Жизнь игрушек

Внезапно твои глаза широко распахиваются, и ты садишься. Хоть одна эмоция сорвалась бы при других обстоятельствах, но сейчас просто посмотри на себя: настолько расслабленное выражение лица, настолько безынтересный взгляд. Обводишь им помещение, но в пляшущем жалком свете небольшой свечи видишь мало. И пустота внутри тебя жрет кости и внутренности, подчиняя тебя себе. Подгибаешь ноги, сидишь и просто дышишь. Воздух сырой и очень знакомо липкий. Сомнений больше нет: ты в Нетландии. Опускаешь веки, пальцами изучаешь хорошенькое белоснежное белье, коим застелена кованая кровать, на которой ты продолжаешь восседать, после — ночную рубашку под стать этой постели. Бездумно двигаешься назад, пока не сминаешь подушки спиной. — Проснулась наконец-то, — даже не вздрагиваешь. Вообще ничего. Полная отрешенность, - Вау. — Не сказала бы, что рада видеть тебя. И впервые в жизни не врешь так уж откровенно. Фокусируешь взгляд на человеке, который находит опору в противоположной спинке кровати. Теряешь его где-то между слабо освещенных прутьев, сплетенных в чудесный белоснежный узор. — Что с тобой? — не сказать, что он обеспокоен, но почему-то присаживается на край, где-то в ногах, на расстоянии вытянутой руки, может быть больше, — Т/И? — качаешь головой, кладешь раскрытую ладонь туда, где должно бы биться сердце, но… ничего не происходит. — Я знаю, что ты хочешь услышать, — отводишь взгляд от двух потухших изумрудов, ибо они ничегошеньки в тебе не колышут. — Скажи, — сокращает расстояние, кладет свои ладони на твои колени. Вновь возвращаешься к его глазам, опускаешься к губам в надежде вернуть что-то очень дорогое и утерянное. — Ты победил в своей игре. Забирай мое сердце. И покончим с этим, ладно? Ты видишь в его глазах разочарование, брови Пэна опускаются, лицо хмурится. Еще немного ближе. Чувствуешь, как колени жжет. Шипишь, отстраняя его руки от своего тела. С тебя хватит. — Так не пойдет! — заявляет вдруг с напором, обхватывая твои плечи, — Такая победа мне не нужна! Тебе кажется, что добрую половину твоих воспоминаний украли, и ты ревешь внутри, ибо они стали для тебя чем-то личным. Питер обращает все свое внимание к слабому пламени, открывает верхний ящик прикроватной тумбы и выуживает оттуда шкатулку. Он не спешит отдать ее тебе, но долго мнется прежде, чем дернуть замочек. — Кажется, я поторопился, — признается виновато, поднимая крышку, под которой в томлении колотится твое сердце; оно больше не сияло. — Просто уничтожь его, — смотришь только на сердце, рвано дышишь, когда Питер вынимает его из шкатулки, отставляя ту обратно в ящик. Шарахаешься от собственного сердца, как от огня, когда Пэн делает плавное движение вытянутой рукой с твоим сердцем к твоей груди. Ты боишься испытать все эти чувства вновь. Словно когда сердце изъяли — изъяли всю тебя. Вспороли, вывернули наизнанку, опустошили и вновь сшили; так даже проще, ибо ты понимаешь, что так можно начать все сначала. Твой враг — только страх. — Оно не такое, как мне нужно, — неблагодарно принимаешь сердце, Питер помещает его обратно в твою грудь. И это не так мучительно, как изъятие, да? Выдыхаешь, надеясь, что на этом все манипуляции кончены. И вся подбираешься, чувствуя, как хлопок ночной рубашки медленно ползет по твоему плечу, приятно царапаясь. Заворожено смотришь на Питера, который отслеживает путь рукава-фонарика, медленно ползущего вниз по твоей руке под его пальцами. А потом его губы застает улыбка. Какая-то незнакомая улыбка. Второй фонарик присоединяется к миссис Прескотт и к Дереку в список предателей, покидая твои плечи. И ты растеряна, а сердце гулко бьется о ребра, желая сломать их клетку, а уши страшно горят. Свободная рука Пэна устремляется под твое колено, притягивая твое тело к себе и параллельно полы рубашки вздымаются и скользят вверх по твоему бедру. Самообладание медленно, по каплям, ускользает от тебя; ему на смену приходит странное, вяжущее чувство внизу живота. Пэн нависает сверху, фиксирует твои руки за запястья над твоей головой. Этого тебе уже достаточно. И какой-то момент, когда твою голову заполняют разные второсортные мыслишки, его губы накрывают твои. И безжалостно терзают кожу, а зубы Питера больно кусают, но не до крови, и ты смыкаешь веки. Это щадящая боль, которая воспламеняет тебя от основания. Не имея возможности хотя бы его обнять, ты приподнимаешь бедра и находишь его торс своим животом, чувствуя себя хоть малость защищенной. А где-то в своем забвении обнаруживаешь, что ладонь Пэна плавно повторяет путь полов рубашки, находит выпирающую косточку бедра. Магия колотится между вами, создавая яркие вспышки, и ты не хочешь останавливаться, сминая наволочку в кулаках, но воздух кончается, а глаза приходится открыть. И возможно, вы бы не остановились, если бы не Феликс, который ввалился в комнатку и, залившись краской и забыв чего хотел, также быстро покинул ее. Тихие раскаты смеха переросли во что-то сногсшибательное. И последнее, что ты услышала прежде, чем Питер оставил твои запястья, на которых завтра проступят новые синяки: «Мы доведем это до конца», — улыбнулся напоследок и скрылся.