Жизнь игрушек

Знаешь, вспоминать о минувших счастливых деньках — не преступление. Не преступление и плакать о чем-то вроде них. Когда снаружи чернота заволокла поднебесную, когда вся грусть этого мира проливается дождем, сечет по листьям тропиков, когда молнии разрывают тьму и крошат ее на куски, когда гром опустошает и немедля заполняет собой все вокруг, заставляет сжиматься под одеялом — все позволительно. И ты закусываешь уголок одеяла, стараясь не кричать от воспоминаний, которые почти рвут тебя на части. А в голове настойчиво повторяется: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…», — и вдруг стихает, когда Пэн охватывает тебя вокруг талии и прижимает к себе, касаясь губами шеи. — Успокойся. Это просто гроза, — тихо шепчет, но его заглушает очередной раскат. Ты оборачиваешься, находя в густых сумерках лишь его силуэт и свет, такой далекий свет в его глазах. — Уже шестая на этой неделе, — замечаешь, дуясь и оборачиваясь к нему всем телом. Прячешь взгляд меж ключиц парня, куда кладешь свои ладони. И думаешь о том, что весь Неверлэнд претерпевает какие-то суровые испытания, которые несут за собой изменения. Остров словно готовится к чему-то неизбежному. И тебя начинает терзать мысль о том, что Питеру придется узнать правду. Питер Пэн должен умереть. И от подобных слов тебя всю ломает, ударяет неожиданно сразу по всем внутренностям, обжигает кости. — Я должна кое-что сказать, — пытаешься осмелеть, неосознанно сминая пальцами одеяло, под которым вдруг стало уютно и тепло. — Смелее, — он и сам вряд ли верит в то, что ты можешь быть смелой. — Помнишь, когда меня забрал Крюк? — Пэн мягко охватывает пальцами твое запястье, но молчит, — Значит, помнишь. Там, на корабле у нас состоялся один разговор, — словно в тумане, находишь грудь Питера и прижимаешься к ней щекой, мысленно боясь того, что вдруг объявится Венди и все испортит, — Я не знаю, как сообщить тебе о таком, — твой голос срывается. Теперь ты боишься его потерять, четче осознавая, что хочешь донести до него. Донести до него — значит донести до самой себя. В голове проносится первый день вашего знакомства: высокий силуэт со сжатой в руке дудочкой в дверном проеме. И тысяча страхов одной могучей волной накрывают тебя. Картинки несутся в голове, сменяется его стальной взгляд абсолютно пустым, коим он испепелял тебя за столом в вечер званого ужина. Ты слышишь, как стук его сердца становится четче и ритм ускоряется. Он пришел к тебе тем же вечером за специями, и ты не открыла ему дверь, будучи вся в своих мыслях о Дереке. Осознаешь, как глупо было ставить этих двоих на одну полку своей жизни. И мысленно отставляешь Дерека на самую пыльную. Вспоминаешь, как болезненно пережила ремонт своей сантехники и как шкерилась в своей квартире вместе с Робби, когда соседи грянули с разборками. Весь тот отрезок показался детской глупостью на фоне всего того, что происходило позже. Работа заняла тебя всю в последующий период, и ты тогда совсем не видела своего соседа. И ты, черт возьми, о нем неизвестно почему (тогда еще непонятно почему) скучала впервые. Слезы скапливаются в уголках твоих глаз, ища выхода, быстро бегут по переносице и прячутся в волосах. — Маловероятно, что ты удивишь меня, Т/И, — со своей привычной усмешкой, Робби… Питер смахивает твои слезы, пряча в своих объятиях. Он теплый. И он доставляет тебе смешанные ощущения, как горький шоколад с засахаренным апельсином. Питер… Питер… он другой. — Питер, ты сильно ошибался. Древу нужно ТВОЕ сердце, не мое. Ритм его сердца ускоряется до максимума, становится неразличимым на фоне беспорядочной бури, что хлещет снаружи по джунглям. Он крепче сковывает тебя, заставляет стать с собой почти единым целым. И ты понимаешь, что скоро действительно лишишься и Питера Пэна. Что будет тогда? И во что стоит верить? Как вообще можно верить во что-то после такого обмана? — Однажды ты сказала, что вера у людей равносильна смерти, — многократно киваешь, подавляя страшные всхлипы, что рвутся наружу. Разжимаешь глаза и быстро отстраняешься из-за резкого алого свечения, которое держит в своих руках Пэн. Парень медленно садится напротив тебя, ты делаешь то же скорее на автомате и смотришь в ладони Питера Пэна, который так серьезен и растерян в то же самое время, — Кажется, человеческая слабость во мне все-таки осталась, — его сердце, полностью беззащитное, лежит в ладонях своего обладателя, силясь не разорваться. — Питер, ты не должен торопиться, — перехватываешь пальцами его запястья, страстно желая что-то доказать. Не ему, а себе, — Я уверена, есть какое-то решение. Я уверена! Я не хочу тебя потерять! — парень опешил от твоего напора, — Я люблю тебя! Такие горячие и даже больные три слова, которые разбивают тебя на осколки, режут изнутри остриями. А он так медленно приближает тебя к себе, заведя руку за твой затылок. И пытается подавить твою истерику, в которой ты уже задыхаешься. Но в его груди сейчас не бьется сердце, и это так больно: не слышать родного сердцебиения. «Питер Пэн, Питер Пэн, Питер Пэн…», — повторяешь про себя, сжимая жесткую ткань рубахи за его спиной. — Я люблю тебя, — отдается эхом его голос, когда вся Нетландия одним махом погружается в тишину.