О перстнях, тараканах и драконах.

Вот у вас когда-нибудь была секретарша? Многие мечтают о таком подарке судьбы. Миленькая белокурая девочка с голубыми глазами, выдающимися формами, в обтягивающей юбочке и блузочке, состоящей из одного декольте, с ласковым тоненьким голоском, пышными ресницами, пухлыми губками, наманикюренными пальчиками и тремя нобелевскими премиями за ум, смекалку и находчивость – чем не ангел? Конфетка просто, что скрывать. Конечно, некоторым везет меньше. У некоторых вместо молоденькой девицы в офисе селится ископаемое, обросшее жирами и воняющее дешевыми духами, которые вы купили в переходе и подарили теще на прошлый юбилей. Обычно этот подарок судьбы носит юбку чуть ниже колен, обнажающую не бритые лет сорок кривые ходульки, смахивающие на докторскую колбасу; кошмарного цвета блузку, которая не сходится на животе, вываливая царские колбасы на три метра вперед; свисающую до лодыжек грудь этот монстр закатывают в рулоны, а потом запихивает в парашют, который носит вместо лифчика; и еще вы полностью уверены, что бригада маляров-штукатуров, каждый день проезжающая мимо вашего дома, едет именно к вашей Агнессе Павловне, ибо по имени вы ее разве что в кошмарах назовете. Это существо не стесняется дымить самый лютый табак прямо в офисе, а жирные сосиски с красными, как у Росомахи, когтями парят над клавиатурой со скоростью Формулы-1. При этом ваша секретарша успевает пить кофе и басом ржать по телефону с подругой, у которой в очередной раз сдох уже восьмой пудель. Поэтому через некоторое время от слова «секретарша» вы начинаете вздрагивать и втягивать голову в плечи, подсознательно ожидая мощный КГБ-шный подзатыльник. Сейчас многие подумали, что не повезло второму типу людей. Не-е-т. Не повезло третьей, самой малочисленной категории, включающей в себя всего одного индивидуума – Артура Керкленда. А все потому, что его секретарша – это действительно и ящер, и монстр, и ископаемое в одном флаконе. И самое смешное, что, скажи вы это самой секретарше, она (он) даже придраться ни к чему не сможет, потому что, по сути, так оно и есть. Иван поселился на лужайке (капуста – R.I.P.) около дома Артура, и уже через полчаса стал местной достопримечательностью. То есть в то время. Пока Артур пытался разобрать смысл слов «Теперь я буду тут жить, так что двигайся», местная шпана с любопытством глазела на дракона через дырку в заборе до тех пор, пока многострадальный забор не рухнул после воистину драконьего чиха Брагинского. Артур мрачно сказал «Будь здоров», наблюдая, как одиноко смотрится в чистом поле кривоватая калитка собственной сборки, а шпана пришла в восторг – теперь дракон предстал перед ними во всем своем чешуйчатом великолепии, и его можно было разглядывать, сколько влезет, и даже потыкать прутиком, если жизнь не дорога. Откуда в окрестностях столько детей, Артур не знал, но особо деловитые подростки быстренько организовали экскурсии к левому боку дракона, за чисто символическую, разумеется, плату. Малыши тащили всякие конфеты и гайки, с трепетом разглядывая ящера, а какой-нибудь подросток с грустным видом рассказывал, как один глупый малыш был сожран буквально десять минут назад потому, что подошел слишком близко. Для убедительности рядом с Иваном красовались старые поштопанные ботинки, снятые с кого-то на скорую руку. Взрослые подтянулись ближе к обеду, не приближаясь к дракону и разглядывая его издали. Артур уже смирился с утратой капусты и попытался забрикадироваться в доме, но он даже сквозь стены ощущал пытливые взгляды деревенских, мешавшие ему даже думать. Ивану, кажется, было абсолютно фиолетово, что какая-то бабка настойчиво пытается окатить его ведром святой воды и перекрестить; он лежал, прикрыв глаза, греясь на солнышке, словно большой пепельный кот. Дракон чуть расправил крылья, обнажая какую-то совсем уж белую спину и ряд шипов, - на миг Артуру, подглядывающему через окошко, показалось, что дракон просто загорает, но потом он откинул эту бредовую мысль: в самом деле, как, через чешую? Но Иван Брагинский, лежавший средь капусты, трогательно подогнувший под себя лапы и обвившийся по периметру хвостом – интересное зрелище, хоть картину пиши. А еще учитывая, что Керкленд готов был поклясться, будто слышит чуть заметное урчание – вообще потрясающе. Однако всему хорошему приходит конец. В какой-то момент Иван не выдержал повышенного внимания к своей скромной персоне (видимо, кто-то настойчивый сунул благовонья бедному дракону прямо в ноздрю) и пророкотал: - Господа, если вам так не терпится попасть на прием к мистеру Керкленду, прошу вас, встаньте в очередь или запишитесь на прием заранее. Народ как ветром сдуло. Роль секретарши дракону понравилась, хотя Артур больше воспринимал его как не затыкающееся радио. Иван обладал неплохими телепатическими способностями, и поэтому следил за домом и окрестностями в радиусе трех километров круглосуточно: от большой скуки он сообщал обо всем Артуру, и через неделю Кекренд знал, что заначка бакалейщика под колодцем, что жена кузнеца спит с гончаром, что дочь кузнеца тоже спит с гончаром, что и сам кузнец гончаром не брезгует, и что два крестьянина методично тырят сено друг у друга, по ночам разворовывая один и тот же стог. За домом же Иван приглядывал просто роскошно – первые два дня Артур в сортир на улицу боялся выйти, дабы не быть раздавленным или просто опозоренным. И только когда Брагинский, фырча и искрясь, сообщил, что «маленькая белая людская задница, похожая на яблоко, мало чем отличается от других задниц, так что ему не интересно», Артур поскакал в толчок как на праздник, веселясь и улюлюкая. А вот то, что в жопе Иван в этой жизни побывал неоднократно, хорошо говорили большие толстые шрамы на шее, животе, и тоненькая сеточка шрамов на перепонках крыльев. - Четыре крестьянина идут за настойкой быку, дабы потомство было крепким, а еще у тебя пригорел суп. Керкленд, ругнувшись, перемешал варево, а Франциск страдальчески вздохнул: он, гурман, догадывался, кому пожинать плоды кривых рученек Артура. Дракон таракану и всей его братии, безусловно, нравился: они с Иваном часто стрекотали о чем-то своем, крылатом. Брагинский на полном серьезе уверял, что Франциск не такой уж и плохой собеседник: пусть он образован как-то довольно плоско, но зато умеет вгрызаться в тему. Огромный пепельный ящер, облепленный колорадскими жуками, смотрелся грандиозно; а по вечерам, когда над горизонтом краснел закат, Иван с Франциском рассматривали небо и о чем-то задумчиво переглядывались. Порой Франциск пытался утопиться в бокале с вином, и, как позже выяснилось, так он пытался сделать вечер полностью идеальным; но, к его несчастью, Артур, конечно, и кукукнулся, но не настолько, чтобы спаивать жука алкоголем, поэтому эстетически расслабиться Франциску не получалось, отчего он сильно расстраивался. Их жизнь текла довольно размеренно – торговец не объявлялся, Иван прижился, питаясь овечками с соседних пастбищ, популярность Артура так и перла, а Франциск получил должную его развитию компанию. Начинался сезон дождей: все чаще небо было хмурым и тяжелым, дождь, бывало, лил сутками, и дракон, слишком большой для дома, частенько мок. В какой-то момент Артур испугался, что он может заболеть – кто его, дракона, знает, может они тоже простужаются? – но Иван как-то показал ему, как он согревается изнутри: стоило капле влаги попасть на его чешую, как она моментально испарялась, и дракон нежился в горячем влажном тумане. ( В голову Артура моментально закралась нехорошая еврейская мыслишка о сауне, но под грозным взглядом Ивана она быстро ссохлась). Дракону под дождем было хорошо, хотя Артуру все равно было слегка тревожно, чего он и не скрывал. Постепенно он привык к ощущению чужого присутствия. Привык слушать рассказы Ивана в своей голове, привык просыпаться под его веселый бодрый оклик, привык, что Брагинский очень часто ворчит по поводу и без; порой, посреди приема важного деревенского клиента, Иван начинал рассказывать анекдоты, и Артур с трудом сдерживал улыбку. Самому Брагинскому тоже было не скучно, – почему-то Артуру казалось, что до этого знакомства дракону было одиноко. Очень одиноко. Может, он даже в себе, кто его разберет. - Эй, ящерица-переросток, - в один из довольно дождливых, когда ливень стоял стеной, дней поинтересовался Артур, - может, тебе навес какой соорудить? А то ты, пони без челки, еще мне копыта двинешь тут от бронхита. Страха не было – он прошел на третий день знакомства. По сути, Брагинский был безобиднее ромашки: если его, конечно, не злить. Артур сидел на кухне и потягивал чай с молоком, Франциск, свернувшись калачиком, спал на подоконнике, а Иван мок под дождем. Опять. - А что, мохнатик, волнуешься? Да ладно, если помру, то какая радость деревенским будет: четыре тонны чистого мяса, только всковырнуть. - На самом деле, я говорю даже почти серьезно – может, придумаем, как сделать тебя слегка меньше? Я бы даже тебя в гости пригласил, - Артур усмехнулся и сделал глоток, - да только твой жирный зад в двери застрянет, потом новую придется делать. Да и дом не продашь: задница дракона, знаешь ли, не голова оленя над камином – на любителя. Внезапно повисла очень интригующая тишина, и почему-то Артуру показалось, что дракон улыбается. - В гости, говоришь? Ловлю на слове. Снаружи послышался хлопок, громкий и ясный, будто шарик лопнули. Даже Франциск проснулся. Артур выглянул в окно и понял, что за стеной дождя не может увидеть драконью тушку, - но почему-то у него сложилось стойкое впечатление, что дракона нет на месте. А спустя секунду раздался стук в дверь: тихий, аккуратный, но заставивший Артура нервно сглотнуть. Когда он открыл дверь, на пороге стоял мокрый с головы до ног мужчина, абсолютно нагой. Что-то в нем было знакомое: то ли хитрые лиловые глаза, то ли пушистые серебряные волосы, то ли пепельная чешуя, покрывающая запястья, внутреннюю сторону бедер и причинные места незнакомца. - Как гостеприимно, Артур. Ты для всех так широко рот открываешь, или я исключение? – И Иван, совершенно не стесняясь, ввалился в гостиную, оставляя за собой мокрые следы. Позже он, уже в маленькой для него одежде, пил чай, сидя на диване у камина, и рассказывал более высоким голосом чудные истории, от которых даже у Артура дух захватывало, что уж говорить о верещащем Франциске. Так выяснилось, что дракон, ко всему прочему – оборотень. Но уже на следующий день Иван снова превратился в ехидного динозавра, и на все вопросы Артура лишь коротко отвечал: - Мне не нравится человеческая тушка: у вас слишком мало конечностей и слишком много проблем. За четыре месяца пребывания Ивана в гостях Артур видел его в человеческом обличье дважды: в тот дождливый день и в день Знаменательно Превращения, которое может войти в историю как самое нелепое, что только могло случиться с человеком. И кто во всем виноват? Правильно, Франциск. В тот день Иван, приняв «приличный» симпатичный облик, завалился в дом Керкленда из-за, внимание, жары. Была осень, почти сентябрь, но впервые за все четыре месяца выдалась действительно жаркая неделя: пожухла и так не особо зеленая трава, высохли лужи, крестьяне обливались потом и воняли за версту. Дракон, помирая, отлеживался в теньке и вяло бормотал что-то про горы, снег и вечную мерзлоту. Артур, слушая это три часа подряд, не выдержал и гавкнул Ивану скрыться в погребе, что тот, собственно, и сделал. Он обернулся в человека и уполз в дом, но не в погреб, а в лабораторию, где спасался от жары Франциск – видимо, одному помирать было скучно. Это было роковой ошибкой: именно в тот день Артур решил настоять вообще ВСЕВОЗМОЖНЫЕ зелья, которые были необходимы к скорой зиме – начиная от антивирусных и заканчивая укрепительными. Кекрленд так и не понял, что произошло – он торчал в огороде, пользуясь возможностью воскресить не сдающуюся капусту. Получалось неплохо, но потом он услышал резкий вскрик, шум, потом уже ГРОХОТ, лязг, звон стекла, бьющегося о землю, какой-то заполошный вопль – и дикий ржач. Уже после Артур представлял, как все случилось: скорее всего, у Ивана из-за жары закружилась голова, и он, покачнувшись, рухнул на стол с реагентами и опрокинул его. Зелья, смешавшись, пролились на пол, где в это время блаженствовал Франциск – бедному жуку опять досталось. А ржал Иван: то, что он потом увидел, было просто неописуемо. Керкленд ворвался в лабораторию, красный и запыхавшийся, и первым делом обнаружил с трудом дышащего от смеха Брагинского, который трясся и медленно сползал по стеночке, не в силах себя сдерживать. Маг неторопливо перевел глаза на опрокинутый стол, битое стекло и лужи зелья, сверкающие на полу, а потом наткнулся на…Франциска. Натуральная человеческая голова, принадлежащая где-то 35-летнему мужчине, со светлыми кудрями, красивой холеной бородкой, голубыми глазами и прямым тонким носом лежала прямо посреди лаборатории, невозмутимо взирая на помирающего дракона. Тараканье тельце же, прикрепленное к этой голове, бешено дрыгалось, не в силах найти точку опоры или вообще дотронуться до земли своими коротенькими лапочками. Франциск, заметивший остолбеневшего Артура, довольно заинтересованно посмотрел на него, сверкнул глазами и красивым баритоном выдал: - Бонжю-ю-ю-р. У Брагинского сзади, кажется, лопнула селезенка. Ивана пришлось успокаивать какой-то наливкой, но икал дракон еще часа три, хихикая в кулак. Сам Артур, начавший ржать только после выхода из лаборатории, сумел вернуть Франциска в исходное состояние: но то, что он видел, навсегда нанесло травму его психике. Жук еще долго возмущался – может быть, он тоже был оборотнем, или просто химикаты действовали на такого мутанта. Как он, специфично. Но формулу Артур на всякий случай записал: вдруг скучно будет. Словом, странное трио из Дракона, Человека и Жука жило довольно мирно. Но приближалась Зима.