Нарния или Англия?

— Как только тебе такое могло прийти в голову...       Аня сейчас нависала над Сиэлем, рассматривая ссадину на его лбу. Ему всё ещё хотелось огрызнуться на неё словесно или попытаться отвлечь и понять наконец, куда она так быстро успела спрятать пистолет. Наверняка это не было каким-то очень труднодоступным местом... — Нет, я понимаю, почему это пришло тебе в голову. Мне обидно, что ты настолько серьёзно воспринял собственные подозрения.       Когда она уже отойдёт? То, что он перестал ей сопротивляться, совсем не означает, что он приемлет сейчас близкий контакт. Нет, не сейчас — он вообще его не приемлет. Чего только её так на него тянет? Сесть поближе, потрогать, «погреть». Шла бы она к чёрту.       Предательница. — Я сейчас приду, подожди секундочку.       В итоге её даже отвлекать не пришлось — вышла сама. Ему осталось всего лишь встать на ноги и найти пистолет... Показать Ане её место. Хотя стоп, с чего ему вообще пришло в голову, что ей на что-то надо указывать? Он же собирался поквитаться с лгуньей, предательницей и шпионкой, уничтожившей его доверие... Которого изначально не было. Естественно. Он никому не доверял, он же не настолько глуп.       Сейчас он встанет...       Сейчас...       Секундой позже...       Он услышал сбоку, как Аня семенит с нему, повернул голову — у неё в руках бутылочка и, кажется, вата. Почему он не встал? Не поверил в себя? Думал, что, если она успеет заметить, станет ещё хуже?       Как же унизительно ввязаться в драку, так ещё и проиграть девушке. Он-то думал, что сильнее неё. Видимо, её желание жить оказалось сильнее его желания отомстить за себя. И так у него постоянно.       Аня села на колени перед ним и вылила из бутылочки с узким горлышком жидкость прямо ему на лоб. Сиэль беспомощно закрыл глаз, иначе туда бы она и залилась. Могла бы и ватку использовать, вообще-то. — Нормально, рана чистая. Сейча-а-ас...       Снова она зачем-то прикоснулась к его лбу. У неё руки ни холодные, ни тёплые — отвратительно. Ему бы сейчас очень хотелось прикосновения чего-нибудь холодного к его телу. В квартире жарко. — Всё нормально? Ты даже не двигаешься. Я не сильно тебя ударила?       Сиэль лишь сейчас понял, что, с тех пор, как Аня повалила его, он всё ещё лежит на полу.       Драка длилась долго: Аня всё время что-то пыталась ему объяснить, но останавливалась на середине предложения, уворачиваясь от летящей в неё ложки или чашки. Потом начала плакать и хватать его за руки. И вот, наконец — повалила на пол, села сверху и удерживала в таком положении до тех пор, пока он не перестал сопротивляться ей. Силы иссякли так внезапно — она будто сломала его дух этим действием. Сиэль резко почувствовал, как слабы его руки. — Я так поняла, ты со мной не разговариваешь. Логично. Ты ведь и не слушал меня! Я же пыталась тебе объяснить, я... Ай, ладно. Давай ты будешь лежать в кровати? — Оставь меня в покое. — В кровати удобнее. — Мне снова кинуть в тебя чашку?       Он открыл глаз, но только чтобы посмотреть на неё взглядом, полным угрозы и презрения. Ему казалось, он сжечь этим взглядом может. Ему так хотелось остаться в покое от её общества хотя бы на пару минут, а она, утаив от него буквально всё и вдобавок ещё драку затеяв, продолжает строить из себя заботливого ангела. Тошно ему от неё. Он правда даже голос её уже слышать не может. — Моя мать скоро может прийти с работы. В мою комнату она не заходит, так что можешь там лежать сколько угодно. Не создавай мне проблемы с ней, пожалуйста.       Как же ему плевать на её проблемы. — Я прошу тебя.       Сиэль закрыл глаза. Покой. Немного покоя. Она сейчас сдастся и уйдёт. — Слушай, ладно, но пока Себастьян не вернётся, тебе надо где-то жить! Если моя мать увидит тебя, она не разрешит тебе остаться. Лежи в моей комнате хоть на полу, хоть на кровати, хоть под ней.       «Пока Себастьян не вернётся». Себастьян не мог умереть. Ему придётся терпеть её, пока его дворецкий не вернётся и не решит проблему с жильём. — Только отойди от меня. Не разговаривай со мной. — Договорились.

***

      Господи, когда это всё закончится? Чем я заслужила всё, что со мной сейчас происходит? Неужели я никогда больше не получу покоя, которого так давно хотела?       Мне хотелось, чтобы моя голова сейчас опустела: я устала. Я очень устала. У меня не было больше сил на то, чтобы думать, чтобы продумывать какие-то хитрые планы и осознавать произошедшее за сегодняшний день. Но мысли всё равно, как светящий прямо в лицо уличный рекламный баннер, продолжали навязчиво прокручиваться в моей голове: всегда ли так теперь будет? Сиэль всегда теперь будет таким? Он меня ненавидит? А если нет — что это за чувство, отличное от ненависти, но заставляющее тебя наставить на человека пистолет?       Была бы здесь Беатрис, она бы объяснила мне всё. Был бы здесь хоть кто-то, кто понимает во всём этом лучше меня. Маме вот, например, я даже рассказать ничего не могу. Она не поймёт.       Я сама в этом виновата. Надо было держать лицо. Не надо было выдавать ему, что я беспокоюсь. Ещё недавно я проявилась на фотографии, как самый дорогой ему человек, а теперь... а теперь он даже разговаривать со мной отказывается! И были бы мои раненые чувства самой большой проблемой — но как я буду жить под одной крышей с человеком, испытывающим ко мне столь сильные негативные эмоции? Как я смогу укрыть его от матери? Ему сейчас не стоит об этом слышать, но кровать у меня только одна! ОДНА! Вряд ли он готов спать в одной постели со своим новоявленным врагом.       Я ещё два часа сидела на кухне, не решаясь отправиться в собственную комнату. Так и не выпила чаю — он давно остыл, я и думать о нём забыла. Только иногда стучала ногтем по ручке чашки, чтобы не оставаться в полной тишине. Иначе я бы сошла с ума.       Мама всё ещё не пришла. Она не всегда приходит домой сразу после работы и никогда не отчитывается, во сколько мне ждать её возвращения. Раньше я по этому поводу совсем не нервничала, но теперь чувствую ком в горле от предположения о том, что может произойти, когда она придёт. Вдруг она сразу же обнаружит признаки чужого человека в нашем доме?!       Осколки разбитой посуды я уже убрала. Надеюсь, мама не заметит пропажу, но даже так я могу просто сказать, что случайно разбила её. И блюдечко к ней тоже, да. Совершенно случайно. А если всё же окажется, что я не идеально прибралась... Ну да, я подошла именно к этой стене (люблю пить чай, привалившись к ней спиной, знаешь ли, мамуль), и именно там она выскользнула у меня из рук. Чистая случайность. Пистолет я тоже спрятала в маленькой кладовой комнате, как и пальто с ботинками Сиэля. Вообще-то там хранятся вещи хозяйки квартиры, и нам туда заходить нельзя, но... Всё равно мне. Там его ни мать, ни Сиэль не обнаружат.       Я не могу справиться с чувством, что скоро всему придёт конец. В смысле, как долго я могу удерживать в тайне от своих родителей целого человека в квартире? Человека, который меня… я не могу. Я так не могу. Надо хотя бы попробовать объясниться перед ним ещё раз.       Я оставила стылый чай и пошла к себе в комнату. На цыпочках пошла. Потому что мне страшно, ещё не дойдя до комнаты, услышать от него что-то вроде: «Проваливай!». Пускай хотя бы сначала увидит меня, а потом начнёт гнать вон.       Но Сиэль не отреагировал, даже когда я открыла дверь и засунула свой нос внутрь. Потом я заглянула. Кровать была чуть за углом, поэтому увидеть, лежит ли кто-то на ней, со входа было невозможно. По крайней мере не лег на полу звездочкой. Я прошла дальше.       Он сопел. Я села на колени прямо перед кроватью, разглядывая его спящее лицо. Если подумать, я всего второй раз вижу его таким, но скорее всего увижу ещё хотя бы несколько раз. Даже привыкнуть успею. Господи, Беатрис правда имела ввиду, что я должна позаботиться о нём потому, что он не умрёт? Потому, что она избавится от Себастьяна? Я бы не хотела, чтобы это спящее лицо отпечаталось на сетчатке моих глаз и приходило ко мне во сне. Нет, я бы хотела хотя бы думать, что он всё ещё выглядит во сне точно также, пускай и далеко от меня, пускай греющий ненависть ко мне в своём сердце, но хотя бы живой.       Мне надо как-нибудь пристроить его в своём мире. Только тихо. Он не должен оказаться в детдоме – там его точно кто-нибудь узнает как аниме персонажа. Я должна найти ему родителей. Согласились ли бы мои родители усыновить ребёнка? Точно не по моей просьбе. А согласится ли Сиэль быть усыновлённым? О, Боже, что мне с ним делать?!       Для человека, который недавно так враждебно со мной разговаривал, странно так беззаботно спать на моей кровати. Если я в заговоре с Беатрис, разве можно при мне ослаблять бдительность? А вдруг я сейчас кухонным ножиком как пырну-у-у!.. Несмешно. Он, наверное, только ощетинился бы ещё больше от такой шутки. Но мне правда как-то тревожно – этот сон выглядит сейчас нездоровым. Он выглядел сломленным на полу кухни. Неужели он сейчас настолько вымотан после всего, что произошло? Настолько, что его организм просто отключился? — Эй. Сиэль, — прошептала я ему в лицо.       От этого он не проснулся. Опять-таки, если он сейчас настороже – сон должен быть поверхностным, любая мелочь может поднять на ноги. А он не поднимается. — Сиэль.       Я не решалась полноценно толкнуть его – вместо этого ткнула пальцем в плечо и… и почувствовала неестественное тепло.       Парни чаще теплее девушек. Не накручивай себя. Не надо.       Я всё же приложила руку к его лбу. Мне кажется, это всё-таки не «тёплый», а «ненормально тёплый». Я же не накручиваю себя? Ощущаю себя курицей-наседкой. Был бы рядом кто-нибудь, кто может оценить мои рассуждения. Мне же, наверное, кажется!       В двери повернулся ключ. Только этого мне не хватало. Мама обычно не заходит в комнату – но что, если в этот раз зайдёт? Мне нужно по крайней мере быть снаружи неё, чтобы она не зашла поздороваться. Она никогда так не делает, но всё же…       Я закрыла за собой дверь и прижалась к ней. Наверное, выглядит слишком воровато. — Привет, мам. — Ты почему с экскурсии ушла? И на звонки не отвечала? — Да мне что-то нездоровилось… — М-м, понятно.       Странно, что она про пожар ничего не спросила. Что там в итоге случилось? Надеюсь, с Лизой всё в порядке. Может быть, они это замяли. Хотя я не думаю, что учительница бы умолчала об этом, знай она… да что там такое произошло, когда я ушла? Как она могла не узнать о возгорании?       Я подпрыгнула на месте, когда она коснулась моего лба пальцами. — Ты чего? — Т-ты холодная…       Но не до такой степени, чтобы я отскакивала, как мячик-попрыгунчик. Я напугана.       Я уже не выдерживаю напряжения. Мне кажется, надолго меня на эту ложь не хватит. — Ясно. Ну, ты и правда немного тёплая. Температуру мерила?       Я моментально соврала: — Ага. Тридцать семь.       Мама вздохнула. — Хорошо хоть, что конец четверти. Ничего важного не пропустишь. Налей мне чаю.

***

— Сиэль. Сиэль. Сиэль! Ну, пожалуйста, проснись...       Я всё-таки смогла его растолкать. Он медленно захлопал глазами: движения такие тяжёлые, что мне от этого вида сразу стало дурно. Всё плохо. Не надо мне было позволять ему снимать с себя ни шарф, ни пальто. — Где я?       Я тупым взглядом уставилась в одну точку. Стоит ли ему напоминать, если он не помнит? Он может испугаться или расстроиться; в конце концов, он, может, и не вспомнит сейчас, что сегодня произошло, если я ему точно не скажу. Но и не ответить будет слишком тревожаще. — В... в кровати. Ты как себя чувствуешь?       Когда я решилась его разбудить, на улице было уже темно. Я намеренно включила только настольную лампу, чтобы в комнате был приглушённый свет. Наверняка ему бы не понравилось обычное освещение, когда внутри у самого всё горит.       Сиэль проморгался и уставился на меня, нависающую над ним: — Себастьян.       Твою мать.       Теперь я надеялась, что он вспомнит всё сам, и мне не придётся ему напоминать.       Он с явной тяжестью в теле приподнялся, опираясь на локти, и оглянулся вокруг. — Аня. Где Себастьян? — Я... не знаю. Пока есть только я. Ты не против? Не разговаривай так громко, пожалуйста: моя мама не должна услышать. — Твоя мама? — повторил Сиэль. — Тише, тише, ну, пожалуйста, — взвыла я, — Да. Мы у меня дома.       Он выглядел, как только что родившийся цыплёнок: хмуро и... глупо. Это не мило. Мне его жаль.       Я надавила ему на плечо, намекая лечь обратно. — Мы сейчас померим температуру. — Зачем? Я в порядке.       В порядке? Опухшее, красное, горячее лицо — это порядочно? — Слушай... Заткнись.       На удивление он послушался. Видимо, совсем дела плохи.       Ворчал он при засовывании градусника подмышку крайне неубедительно. Температура у него оказалась выше тридцати восьми градусов; я пустила паническую слезу, но сразу же вытерла её и подавила в себе всякое желание реветь дальше. Лишь бы не дошло до приступов астмы — значит, я не могу допустить в своей комнате затхлый воздух, надо постоянно проветривать. Но и слишком холодный тоже нельзя... Никакой вонючей еды, как-то следить за тем, чтобы мама не жгла свои ароматические палочки, как-то убедиться, что она не услышит кашель в моей комнате, когда я буду за её пределами... Вообще-то, когда я болею, она иногда заходит в мою комнату. Что мне с этим делать? Постоянно сидеть снаружи?       Так, у меня есть задача, которую нужно решить прямо сейчас: сбить температуру. Наверное, покормить его чем-нибудь. Я надеюсь, мама не заметит, что я начала потреблять за двоих.       Я ринулась на кухню рыться в лекарствах. Мама, всё ещё сидевшая на кухне, сначала не обращала внимания, но в момент, когда поиски уже полностью меня поглотили, она заставила меня подпрыгнуть: — Горло болит? — Ага, — я вытащила жаропонижающее с самого дна коробочки с медикаментами, спрятав его за спиной. — Как ты умудрилась только? Ходила где-то без шарфа, что ли? — Ой, да не знаю...       Казаться обыденной у меня получалось плохо, но мама не обратила никакого внимания: она смотрела в телефон. Я смотрела на неё выжидающе несколько секунд: может, она попросит меня сейчас показать руки или спросит, чего это я так нервничаю. Или, может, она вопрос про пожар придержала напоследок.       Но нет. Тишина. И это пугало меня только больше.       В любом случае, Сиэль отказался пить таблетку под предлогом того, что его тошнило. А говорил, что всё с ним в порядке — сам же понимает, что нет.       Я снова чуть не расплакалась. Что-то слёзы становится сдерживать всё сложнее и сложнее. — Тебя не будет тошнить, если ты выпьешь таблетку.       Он отвернулся к стене. Господи... Интересно, сколько раз сегодня я уже воззвала к Богу. — Ты ведёшь себя как ребёнок. — Замолчи. Я без Себастьяна ничего принимать от тебя не буду. — А если он правда умер?!       Вопрос, естественно, остался без ответа. А я поняла, что сама для себя до сих пор не решила — мёртв он или нет. Я очень надеюсь, что да. Для себя. — Серьёзно, Сиэль. Что ты будешь делать, если его не стало? Уйдёшь из моего дома? Ты не знаешь, как работает мой мир... — Ты загнала меня в ловушку.       Снова слёзы навернулись на глаза. Но я пыталась не впадать сейчас в истерику — мне нужно его как-то убедить. — Допустим даже, что я в сговоре с Беатрис... — И я заставлю тебя об этом пожалеть.       Я так больше не могу.       Я отвернулась от него; прислонилась спиной к кровати, сидя на полу. Теперь озноб пробирал меня, и не из-за выдуманной температуры: я до последнего пыталась не плакать. До последнего. Он понимает, что мне больно от его слов, не так ли? Он специально пытается причинить мне эту боль, потому что считает, будто я этого заслуживаю.       Я тихо всхлипнула, уткнувшись лицом в колени. Как же я ненавижу Беатрис. Я ненавижу тот день, когда я попала в тот мир: иначе бы этого всего не произошло. Чем дальше заходит ситуация, тем хуже. Лучше бы я не вернулась в родной мир — лучше бы я умерла. — Даже если бы я желала смерти Себастьяну, то только потому, что хочу, чтобы остался жив ты. Зачем тогда мне тебя травить?       Он ничего не ответил.       Я, теряя голос на попытке балансировать между низкой громкостью и срывающего башню желания наорать на него, продолжила: — У тебя высокая температура, Сиэль. Я просто хотела сделать лучше. Но сейчас, вместо того, чтобы разобраться с твоим здоровьем, я должна убеждать тебя, что я не предательница! По-моему, это очевидно!       Снова ничего.       Я кинула упаковку таблеток прямо на кровать; стакан с водой как стоял на моём письменном столе впритык к кровати, так и остался стоять. — Эти лекарства готовила не я. Они делаются... как минимум в аптеке. В упаковках специальных.       Жаль, что я не знаю, как по-английски будет «блистер». Как можно вообще незаметно подкинуть в блистер таблетки? Вряд ли это можно объяснить человеку, который пару часов назад пришёл из девятнадцатого века. — Захочешь — выпьешь. Одна таблетка. Запить водой.       Я вытерла слёзы. И зря — они опять потекли рекой. — Я тебя тоже ненавижу, чтоб ты знал.

***

      Аня будто забыла о существовании телефона: она не отвечала ни на сообщения, ни на звонки. Хотя было бы, блин, очень здорово узнать, что за херня произошла с ней в музее! Почему она так резко убежала и уже несколько дней как не появляется в школе. Ещё и куртку свою забыла — куда можно было убежать в конце марта без куртки?       По крайней мере Лиза знала, куда идти, чтобы напихать своей подруге в панаму. Хотя после всего, что произошло, она сомневалась, есть ли у неё эта самая подруга — ей казалось, друзей не бросают в беде, не бегут трусливо, роняя тапки, когда происходит неприятная ситуация. Всё обошлось только потому, что директриса музея замяла происходящее. Она без понятия, как можно убедить Венеру Борисовну не докладывать родителям детей о том, что они устроили пожар в вестибюле, но... Не её это долбаная проблема сейчас.       Хорошенько долбанув пару раз по двери, она встала, сразу с недовольным лицом и скрещёнными на груди руками. Чтобы Аня знала, с какими настроениями к ней пришли.       Она долго не открывала. Лиза постучала ещё раз. Потом начала бить дверь ногами — так-то уж точно будет слышно, не так ли?       Аня открыла тоже с недовольным лицом. — Если я не открываю, то, наверное, стоит пойти домой? — Если я продолжаю стучать, то, наверное, не просто так? — отзеркалила её Лиза и оттолкнула одноклассницу от прохода, чтобы пройти. — Ты выглядишь не очень больной. — Я больна, — просто парировала Аня.       Лиза обычно сразу проходила на кухню, но тут встала посреди коридора, уперев руки в бока: — Да что ты? И из музея ты сбежала тоже потому, что температура резко поднялась?       Она отвела взгляд в сторону. Стыдно ей, значит. Ага! Так и должно быть!       Потом закрыла лицо руками. — Я сбежала, ага... — Я думала, мы подруги! Я думала, ты не струсишь чуть что! — Тебе напомнить, что я изначально была против этого плана?       Аня пыталась отбиться, но получалось у неё плохо — голос звучал слабым и дрожащим, будто она только на словах ещё не признала свою вину; и эта упёртость только больше злила Лизу. — Но ты же согласилась, — прорычала она сквозь зубы. — Да, я согласилась. Где моё сладкое, кстати? — Уговор не выполнен! — В уговоре не было сказано, что я должна быть смелой! Лиза, если ты пришла поругаться, ты добилась своего. Всё. Мы поругались. У-хо-ди! — она указала на дверь.       Лиза лишь закатила глаза на приказ. — Почему ты даже на звонки не отвечаешь?       Аня неожиданно поперхнулась воздухом. — Звонки?.. Э-э... Точно, да, я просто не хочу с тобой разговаривать.       Теперь то, как она отводила взгляд, казалось Лизе чем-то большим. Аня спрятала руки за спиной и пятилась к двери с каждой сказанной ей фразой; выглядела такой растерянной, как если бы ей приходилось каждое слово на ходу придумывать. — А я хочу, — отрезала Лиза, — Например, хочу, чтоб ты рассказала, что ты скрываешь? Почему на самом деле убежала?       Глаза у Ани широко распахнулись. — Что? Скрываю? Н-ничего.       Вот оно. Аня что-то скрывает! Надо просто надавить. Надо подойти ближе, зажать между стеной и собой... — Ты нашла деньги? Что-то дорогое? А? А?! — Ничего. — Ой, не ври! Ты напугана так, будто совершила кражу. Уже купила себе новый телефончик и не можешь перекинуть данные со старого, м-м? — Ага, десять раз, — Аня покривилась, — Я испугалась пожара, понятно? И я на самом деле заболела. Это всё стресс.       Лиза, конечно, сделала вид, что поверила. Она подняла руки в знак того, что сдалась.       На самом деле она хотела отвлечь Аню и порыскать в её квартире. Она не уверена, что стала бы отбирать или даже заставлять поделить то, что Аня там, в шкафу, нашла (ей было немного жаль её — она же всегда была такой занудой и трусихой, так что эта вылазка, наверное, многого ей стоила), но любопытство пожирало её изнутри. — Ладно. Знаешь что, я выпью чаю и пойду... — Только если перестанешь обвинять меня во всякой чепухе. — Перестану-перестану! Чё сладенького у тебя есть?