что шкура пахнет именно псиной немытой, бродячей.       А тут прохладно, оказывается. Я вся сжалась, но сильно напрячься почему-то не получилось. Мышцы не каменели, как это часто со мной происходило. Хотя, казалось бы, сейчас больше всего надо. Закон подлости. — Ты мне собираешься что-нибудь объяснить?       Беатрис долгие несколько секунд просто смотрела на меня, застыв в нескольких метрах. Потом тяжело вздохнула и села в траву рядом со мной, на ходу откручивая крышку фляги. — Тут нечего объяснять. У тебя просто выходной.       Я чуть не поперхнулась воздухом. — Выходной?.. Зачем?       Она не спешила ответить. Делала затяжные глотки, безотрывно глядя мне в глаза, как будто назло пила воду перед умирающим в пустыне.       Даже по подбородку потекло. Она так напоказ это пьёт, что я засомневалась, вода ли там. Может, она очень хочет, чтобы у меня появилась жажда, и возьму я у неё эту железку из рук, а там... нет, не водка, это был бы слабый трюк. Скорее какой-нибудь спирт почти стопроцентный. — А зачем людям вообще выходные? Ну, в целом?       У меня дёрнулся глаз. Людям надо отдыхать от работы. Я-то тут причём? — Я же не работаю. — Ну-у-у-у...       Жница покачала головой, с явным скептицизмом поджав губы, а мне захотелось запустить в неё чем-нибудь. Что я и сделала. Кинула в неё крышечку от фляги. — Эй! — Что «ну»? Можешь перестать загадками хоть раз разговаривать? Я ничего не понимаю! От чего меня отдыхать привели?       Мой голос сорвался на нервный писк, когда я выговаривала ей всё это. Ну вот. Выгляжу как истеричка теперь.       Беатрис закрутила обратно фляжечку и положила её подальше от моих рук. — Кажется, ты чувствуешь себя не очень расслабленной. — Я с незнакомой женщиной посреди леса! Я думала, что могу вам доверять! Я защищала вас от подозрений Сиэля, по крайней мере, пыталась защитить, а в ответ получаю очередное похищение непонятно куда... — Вообще-то я как раз хотела сказать, что верну тебя обратно тогда, когда ты сама этого захочешь.       С моим потоком мыслей что-то случилось: он нёсся в одну сторону со скоростью поезда, но после этой фразы резко остановился, и все за секунду сделанные мною выводы по инерции налетели друг на друга и навалились в одну кучу. — Правда? — Да, — и, опустив голову на один уровень с моей, она заискивающим тоном спросила, — Ты хочешь вернуться обратно сейчас?       Для начала я выпрямилась, потому что её жест заставил меня осознать, что я уже слишком неприлично сгорбилась. Распрямила плечи. Глубоко вдохнула, приходя в себя — картина происходящего поменялась слишком резко.       Теперь, когда выбор стоял за мной, мне пришлось спросить у себя, хочу ли я вернуться обратно к Сиэлю. Сиэлю, Себастьяну, Элизабет... Я медленно покачала головой. Неуверенно. — Не хочу.       Беатрис кивнула с поднятыми кверху бровями. «Я так и знала,» — читалось в её выражении лица.       Всё-то она знает.

***

— Элизабет... попыталась... что?..       Элизабет попыталась спрыгнуть с крыши его поместья? Да что с ней происходит?       Минуту назад ему казалось, что он по осколкам собрал своё хрупкое внутреннее равновесие, чтобы продолжить заниматься своими делами. Он знает, что мог бы вечность убиваться, если не остановит сам себя, но дела его не ждали.       Но, вестимо, женщины сегодня имели на него свои планы — планы не позволять ему приходить в себя. Сначала Беатрис и Аня на пару, теперь Элизабет с её попыткой самоубийства... И всё ещё ни крохи предположений о том, что может её так тревожить. — Сиэль...       Она лежала в постели — без единой царапинки, но вся бледная и дрожащая, как осиновый лист. Элизабет протянула к нему руку, и он с трудом смог заставить себя подойти к ней. У неё был искренне несчастный вид, но у него было ощущение, будто она играет. Издевается над ним.       Он не мог избавиться от чувства, что его просто пытаются вывести на эмоции. Она ни в чём не признаётся, и каждому называет разные причины своего поведения — Анне одно, ему другое... А теперь ещё эта сущая глупость. Разбиться? Из-за чего? Что может заставить такого человека, как она, захотеть потерять свою жизнь? — Лиззи, — с нажимом произнёс он. Специально в уменьшительной форме, как она всегда просила: может хоть сейчас разжалобится на какую-то правду, — Зачем ты это сделала?       Она всё-таки схватила его за руку. Сиэль вздрогнул, хотел отдёрнуть её, потому что не любил прикосновений — и неважно, от незнакомки они были или его собственной невесты. Но не стал этого делать. Пускай даже был очень зол, раздражён и расстроен. Потому что помимо всего этого он ещё и был озабочен её состоянием. — Сиэль, я...       Элизабет провела большим пальцем по его кольцу, и он почувствовал, как напрягаются все мышцы его лица, лишь бы не поморщиться. Не сейчас. — Я думала, что ты больше не любишь меня...       И вот тут ему захотелось развернуться и уйти. Точно провокаторша.       Он шумно вздохнул, выпуская её руку из своей, разрываясь между тем, чтобы молча уйти и тем, чтобы сказать ей правду. Он не знал, что будет хуже. — Конечно, я люблю тебя, Лиззи. И всегда буду.       И он погладил её по щеке с натянутой нежной улыбкой, делая вид, что только для этого и высвободил свою ладонь из её.       Он выбрал третий вариант — и ощущал, что он хуже двух предыдущих. В отношениях с окружающими он выбирал его всегда: соврать. Скрыть всю правду за недоговорками или за слащавой завесью.       Аня заставила его привыкнуть к плохому — привыкнуть к человеку, способному принять от него горькую правду; теперь он чувствовал себя хуже, чем обычно, когда оболгал свои собственные чувства. На самом деле он не был способен ни на любовь, ни на её проявления, но признаться в этом не мог. Для Элизабет это прозвучало бы как личное оскорбление, ведь она не знала, что ему на самом деле нельзя ни к кому привязываться и привязывать к себе кого-либо из-за его скорой смерти.       С Анной просто так получилось. Без него она бы умерла. Но Элизабет — Элизабет ведь в полном порядке и будет жить ещё долго после него...       Его палец, на секунду задержавшийся на её лице, стал влажным. Всего одна тихая слезинка, — но от неё у Сиэля внутри что-то перевернулось.       Что бы он ни говорил, она не верит ему. Возможно ли, что всё это происходит потому, что она узнала о чём-то, о чём бы ей не следовало знать?

***

      Возвращаться мне не хотелось, но и делать что-то здесь тоже. Меня поедала апатия, так что я лежала на шкуре, обняв себя за колени, и смотрела на лес сквозь волосы, упавшие мне на лицо. Даже просто убрать их мне было страшно лень.       Вот так вот, дай телу волю — и оно превратится в мешок. В кусок мяса. В куклу с мозгами. — Есть не хочешь?       Я обернулась на её голос. Почему-то в какую сторону я бы ни смотрела, Беатрис мельтешила у меня за спиной. Сиэль прав. Она всё-таки очень подозрительная. Не то чтобы мне уже не всё равно. — А у вас есть еда?       Она указала рукой в сторону. Вдали стояла корзинка для пикника и свёрнутый плед. Как мило. Я несколько секунд смотрела на эту эстетичную картинку — впору было фотографий наделать, жаль только, что взять телефон мне сюда никто не дал, — а потом сказала: — Нет, спасибо. Меня тошнит. — Я заметила, что ты не охотна до пищи.       Меня и правда часто воротит. Но от мысли о том, что Беатрис в курсе моих пищеварительных злоключений, я не могла не нахмуриться: я ведь в её присутствии ещё ни разу не отказывалась от еды — привыкла есть, несмотря ни на что. Иначе просто не выживу, если буду слушать саму себя. — Как?       Беатрис самодовольно хмыкнула. — Ты смотришь на неё как на говно. Хотя готовит этот демон отменно.       Я со всей тяжестью вздохнула и легла на живот, чтобы удобно было смотреть и в её сторону, и в другую.       Какие все примечательные нынче, никуда не спрятаться. Все всё про тебя знают. Даже лучше тебя самой. — Да, аппетита у меня нет. А ещё я раньше любила сладкое, а сейчас перестала чувствовать его вкус. Меня больше ни на что не тянет.       В лесу было тепло. Слишком тепло. И ещё очень влажно. Недаром мох везде растёт. Как будто сейчас июль, а не конец октября. — Мы что, в другом мире? — Скучаешь по дому?       Мы задали друг другу вопросы одновременно. Посмотрели друг на друга выжидающе. — Да, мы в другом мире. Не могу позволить, чтобы нас с тобой вынюхали. — По другим мирам можно ходить, когда хочется? — Нельзя. Но мы никому не расскажем.       Я снова лишь вздохнула на это. Как же она меня утомляет своим панибратством. Это поведение меня пугает. Однако от мысли о том, что я могу попросить её перестать так себя вести, всё моё нутро протестует: я к этой неформальности привязываюсь. Я устала от официоза. — Да, я скучаю.       И это скромно сказано. Нет, не скромно — это вообще почти не сказано. Я каждую ночь не могу уснуть, потому что вспоминаю свой дом. И едва ли эти воспоминания повторяются — каждый раз я прокручиваю у себя в голове что-то новое. Глупый был вопрос. «Скучаешь ли ты по дому?» — как можно посмотреть на меня и подумать, будто я не схожу с ума каждый день? — До такой степени, что тебя еда больше не интересует и сладости больше не радуют.       Беатрис села рядом со мной. — А что радует?       К чему вообще весь этот разговор?.. Я поморщилась и отвернула лицо. Мне неприятно даже думать об этом. Так сразу в голову ничего не приходит. — Когда ты вообще в последний раз радовалась?       И снова в голове пусто.       Кроны деревьев создают узор, похожий на картинку в калейдоскопе.       В какой момент я перестала испытывать это чувство? И почему не заметила? — Я не помню. Это было давно, наверное.       Мне захотелось заснуть обратно. Все эти размышления были слишком тяжёлыми для меня, и мозг начинало застилать ленивым туманом, мешающим составлять в голове цельные предложения. Я прикрыла глаза. Но прежде, чем я успела куда-то провалиться, Беатрис снова заговорила: — А что сейчас могло бы тебя порадовать?       Наверное, я бы заплакала, если бы не чувствовала себя так заторможено: каждое следующее предположение вызывало у меня внутри всё большее ощущение пустоты. Она не расширялась, но становилась всё более зловещей и, по ощущениям, начала высасывать из меня воздух. Как чёрная дыра. — Не знаю. — Естественно, это не что-то, что тебе было бы легко заполучить, иначе ты бы уже это сделала, так?       Не так. Может, и не сделала бы. В последнее время я занята только решением проблем. Бесконечным решением. Об удовольствии и не думаю. — Так.       Я затылком чувствовала на себе ожидающий взгляд. Чёрт. Как же её поведения меня тревожит. Я не понимаю, чего она от меня хочет.       И не хочу, чтобы прекращала. Кто-то справляется о моих чувствах. Это ощущается как поглаживание той самой чёрной дыры.       Что могло бы меня порадовать? Мне нужно ей ответить. Она же ведёт этот разговор к чему-то. Чего мне хотелось бы? Я закрыла лицо руками, и под закрытыми веками стало совсем темно. Свет больше не мешал думать. Когда я в последний раз испытывала что-то позитивное?..       Когда играла с Сиэлем в шахматы, конечно же. Это дарит мне не радость, но приятное чувство спокойствия: я знаю, что он развлекается, иначе он бы не стал этого делать. Я тоже развлекаюсь.       Мы можем молчать. Можем разговаривать. Во время игры в шахматы напряжения между нами никогда не чувствуется; я почти что забываю о своём обмане и о том, что моя жизнь уже больше никогда не будет прежней. О том, что я привязалась к тому, кто обречён. — Шахматы с Сиэлем.       Могу поспорить, она этого и ожидала. — Они тебя радуют? — Успокаивают. — Ничего не радует? — Ничего. — А что ещё успокаивает? — Больше ничего.       Наконец-то снова тишина. Видимо, я удовлетворила её любопытство. Хотя мне это уже не в удовольствие, ведь я больше не хочу спать. Меня снова воротит, и шея начала болеть. И теперь, когда я убрала руки, даже сквозь закрытые глаза солнце меня слепит и жжёт.       Надо встать и прогуляться. Если мне не понравится, попрошу её вернуть меня обратно в мир Сиэля. Какая разница, как долго я тут пробуду, если расслабиться всё равно не получается?! Едва я дёрнулась, как меня придержала крепкая рука жницы. Я вопросительно подняла голову на неё. — Ты его любишь?       Люблю ли я его?.. — Люблю, наверное. Но какое это значение имеет?       Я пораженчески упала обратно на землю. — Ни-ка-ко-го!       Он отвергает всех. У него есть невеста. Он скоро умрёт. Многовато препятствий мне чинит жизнь, если она хочет, чтобы он стал моим суженым. Так что какая на самом деле разница, люблю ли я его?       Беатрис долго смотрела на меня: она будто испытывала. Нет. Думала. О чём она думала? — Я сейчас приду.       Наконец-то меня предупредили. А то я думала, от меня в лес убегают, потому что я надоеда.       Беатрис всё-таки притащила корзинку для пикника к шкуре и достала заварочный чайник, подставку под него и небольшую канистру воды. — Для вас таскание целого сервиза в лес считается чем-то обыденным? — Цыц.       Беатрис насыпала заварку, налила воды, поставила чайник на подставку, подожгла спиртовку и поставила в её низ. Англичане совсем поехали по чаю: даже посреди леса мне его заваривают. — Знаешь, сколько сошедших с другого мира я убила? Одного. Я убила его, потому что он нарушал миропорядок. Потому что... — Беатрис всплеснула руками, — Это физика, придётся очень долго разъяснять. Суть в том, что сюда попадает то, что не должно сюда попадать. Меняется история. Чем больше ты тут живёшь, тем больше предотвращается событий, которые должны были случиться, и случаются те, которых случиться было не должно. Жнецам это очень важно. Они должны знать, кто и когда умрёт, чтобы вовремя забрать их души. Так что от таких, как ты, в мире наступает полный бардак. Во всём мире, не только в Великобритании. О твоей смерти мечтает весь мир. И его смерти... Как там этого мужика? Вот о его смерти тоже мечтал весь мир. — Мечтал? Вы его убили? — Конечно, я его убила. Я вообще очень везучая, знаешь ли. За одно тысячелетие обычно не бывает путешественника во времени, на моей должности жнецы обычно помогают жатве да закрывают пространственные дыры то там, то тут. Но они часто безлюдны, так что никто через эти дыры сюда не проскальзывает... А тут две души одновременно! И разными способами, — она повысила голос, — Я не знала, что мне делать! Он сказал, что всё решит и вернётся обратно, но я же видела, что ничего у него не получается. И от него было уже слишком много проблем. Он слишком погряз в социальной жизни, брал людей в рабство — вот это уже было просто мерзко. Я решила, что ему просто назначена смерть. Но вообще-то убивать без соответствующего дела на руках...       Беатрис поджала плечи и скривилась. Она вообще говорила как будто на одном дыхании, выдавала истеричные нотки, а я слушала и не понимала: почему она решила мне сейчас выговориться? — Я чувствую себя не нечистью, а обычной убийцей. Демоном. Я демон! Почему это вообще на меня выпало? Вдобавок на меня спустят всех собак, потому что я плохо выполняю свою работу. Ну, извините, но с тем мужчиной был полный беспорядок, и все к этому как-то привыкли — от того, что ты ещё немного тут поживёшь, хуже уже не станет. Мне просто тебя жалко, понимаешь? Ещё детей мне убивать не хватало. Тебя не должно было появляться в этом мире, ты ни в чём не виновата, и если есть способ вернуть тебя обратно — я предпочту его. Возможно, они совершили ошибку, когда назначили меня на должность после выпуска из академии, потому что я отказываюсь быть бездушной машиной. И жнец из меня всегда плохой был...       Слишком много информации за раз. И заткнуть её я не могу — мне хочется понять, к чему она ведёт. — Я могла бы прямо сейчас отправить тебя в твой мир, ты знаешь?       У меня замерло дыхание. — Почему тогда не делаете этого? — Потому что Сиэля мне тоже жалко.       Я выдохнула. Не знаю, что бы я сделала или как бы себя почувствовала, скажи она что-то другое, но сейчас у меня гора с плеч свалилась. — Бедный ребёнок. Он не должен был спутываться с этим... отродьем. — У него не было выбора, — тихо пробормотала я. — Я плохой жнец. Меня вечно отстраняют от работы. Отправляют в бессрочный отпуск и возвращают только в случае большой нагрузки... Так что я часто пью чай со своим хорошим другом. Он присматривает за Сиэлем. — Это кто, Гробовщик? — в недоумении спросила я. — Ты его знаешь? — не менее недоумённо спросила Беатрис, — Да, он. И он очень, очень печётся о роде Фантомхайв. — А почему? — Вот этого он мне не рассказывал. Я хотела сказать...       Беатрис потянулась ко мне и накрыла мою ладонь своей. У меня внутри всё как-то сжалось от ощущения... Тепла? Почему-то теперь она меня не пугает. И мне не хочется её ни в чём подозревать. Я вовсе не против, чтобы она трогала меня за руку. — Что необходимо любить Сиэля так, как ты только умеешь любить. Потому что потом будет хуже. Потом ты пожалеешь, что не показывала ему это.       Внутри теперь всё сжалось ещё сильнее. Я отбросила её руку и подскочила с места как ошпаренная. — Вы мне предлагаете подставиться под удар, вы понимаете это? Я делаю всё, что могу! Но как я могу проявлять любовь к человеку, который только ищет повода тебя отвергнуть? Который ни к кому и ни к чему не привязывается? Буддистского монаха проще на женитьбу уговорить!       Беатрис улыбнулась с прищуром. — А я не думаю, что он не привязан к тебе. Иначе почему он хранит в ящике своего стола фотографию с тобой? — Какую фотографию?       Она посмотрела на меня, как на полную дуру. — Я же при тебе у Сиэля спрашивала, что эта за фотография, на которой ты два раза повторяешься. Это вообще как? Склейка, что ли?       Мы не делали никаких фотографий. Разве что... Меня сфотографировали, когда я не видела этого. — Зачем он это сделал? — пробормотала я, оседая на землю обратно. — Сделал что?       Мой взгляд был устремлён в пустоту, но вопрос Беатрис меня из неё вытащил. Я посмотрела на неё ошалело. — Мы не фотографировались. Он сделал это без моего ведома. А... как выглядела фотография? — Вы вдвоём играли в шахматы. Рядом с ним тоже стояла ты. И ещё какая-то девочка, на его невесту, кстати, похожа... Не спрашивай, откуда я знаю её. Вот на его невесту похожа, только волосы подлиннее. — Я таких никогда не видела. Звучит как бред.       Я не могла понять, что происходит. У меня что, отрывки жизни из памяти начали выпадать? Неужели я окончательно сошла с ума? Я не помню никаких девушек, похожих на Элизабет, но не являющихся ею... — У неё ещё был такой странный вульгарный наряд. Юбка всего лишь до колен и рубашка без корсета. А волосы распущенные, аж ниже копчика спускаются...       По описанию напомнило Лизу. Только Лизы тут и в помине быть не может. Я хихикнула, представляя, какой бы балаган она тут устроила, если бы оказалась в этом мире и особенно в этом поместье. Уж с ней Сиэлю пришлось бы сложнее.       Однако я быстро похлопала себя по щекам, чувствуя, что распыляюсь не на те вещи. Что за фотография? Когда он успел её сделать? Фотографию изобрели относительно недавно. Это всё ещё вроде бы достаточно времязатратное и дорогое действие. Люди часто не фотографируются. А тут — без моего ведома. Как?       Мне в голову пришла серия из первого сезона: Сиэль купил камеру, способную запечатлеть самого дорогого человеку мертвеца рядом с ним. Камера запечатлела рядом с Сиэлем Себастьяна в конце серии.       Нет... Себастьян не мертвец. Вообще-то там вроде бы говорилось «самого дорогого человеку существа из другого мира». Себастьян как раз что-то вроде не из мира сего.       Как и я. Погодите-ка... — О, Господи. О Боже мой.       Беатрис всё с той же загадочной улыбкой протянула мне чашечку чая.

***

      Сегодня Сиэля полностью разбили. Как бы трудно ни было ему это признавать, иначе объяснить его состояние было нельзя. Он лежал грудью на столе и чувствовал, что не может пошевелиться. В последний раз у него такое состояние было, когда он только вернулся из сектантского заточения.       От самого этого сравнения ему становилось ещё более противно, ещё более тугой узел завязывался у него на шее.       Жизнь покинула тело и осталась только в его голове. Он не мог пошевелить и пальцем. Как он мог себе позволить привязаться?.. И всё только ради того, чтобы его бездумно предали.       Дверь без стука открылась. И только он хотел выгнать Себастьяна, не желая слушать его насмешек (он бы их не выдержал — и без того чувствовал себя униженно), как услышал совсем не мужской голос у порога: — Сиэль, всё в порядке? У тебя опять голова болит?       Он не поверил своему слуху; оторопело поднял голову, чтобы посмотреть, кто с ним разговаривает голосом Анны. Собственной персоной.       Он снова смог вздохнуть нормально и быстро выпрямился, придавая себе бесстрастное выражение лица. Правда Сиэль не знал, что получилось у него это из рук вон плохо: впервые за несколько лет что-то привело его в настолько сильное облегчение, так что он не заметил, как в эту минуту пропала напряжённость в его теле и в его позе, и взгляд его смягчился. — Нет. Что вообще за привычка у тебя такая — заходить без стука?       Она внезапно улыбнулась ему, и оторопь его взяла ещё пуще. — А я и не буду стучаться. Ты же тут не переодеваешься.       Он хотел спросить у неё, откуда она взяла эту наглость, но не смог. Потому что с самого начала задал этот вопрос только для того, чтобы она не спросила его, почему он практически лежал на столе; и он прекрасно знал, что продолжит спускать ей с рук эту бесцеремонность. — Я хотела у тебя спросить: что тебя радовало в последний раз?       Он забарабанил пальцами по столу. Что вообще с ней произошло за время отсутствия? Почему она вернулась к нему? И почему вдруг задаёт этот странный вопрос? В любом случае, он ответит ей. Доверится ей ещё сильнее. Лишь бы она не предавала его. — Я не помню. Наверное, это было очень давно. Я не радовался ничему с тех пор, как погибла вся моя семья.       Обычно при подобных словах люди тускнели на глазах и либо замолкали, либо высказывали свои сожаления. Но Аню это ничуть не смутило. Она подошла к столу ближе, отодвинула стул, — но пока не села за него. И спросила: — А что могло бы порадовать тебя сейчас?       Он мрачно усмехнулся. — Какая глупость. — Что насчёт шахмат?       Шахмат?.. С ней? У Сиэля кровь прилила к щекам. На что она намекает?       Нет, это уже слишком. Она правда посчитала, что является настолько важным, настолько приятным элементом его жизни, что способна вызывать у него радость? — Что за чушь! Ты думаешь, это меня радует? С тобой интересно, вот и всё. — Вот как.       Аня улыбалась теперь с прищуром. Она его дразнить собирается? После всего, что он сегодня пережил? — Сыграем?       Нет. Он больше ничего не понимает. — Сыграем.       Начали играть они без разговоров. Аня улыбалась, словно блаженная, и мычала себе под нос какую-то мелодию, совсем не стесняясь его присутствия. Что-то в ней сильно переменилось за день.       Он понял, что так и не спросил у неё, что произошло. Был слишком отвлечён тем, что она вообще захотела к нему вернуться. Для него это, к его несчастью, теперь было самым главным, а остальное имело мало значения. И, конечно, она бы сама рассказала, если бы Беатрис сводила её в родной мир, верно? — К слову, как сегодня была Элизабет? — Она попыталась убить себя. — ЧТО?       У Ани дрогнула рука, да так, что добрая половина шахматных фигур на доске рассыпалась в разные стороны. По её реакции он понял, что как-то слишком быстро свыкся с этой новостью. Ему бы тоже следовало поволноваться сейчас, но он уже не мог себя заставить. — Мне кажется, она знает обо мне что-то, что ей не следовало бы знать.       Сиэль только что понял, что надеется, что они обсудят этот вопрос, потому что он очень не хотел бы оказаться правым. Он бы очень хотел, чтобы кто-нибудь сейчас отмахнулся от его предположения и назвал параноиком.       Но ему было видно, как Аня старается сдерживать своё волнение. Её челюсть напряглась; она поджала губы. — Что ты имеешь ввиду? — Есть ли другие варианты? В семье Мидфорд всё хорошо, как и с ней самой. Но она почему-то приехала ко мне в поместье одна, ведёт себя мнительно, задаёт странные вопросы и плачет, будто не может принять какую-то неприятную правду. Её доводы о ревности неубедительны.       Аня резко откинулась на спинку своего стула. Несколько секунд она смотрела на него растерянно. — Может, она скажет что-нибудь мне, если зайти с правильной стороны?.. Я же в конце концов не ты. Схожу её проведать.       Он ничего не успел ответить: она пулей вылетела из комнаты.

***

      Я всю дорогу думала, как начать разговор. Чувствовала себя, как в анекдоте про крокодила Гену. «Гена, на. Гена, на».       «Элизабет, привет. Я узнала о том, что произошло, и решила тебя проведать». Я прокручивала это у себя в голове как заевшую пластинку. Но слова застряли у меня в горле, когда я вошла: Элизабет сидела на полу спиной к двери и тёрла свои руки каким-то белым порошком. — Элизабет, что это?       Она не ответила. Я услышала только тихое шмыганье носом. Твою-то мать.       Я подбежала к ней и присела на корточки. Выглядит как самая обычная соль... — Уходи! — Элизабет, ты что, солью натираешься? — Уходи, уходи отсюда! Уходи, уходи, уходи!       Чем больше она говорила, тем больше переходила на крик, пока её голос не начал срываться. Элизабет выглядела напуганной. Она швырнула в меня мешочек с солью. Мне пришлось вскочить с места и отойти от неё на несколько шагов. — Вон отсюда! Я не собираюсь с тобой об этом разговаривать!       Я не понимаю, что происходит. Но по крайней мере теперь я знаю: её слезающая, красная и грубая кожа — это вовсе не результат менструального цикла.