Жизнь игрушек

Безумие, вызванное тоской — это нормально. Более того, это легально. Не так полезно, как хотелось бы, но раз уж случилось — терпи. «Обещаю», — короткое и такое душераздирающее. Ты тяжело тянешь кислород по легким, расцарапывая горло и смотришь только вперед. Ты предпочитаешь цепочные качели, тебя забавляет ощущение такой незначительной опасности в сравнении с тою, что настигла незаметно. Упираешься носками ботинок в твердую промерзшую землю и легко толкаешься, не стремясь сделать что-то вроде «солнышка» на старой детской площадке, что за кафе «У бабули». — Т/И! — кричит Руби, проходя мимо, — Не пора ли домой? Позднее время уже, — и накидывает капюшон, что абсурдно, ведь снизу Руби облачена в свою любимую мини-юбку. — А твоя бабушка тебя отпустила? — замечаешь с замученной улыбкой, медленно поднимаясь с качели. Руби машет рукой и покидает тебя. Стоишь в замешательстве, а потом движешься к желтому свету, что протянулся вдоль всей главной улицы. Движешься к зданию мэрии нетвердой походкой, то и дело спотыкаешься о снежные заносы, корчишься в неприятии и идешь дальше. Что самое глупое во всей этой ситуации? Ну, той, что никак не минует тебя с самого становления Нетландии в твоей жизни, — это бесконечная, беспросветная ложь. Конечно, тебе страшно. Фактически оказалась закинутой в параллельную вселенную, где один подросток может владеть миром, если возжелает. Но Пэн не высовывается со своего острова никогда, он там царь и Бог, а здесь, в Сторибруке, первый враг народа. Реджина, твоя, по настоянию, единственная бабушка, души не чает в Генри Миллсе, которого тебе навязали в отцы. Сам же Генри Миллс мало что понимает в жизни, ибо он сам еще подросток. Таким образом, делаем вывод: некогда состоятельная пара Миллсов, подвергшись внеочередному заклятью, оказалась заперта в Сторибруке, где время остановилось. Никто не стареет, но что более обидно, не молодеет тоже. Ты пинаешь одинокий камушек и смотришь вперед. Никого. Венди Дарлинг, твоя биологическая мать, немало знакома с Питером Пэном, и это «самый черный отрезок ее жизни». Меж тем, ты думаешь, что Питер Пэн — не самое ужасное чудовище на планете Земля. В тебе говорит неведомое, что задевает твое сердце и заставляет плакать по ночам. Уже месяц минул, как ты оказалась в Сторибруке. Знаешь, кого не хватает? Эммы Свон. Знаешь, что на самом деле ужасно? Эммы Свон вовсе не существовало в этой сказке. Город она никогда не спасала и, мало того, она никогда не существовала, так как Белоснежка бесплодна. Некоторые сказки все же врут. Снова поднимаешь глаза и упираешься взглядом в далекий силуэт. Признаешь в нем Генри Миллса и делаешь свой шаг четче. Ужасом наполняешься уже несколько позже, когда цепочка фонарей освещает и эту часть города. Безлюдно, только ветер шумит, заставляя тебя утопать носом в воротнике толстовки, под которой спрятана все та же злосчастная рубашка. Она натянула запах Нетландии. И непонятно, то ли ты мазохистка, то ли притворяешься, однако довольно часто вдыхаешь этот запах, такой родной, полный сырости, а потом долго плачешь. А сейчас, впечатавшись взглядом в позабытый в суете буден образ, долго изучаешь. Снова. Бегаешь взглядом сверху вниз, обратно, туда-сюда. И ты растеряна, ты обижена, ты в гневе. И чувствуешь ком в своем горле, а потом собираешь всю свою боль и перенаправляешь ее в кулаки. И бьешь его по груди, сталкиваясь с его же хваткой. Но не издаешь ни звука, словно боишься, что сейчас он просто исчезнет. — Слишком рано, слишком рано, — успокаивающе шепчет Пэн, затягивая тебя в топь своих объятий, и ты слышишь быстрый ритм его сердцебиения, а потом стонешь. Боялась, что больше не услышишь никогда, — Слишком рано, — повторяет, касаясь твоих волос рукой, — Прости меня. — Ты обещал, — обессилев, расплываешься в его объятиях, как сырок, — И ты пришел. Я говорила Венди, что ты не лжец. — Венди? — хватка Питера вдруг становится болезненной, и ты распахиваешь глаза, когда он отстраняет тебя от своей груди и чуть склоняется, глядя прямо в твою душу, — Она здесь? — Она, — обрываешь свою речь, слыша за спиной голос Венди. Отступаешь от Пэна и понимаешь, что все его внимание вдруг оказывается приковано к твоей юной матери. Они молча сканируют друг друга взглядами, а потом Венди охватывает твою руку своей. Но она не отступает. Питер тихо усмехается и вздергивает бровь, охватывая все тело Венди одним взглядом. В тебе поднимается что-то бушующее, что-то кислотное и горячее. Что-то, от чего ты вспыхиваешь и накаляешься. — Не пора ли нам домой, мам? — Мам? — Пэн в твоих глазах становится напуганным ребенком, а Венди Дарлинг устало улыбается и оставляет твою руку, после чего ладонями находит грудь Пэна, на которой недавно покоилась твоя щека, — Не расскажешь? — ты молча лицезреешь картину, а потом пятишься назад. — А чего рассказывать, Питер? — усмешка касается губ твоей матери, — Тебя не было, а Генри оказался добрым героем в этой сказке. — Ты говорила, что всегда будешь верить в меня. И солгала, — ты делаешь неровные шаги прочь от тех двоих, но взгляд Пэна сковывает все твое тело, — Она верит в меня. Твоя дочь, черт возьми! Венди, у тебя дочь! — кричит Питер, указывая рукой в твою сторону, — От Генри! Надо было прикончить его на том корабле и не пришлось бы столько бегать, — парень устало потирает переносицу, а Венди коротко улыбается. Ты можешь решительно ничего не понимать. И ты можешь бежать, сколько тебе вздумается. Слышать крики Венди за своей спиной и не разбирать дороги, пока твои ладони не найдут дверь, ведущую в лавку Голда. И вновь почувствовать себя загнанным зверем, а потом делать вид, что смело смотришь ему в глаза. А он хищно улыбнется, ибо знает, что опять победил. Он здесь с определенной целью. — Любишь Неверлэнд, сделаешь для него все, что угодно? — твое лицо в слезах, тыльные стороны твоих ладоней в слезах, и ты сбивчиво дышишь, чувствуя слабость во всем теле. — Сделаю даже больше. — Знаешь, Питер Пэн, я не совсем понимаю, что испытываю к тебе, — и в голове стучат молоточки, а по позвоночнику бегают мурашки; Взгляд Питера опускается, а глаза медленно расширяются, — И я не хотела бы разбираться. Я бы просто хотела чувствовать это постоянно, — голос срывается, разряды бешено бегут по телу, — Но если ты все еще влюблен в мою мать, то умоляю, просто исчезни. И забери мое сердце, Питер, забери вместе с собой. И ты тогда поймешь, какую ужасную ошибку совершил, но будет поздно! Один шаг назад, и ты облокачиваешься на дверь, такую хлипкую, что она ходит позади тебя, когда руки Пэна оказываются по обе стороны от твоих плеч. Все еще плачешь, а потом обзор застилает сплошная пелена, боль разливается по всему телу томительной истомой, скручивает и рвет твое маленькое тело. Рука Питера хозяйничает в твоей груди, а потом его лицо, уже забытое отчасти, освещает алое свечение. И ты измученно смотришь в его глаза, а в отражении видишь свое сердце, сжатое в его руке. И он даже не дышит, а попросту долго смотрит на него, как смотрел на тебя в первый день в Нетландии: с такой нежностью. — Я чувствую себя пустой, Питер Пэн. И если желаешь знать, — он медленно переводит взгляд на тебя, не снимая с лица улыбки, — я больше не верю, — его лицо резко меняется, напрягается, и он выпрямляется, плотнее сжимая твое сердце и заставляя тебя согнуться вдвое от страшной режущей боли, — Не верю в то, что ты мог стать таким монстром, — соприкасаешься коленями с занесенным снегом асфальтом, смотришь в глаза своего мучителя и, о Боже, так слепо видишь в нем что-то родное, что-то от Робби. — Я все равно это сделаю, — разжимает свои пальцы и дает тебе сделать рваный, хриплый вдох, — Может быть завтра, — и дает слабину, вселяя в тебя надежду, — В конце-то концов, ты не протянула руки к пирату. А это значит, ты все еще на моей стороне, — и ухмылка на его лице такая родная, а ладонь, настойчиво тянущая твое тело вверх, такая теплая.