L'histoire francaise con un accento italiano

По традиции отдельные ахтунги: Изнасилование, Жестокость, Гуро, Депрессивная философия и Неконтролируемый стёб одного из авторов. Бондарюша: Простите :D

      – И где эти мозгоправы, когда они так нужны? – Флоран с обречённым видом прожигал взглядом дыру в стене. С учётом того, что занимался он этим через двойной слой толстого стекла бутылки с (когда-то минут сорок назад) виски, дыра гипотетически вырисовывалась фантастических масштабов.       Мужчина сидел в любимом кресле, чуть сгорбившись и то и дело судорожно вздыхая. Вся ситуация, произошедшая сегодня в издательстве, никак не желала покидать истерично метущееся сознание. Более того из него же, родимого, не желали вылетать и фразы, произнесённые Локонте на родном языке: они как плети хлестали по ушам, отдаваясь в них резким звоном. На общей измученности редактора это сказывалось крайне плохо: отголоски дневного возбуждения приятными мурашками блуждали по позвоночнику, и как бы сильно Флоран ни хотел, чтобы они перестали эту сладкую пытку, – им было плевать. Спасибо, хоть танго не танцевали.       Вернувшись домой сразу же после напряжённого разговора с начальником, который в упор отказывался принимать отговорки, вроде «У меня заболел кролик» или «А теперь заболел я», Мот взялся за алкоголь. Мысли не просветлял, но немного забыться помогал.       Встретиться с Локонте они условились завтра же после обеда, когда действительно важные дела редактора будут сделаны, и он со всей возможной терпимостью посвятит себя этому...сгустку саркастичной энергии. Флоран, поборов в себе желание убить итальянца на месте, сам вынес ему рукопись и как можно спокойнее объяснил, чего именно он ожидает от возможных исправлений писателя. Тот, не преминув наградить француза уничтожающим ехидным взглядом, упорхнул из издательства со скоростью маленькой девочки, бегущей к стойке с мороженым.       Всё бы ничего, если бы...не включился режим «Какого, собственно, дьявола сегодня произошло?». Именно из-за этого состояния Флоран пил и жёг взглядом стены. В светлой (в метафорическом смысле) и не очень трезвой (уже в прямом) – не бывает идеальных людей – голове редактора навязчиво крутилась банальная мысль о ненормальности ситуации. Мало того, что этого внезапного порывистого и крайне наглого человека в спокойной жизни Фло стало слишком много за последние несколько дней, так он ещё и умудряется так...однозначно на него влиять. Верил бы Мот в мистику, сказал бы о заговоре, привороте и прочих фантастических бреднях юных девиц, которые в каждой тени (даже в собственной днём на асфальте) видят какие-то знаки свыше. Но мужчина – скептик по натуре – лишь сильнее хмурился, силясь распутать комок оголённых нервов, гордо именуемый душой. Что-то в ней покрылось едва заметной паутиной мелких трещинок, которые, изгибаясь, напоминали ехидную ухмылку...       – Это невыносимо! – не своим голосом рыкнул Флоран и, выпустив опустевшую бутылку из дрожащих пальцев, зарылся ими во всклоченные тёмные пряди. Ёмкость, громко звякнув ребристым краем об пол, отскочила к низкому столику и покорно замерла у его ножки. Теперь дыры прожигались в полу.       В голове разве что бразильский карнавал не проходил: воспоминания, обрывки фраз, секундные эмоции... Всё мелькало в пёстром водовороте, не давая Флорану уцепиться за какую-то конкретную мысль для обдумывания. Помножить это всё на неудовлетворённое любопытство – и нервный срыв обеспечен.       Перед глазами тонким образом висело улыбающееся смуглое лицо, карие глаза на котором горели вызовом и решимостью. Вопреки всему тому антуражу, что пытался создать вокруг себя Микеланджело, он был сильным и...умудрённым опытом? Фло мотнул головой, отгоняя и прилипчивый образ, и неуместную мысль. Кстати, вопрос о возрасте импульсивной личности оставался открытым. На вид мужчине едва ли можно было дать больше, чем есть самому французу, но, как показала весьма необычная практика общения с Локонте, внешнее и внутреннее не сочеталось. Вообще.       Внешне вполне улыбчивый и жизнерадостный итальянец в разговоре оказывался той ещё язвой, источающей желчь направо и налево, не заботясь о приличиях и правилах этикета. «Говорю всё, не думая!» – видимо, именно это правило лежало в основе всех слов Микеланджело. То, как он точно ударил сегодня по Флорану, не выходило из головы у последнего. Почти открытым текстом заявить ни в одном месте не женственному мужчине о его латентности – верх сообразительности.       – Чтоб его на французский флаг порвали, - в сердцах буркнул Флоран.       Но самым паршивым в этой ситуации было нечто более пикантное. Да, внезапно нахлынувшее мощное возбуждение. Такое, что не представлялось возможности просто переждать и перетерпеть неприятную боль. Нет. Всё это требовало непосредственного участия Мота!       Конечно, такую реакцию можно было списать на довольно долгое воздержание, но это никак не оправдывало того факта, что нахлынула волна именно после запальчивых итальянских извинений. Реакция поистине странная и до одури неожиданная. Кажется, Флоран сам был до сих пор в шоке.       – Мозг, ты как работаешь вообще? – искренне возмутился редактор и с усилием поднялся на ноги, оставив надежду попасть ногами в тапочки, что пытался сделать последние пять минут. – Как возбуждаться на всякую тарабарщину – это запросто, а тапочки вдеть в ноги... Тьфу! Ноги в тапочки – нет! А он, может, дьявола вызывал, а не извинялся!       Пьяные размышления были прерваны коротким смешком.       – Всё, мужик, иди-ка ты спать... – нараспев подытожил Мот и, оказав любезность косяку в виде крепкого объятия, поплёлся в спальню.       Там мужчина, не раздеваясь, упал на не застеленную с утра кровать и уткнулся лицом в подушку. Приятный вязкий туман в голове немного отделил Флорана от терзающих мыслей и оставил только тягучее чувство псевдоспокойствия.       Уже засыпая, редактор успел подумать о том, что завтра его ждёт поистине тяжёлый день.

***

      ...тело под ним развратно выгнулось навстречу уверенному движению трёх пальцев внутри. Итальянец склонился над мужчиной и запечатлел на приоткрытых сухих губах кусачий поцелуй, лишивший последнего воздуха, который сбитым комком раскалённой лавы покинул лёгкие и застыл между тесно сплетёнными телами.       В голове – фейерверк из мыслей, обозначающий только чистое безумие, сквозящее по венам и заставляющее мужчин так развратно прижиматься друг к другу. Новый поцелуй клеймом обжёг основание шеи, а непривычная тупая боль ниже поясницы заставила резко вскрикнуть и распахнуть глаза, ловя на себе внимательный взгляд чуть золотящихся в темноте, но смотрящих с тревогой и молчаливой нежностью.       Итальянец не хочет причинять боль: он начал движение плавно и медленно, дожидаясь нужного отклика и момента, как мужчина под ним расслабится. И его терпение вознаграждается. Совсем тихий стон, но уже не от боли, слетел с искусанных губ, и мужчина, прильнув всем телом к любовнику, сделал более резкий выпад вперёд, из-за чего перед глазами заплясали кислотные вспышки, заставляющие зажмуриться и сдавленно застонать.       Итальянец чувствовал чуть ли не стальную хватку на своих плечах, ощущал ноги, в какой-то момент обвившие его талию так крепко, что на миг показалось, будто дышать он больше никогда не сможет. Мужчина под ним с каждым движением сильнее вжимал в себя, ластился, обхватывал руками за шею и притягивал лицо для смазанных, но таких нужных поцелуев, зажмуривался и стонал, срываясь с высоких нот на низкое хриплое рычание.       – Флоран... – ещё одно резкое движение, на которое тот подался бёдрами навстречу и...       ...Микеле дёрнулся вперёд с протяжным стоном и чуть не свалился с кровати. Полусонное сознание дорисовало размытый пробуждением сон, и мужчина, проведя ладонью по всей длине пульсирующего члена, кончил, закусив уголок подушки до боли в скулах.       – Твою мать... – Локонте вздрогнул всем телом и распахнул глаза.       Осознание того, что он только сделал и из-за чего он это сделал, накатило так же внезапно, как и приступ возбуждения, отголоски которого всё ещё пульсировали отдельными точками по телу. Микеле честно пытался понять причину, но в голове было до обидного пусто. Он даже не мог вспомнить, как и во сколько уснул вчера: радовал лишь факт, что проснулся он в своей постели и, слава Богам, один, если не считать шальных мыслей, которые расцветали яркими образами, и липкой ладони, служащей ехидным напоминанием о совершённом только что бесстыдстве.       Микеланджело выругался на своём родном языке и поднял тяжёлую голову от подушки, заставляя себя согнать остатки сна и сфокусироваться на настенных часах. Секундная стрелка сделала ровно три щелчка до того момента, как спальня огласилась отборным заковыристым итальянским матом. Микеле, вскакивая с постели и хватая собственную одежду, вспомнил всех своих родственников до десятого колена, проклиная лично себя за свой безусловный рефлекс просыпать, даже если накануне лёг до того, как на детском канале покажут последние мультики, по завершению которых все дети должны (в идеале) лечь спать. После проклятий в свой адрес, посыпались те, что должны были услышать одни французские уши, но в силу расстояния и отсутствия номера телефона слышали их только стены ванной комнаты, в которую Микеланджело залетел разъярённой фурией и первым же делом помыл испачканную руку под струёй ледяной воды. Сознание тут же вспыхнуло образами, и содержание итальянского матерного лексикона пополнилось новыми оборотами, в которых Микеле пожелал здоровья и удачи своей фантазии и своему организму.       Впрочем, задаться вопросом о причинах и следствиях Микеланджело опять же не успевал. Так же, как и позавтракать. «Пообедать», – хмыкнуло подсознание, напоминая о том, что Локонте подорвался за сорок минут до назначенной встречи (здесь итальянцу всё же пришлось возблагодарить окончание сна), а ехать в издательство ещё и через весь город. Оставалось уповать на отсутствие пробок в обеденное время и особую автобусную магию, которая бы пригнала нужный маршрут в тот момент, когда Микеле окажется на остановке.       Уже надевая растянутую, но бесконечно любимую толстовку, Локонте задумался о том, что нужно взять с собой что-нибудь поесть и перехватить это по дороге в издательство. Или прямо там, если мсье Мот сегодня будет более благодушным и не будет так остро реагировать на подколки Микеланджело. Мужчина выпутался из капюшона, просунул руки в рукава и быстрым шагом зашёл на кухню, силясь вспомнить (или вообще пробудить в голове хоть какую-то непошлую мысль), что съедобного у него лежит в холодильнике. Выбор был не особо большим, поэтому итальянец, выудив пару фруктов и бутылочку с кефиром (вроде бы почти свежим), поспешил выскочить из квартиры, оповещая соседей о своём уходе громким хлопком двери, из-за чего со стены над ней отвалился приличный кусок штукатурки.       Боги и фатум сегодня смилостивились, и Микеле, добежавший до остановки за считанные минуты, пулей влетел в только что остановившийся автобус, своим осоловевшим видом испугав не только стоящих на остановке людей и сидящих внутри автобуса пассажиров, но и водителя, который посмотрел на него как на умалишённого. Да, видок был тот ещё, как отметил Локонте, рассматривая своё отражение в грязноватом стекле, за которым проплывали оживлённые (обед, как никак) парижские улочки. Микеле попытался пригладить растрепавшуюся чёлку, но тщетно, поэтому теперь его причёска с гордостью могла именоваться птичьей коммуналкой, готовой впустить пернатых жильцов с планами на капитальный ремонт. Локонте фыркнул, осознавая, что своими действиям сделает только хуже, поэтому отстал от произведения подушечного искусства на своей голове и принялся нервно вертеть в руках собственную рукопись, к которой вчера даже не прикоснулся.       Он помнил её наизусть. Каждую строчку, каждую эмоцию, которую он в них вкладывал, каждый момент, когда накатывало вдохновение и заставляло отрываться от обычных дел и хвататься за ручку. Микеле помнил, как болела после таких порывов рука, как саднили покрасневшие глаза, но как трепещущее чувство истинного удовлетворения скользило по всему телу и заставляло гордиться написанным. Микеланджело редко исправлял: написав однажды, он уже старался не возвращаться к этим моментам, потому что свято верил, что вышедшее из-под пера слово, рождённое вдохновением, – самое искреннее и правильное, а попытки его исправить или переделать – обычная работа мозга, в которой нет ничего окрыляющего. Мужчина искренне полагал, что подбирать слова для выражения мыслей – удел журналистов, которым нужно либо «высушить» статью до состояния чёрствой корки, являя миру лишь голые факты, не приправленные эмоциями, либо, наоборот, украсить материал эпитетами и додуманными подробностями, которые бы сделали его желанным и эксклюзивным. Такую работу Микеле откровенно презирал. Он был приверженцем открытой мысли и свободного выражения собственного мнения, не считал, что высказать вертящиеся на языке слова – позор. Напротив, Микеле всегда говорил прямо, но не судил с первого взгляда. Он всегда старался хотя бы немного прикинуть, что в голове у человека, какие слабости и дурные мысли им владеют, а уже потом умело пользовался собственными наблюдениями.       Это и сыграло не в его (хотя, тут как посмотреть) пользу во вчерашней стычке с издателем. Микеланджело с первого же слова о его романе понял, где кроется слабость этого с виду мрачного человека, и умело по ней ударил, не ожидая, что будет весьма грубо выставлен за дверь. Впрочем, как бы грубо его ни послали, Флоран по какой-то причине всё-таки позволил ему взяться за редактирование книги и даже предложил помощь.       Сам редактор вызывал у Микеле довольно странные чувства: он не выглядел сформированной личностью, словно находился не в своей тарелке и постоянно пытался из неё вылезти, но суп, слишком горячий и густой, не выпускал его из посудины, утягивая обратно на дно.       «Докатился, Локонте, даже в обычном фразеологизме увидел что-то съедобное», – ехидно фыркнул он на самого себя, стараясь не обращать внимания на завывания своего личного желудочного кита.       Микеланджело тряхнул головой и вернулся мыслями к странному во всех смыслах французу. Если писатель, будучи в буквально подвешенном состоянии, был вполне доволен своей жизнью и старался не реагировать на мелкие пакости с её стороны, то Флоран Мот явно был подавлен. И если снаружи он пытался этого не показывать, на глазах обрастая плотным панцирем, который не пускал никого в душу мужчины, то внутри... Внутри он был слаб и нестабилен, и Микеланджело это видел. Конечно, пользоваться этим в угоду собственной маленькой мести было не очень правильной тактикой, но вспыливший Мот лишний раз подтвердил все его догадки: редактор был уязвим в своём внутреннем мире. Микеле даже начал склоняться к мысли, что что-то планомерно выбивает у него почву из-под ног, заставляя ступить на другой путь: твёрдый и успешный, но оттого и такой скучный, потому что он навязан окружением, а не выбран добровольно.       Локонте тихо фыркнул, осознавая, что слишком далеко забрался в дебри собственных мыслей, но всё-таки решил понаблюдать за французом во время их работы. Возможно, ему удастся понять, что так сильно подрывает моральную стойкость Флорана. На кой чёрт это Микеланджело сдалось, мужчина старался не думать, боясь запутаться в собственном лабиринте мыслей. Он решил просто наблюдать.       Выскочив на нужной остановке, Микеле поспешил к уже знакомому зданию, мельком глядя на наручные часы: до назначенной встречи оставалось ещё пять минут, поэтому мужчина коротко выдохнул и покрепче сжал потрёпанную рукопись. Солнце ярко слепило глаза, и Микеланджело щурился, ощущая, как в уголках глаз от неприятной рези в них скапливаются слёзы. Оставалось снова возблагодарить сон, но теперь уже за то что не отпускал его подольше, и мужчина просто не успел накраситься. Предстать перед Мотом в образе панды (снова) не очень хотелось.       В холле издательства царило невиданное оживление. Микеле удивлённо сморгнул белёсую пелену с глаз и попытался взглядом выловить Мелиссу, которая то и дело лёгкой походкой перемещалась от одного человека к другому. Он уже хотел окликнуть девушку, как мягкий тихий голос сбоку заставил его обернуться:       – Вам помочь? У нас сегодня большое мероприятие: владелец издательства собирает постоянных авторов на ежегодную конференцию...       Перед Микеле стояла невысокая девушка с крупными кудрями каштанового цвета волос и совершенно обворожительной улыбкой. В карих глазах застыл немой вопрос и желание помочь.       – Я... – Локонте выдохнул, собираясь с мыслями. – У меня назначена встреча с Флораном Мотом по поводу издания моей книги.       – Вы – Микеланджело Локонте? – итальянец, услышавший свою правильно произнесённую фамилию, тут же расплылся в улыбке и коротко кивнул. Девушка аккуратно взяла его под локоть и потянула за собой, почти неслышно сказав: – Я вас проведу к нему. Сами видите, какой хаос тут творится.       До кабинета Флорана девушка не проронила ни слова. Лицо её, мягкое, но крайне сосредоточенное, напоминало Микеле его сестру, когда та обдумывала в голове одновременно несколько важных мыслей.       – Одну минуту, - девушка тенью скользнула в едва приоткрывшуюся дверь.       Микеле замер, прислушиваясь, но ничего грубого в этот раз не услышал: разве что приглушённый голос француза звучал немного измученно.       – Вас ждут, мсье Локонте, - девушка вышла из кабинете и ещё раз широко улыбнулась.       – Как вас зовут, очаровательное создание? – Микеле сверкнул глазами, изящным жестом поднося тонкую ладонь к губам.       – М...Маэва, - она ощутимо смутилась и поспешила забрать свою руку из длинных пальцев.       – Grazie mille, bella (1), - итальянец довольно хмыкнул и шагнул в кабинет, тут же встречаясь глазами с Флораном. – Ну и вид...       – И тебе не болеть, - огрызнулся тот, откладывая папку с документами, которую ещё предстояло разобрать.       – Да я здоров как конь...       – Смеёшься примерно так же.       – Будем с порога грызться? – иронично изогнул бровь Локонте и уселся на стул, выкладывая перед собой рукопись. – Или работать будем?       – Это, - Флоран кивнул на измятые страницы, – твоя работа, а не моя.       – Тогда зачем я здесь? – Микеле фыркнул и стащил сумку с плеча, скидывая её прямо на пол.       – А ты что-нибудь сделал за вечер? – ядовито поинтересовался Мот, опасно пригибаясь к столу.       – Нет, - беззаботно ответил Локонте, наблюдая, как темнеют глаза редактора. – Господи, я же тебе говорил, что достану тебя раньше, чем что-то исправлю в своей рукописи.       Флоран измученно прикрыл глаза, здраво рассудив, что он не готов ехать в ближайшую лесополосу и закапывать труп. Как минимум, потому что лопаты у него нет, а настолько марать руки ради минутного удовольствия ему не хотелось.       – Размышляешь о самоликвидации? – фыркнул Микеланджело, рассеянно пролистывая книгу. – Лучше утопись. Гарантия, что ты разбухнешь до неузнаваемости до того, как успеешь всплыть, – стопроцентная.       – Ты-то откуда знаешь? – Мот был просто не в состоянии ругаться.       Вчерашняя бутылка спиртного не желала отпускать его рассудок, и он болезненно пульсировал, словами-иглами впиваясь в мозг, а вновь язвительный итальянец только раздражал и вызывал действительно одно желание: смерти. Самоликвидации или ликвидации одного писателя-выскочки – Флоран пока не определился, но с каждым новым предложением, произнесённым с чудаковатым акцентом, склонялся ко второму варианту, от исполнения которого удерживало только отсутствие лопаты. Пока удерживало.       – Я же маньяк, - Микеле страшно округлил глаза и рассмеялся.       – Сбавь тональность, не пожарная же сирена, - француз поморщился.       – Пить меньше надо, - не удержался от подколки Локонте, но, заметив, что мужчине и вправду тяжело воспринимать реальность, немного умерил пыл. – Давай по порядку. Что именно мне надо изменить?       – Хотел бы я сказать, что для начала мы должны перейти на «Вы», но выглядело бы это как скачок назад в развитии, - Флоран собрал мысли в относительный порядок и пристально посмотрел на улыбающегося Микеле. – Поэтому давай сразу к роману. Что ты планируешь менять?       – Niente (2), - Микеле пожал плечами и опёрся локтями на стол, гипнотизируя тёмные глаза напротив.       Флоран на мгновение поджал губы, но, справившись с эмоциями, попросил:       – Говори по-французски, пожалуйста. Я понимаю, внутри всё бурлит от итальянской страсти, но ты во Франции, будь добр...       – Страсти? – итальянец хмыкнул, удивлённый такой характеристикой своего периодически открывающегося итальяноговорящего вулкана. – Мне кажется, мы не в той плоскости, чтобы говорить о страсти...       Локонте закусил губу, чтобы не расхохотаться в голос при виде вмиг побелевшего лица редактора. Он обещал, что будет сдержаннее, но реакция Мота стоила того, чтобы раз за разом нажимать на больные точки и выслушивать поток сбивчивых ругательств.       Флоран выдохнул сквозь сжатые зубы и, сосчитав в голове до десяти, решил всё-таки не реагировать на такие очевидно провокационные нападки на свою психику. Мало того, что в голове то и дело начинали крутиться вчерашние итальянские извинения и их последствия, так ещё и сейчас этот наглый выскочка решил довести его до белого каления. И Мот почти ненавидел себя за то, что не может ему ответить с таким же вызовом, потому что любая его попытка осадить наглеца заканчивалась ещё более острым ударом по своей гордости.       – Я хочу, чтобы ты сделал кого-то из них женщиной, - редактор сцепил пальцы в замок и замер взглядом на рукописи. – Ты можешь оставить постельные сцены, соответственно, переписав их под женский образ, но... – он запнулся и поднял глаза на ехидное лицо Локонте, – гомосексуализм точно не станут публиковать. Надеюсь, ты заинтересован в выходе собственной книги настолько, что понимаешь это.       – Понимаю, - Микеле кивнул. – Но переписанная книга не будет моей, - заметив вопрос в тёмных глазах Флорана, он пояснил: – То, что ты прочитал – свободный полёт мысли, подгоняемый чистым вдохновением. И если я написал так, значит так должно быть. Считай это чисто писательской заморочкой, но я никогда не редактирую собственные произведения, даже если после того, как муза покидает меня, они мне не нравятся. Этот роман... Он должен быть таким. Если я сейчас сяду его намеренно переделывать, вытягивая из головы нужные слова, чтобы описать женский образ...она потеряет то, что так привлекло тебя в ней, - Микеланджело открыто взглянул на Мота. – Она потеряет душу.       Повисло молчание. Флоран внимательно вглядывался в лицо писателя, который вновь показался ему слишком...взрослым. Сегодня, когда на нём не было боевого раскраса, который бы любую девушку с глянцевой обложки заставил бы выдергать себе все кудри от зависти, он выглядел старше: лучики морщинок в уголках глаз, немного опущенные вниз уголки губ, вопреки тому что итальянец постоянно улыбался, а в карих глазах – тот самый опыт, который Мот не хотел признавать.       – И всё же... Сколько тебе лет? – этот вопрос не давал покоя уже второй день, поэтому Флоран, не обращая внимания на фейспалм от собственной логики, задал его.       – Тридцать четыре, - Локонте закатил глаза и явно удержал себя от желания стукнуться лбом об стол. – Почему тебя это так волнует?       Мот поперхнулся воздухом и изумлённо уставился на Микеланджело, словно в первый раз его видел.       – Вот я даже не знаю, как твою реакцию расценивать: ты восхищаешься тем, как хорошо я сохранился, и хочешь спросить рецепт вечной молодости, или ты думаешь, что я приврал и на самом деле мне лет двадцать? – Микеле ехидно улыбнулся.       – А вариант с тем, что ты преуменьшил свой возраст, не рассматривается? – в тон ему парировал Мот.       – Всё настолько плохо? – притворно потупился Локонте и тяжко вздохнул. – Снова придётся кровь девственниц пить...       – Шут гороховый, - буркнул себе под нос Флоран и притянул рукопись ближе. – Лучше давай работать. У меня и без твоей назойливой персоны хватает заморочек.       – Какие мы важные, - Микеле фыркнул и, вспомнив, что он вообще-то голодный, выудил из сумки яблоко. – Простите, мсье Зануда, но я сегодня проспал.       – И почему я не удивлён?..       Мот поражённо замер, наблюдая, как итальянец обходит его стол, подходит ближе к его креслу и с самым невозмутимым видом опускается на край столешницы, вгрызаясь в большое яблоко.       Заметив до крайности обалдевший взгляд редактора, Микеле перестал жевать и вопросительно вскинул брови, попытавшись внятно произнести:       – Что?       – Ничего, что ты сидишь на моём столе? – Флоран одновременно злился за столь фамильярное поведение и чувствовал нарастающий дискомфорт из-за того, что на Микеле приходилось смотреть снизу вверх.       Тот же лишь пожал плечами и снова откусил от яблока, кончиками пальцев стирая потёкший по подбородку сок и с каменным выражением лица облизывая их. Мот явственно ощутил, как сердце у него скакнуло куда-то к горлу и резко ухнуло в пятки, желая затеряться и вообще не подавать признаков жизни до того момента, как это извращение прекратится.       – Мы будем работать или нет? – Локонте с явным удовольствием изголодавшегося в пустыне уплетал сочный фрукт, то и дело облизывая губы. В карих глазах застыло абсолютно нечитабельное выражение, и Флорану оставалось только молиться, что итальянец делает всё это непреднамеренно.       – Хорошо... – выдохнул редактор и вцепился в рукопись, стараясь не обращать внимания на громкий хруст, раздающийся над головой. – Ты можешь сделать Белуччи женщиной?       – Дай-ка подумать... – Микеле с видом «Мыслителя» Родена посмотрел в открытое окно. В голове почему-то вспыхнули образы его сна, и он вновь посмотрел на мужчину, сидящего в кресле.       – И? Долго будешь считать пролетающих голубей? – раздражённо проворчал Мот, пролистывая рукопись и одновременно давя в себе порыв скинуть итальянца со стола. Останавливало только нежелание разжигать большой конфликт.       – Давай подумаем вместе, - Микеланджело выхватил из-под носа редактора рукопись и пролистал её, раскрыв примерно на середине. Пробежался глазами по тексту и, довольно кивнув, вернул Флорану со словами: – Прочти вот это. Думаю, что после этого тебе расхочется делать Белуччи женщиной.       Француз недоверчиво на него покосился и сконцентрировался на уже знакомом почерке. Хруст над головой возобновился, но Мот честно постарался абстрагироваться. Стоило ему забыться, как Микеле, словно издеваясь, начал постукивать ногой по боковушке стола, из-за чего к методично не прекращающемся хрусту добавился глухой стукающий звук, эхом отдающийся в голове.       – Может, прекратишь? – рыкнул Флоран, резким движением сталкивая мужчину со своего стола. – Сядь на стул, не веди себя, как распутная девка!       – Мне вполне удобно здесь, - Микеле с вопиющей наглостью умостил свою тушку на прежнее место и принялся за яблоко. Увидев, что редактор, кажется, выпал в астрал, наблюдая за его действиями, он щёлкнул перед его лицом пальцами и с улыбкой произнёс: – Читай, я не буду надоедать.       Флоран коротко выдохнул и вцепился глазами в текст.       «Истошный вскрик на миг разрывает тишину. Почти подошедший к подъезду Родриго дёргается, спотыкается о бордюр и припадает на колено, напряжённо вслушиваясь в темноту. Слух обостряется до предела, он идёт наощупь, на звуки.       Подземный переход.       Пустой подземный переход.       Мигающий свет.       Нет. Не пустой.       Девушка – ещё почти девочка – лежит на пыльном асфальте, полупридавленная мощным мужским телом, второе похожее тело прижимает её голову к своему паху.       Окаймлённые золотом чёрные зрачки сверкают. Родриго видит слёзы на искажённом невыразимым отчаянием лице. Слышит протестующий стон, мольбу ко всем небесным силам.       Сегодня правосудие – он.       Белуччи подлетает бесшумно и неизбежно. Эту безумную силу не остановить, не преодолеть. Он хватает одного за подбородок и выверенным ударом бьёт в горло. Тот, хрипя, падает на спину. Второй успевает сориентироваться и, вскочив, обхватывает Родриго за шею. Крепкие зубы смыкаются на его предплечье. Итальянец чувствует во рту мерзкий вкус крови, но не останавливается, вгрызаясь в плоть, пока парень, крича, не вырывается, оставляя в зубах Белуччи кусок собственного мяса. Родриго отводит кулак и бьёт в лицо, наносит один удар за другим.       Первый парень приходит в себя. Он встаёт, пошатываясь, отпинывает пытающуюся подняться девушку, и та, всхлипывая, приваливается к стене. Мужчина перехватывает кулак Белуччи, разворачивает к себе и мощно бьёт под рёбра. Родриго рычит, глаза его уже едва не излучают золотистое сияние. Он вырывается и одним ударом выворачивает тому челюсть.       Девушка, пытаясь сдержать рыдания, поспешно сообщает полиции адрес.       Морган смотрит на икону и понимает, что интуиция не обманывает. Срывается, выбегает из дома и видит проносящиеся мимо полицейские машины.       У Белуччи пересохло в горле и жжёт в глазах, из рассечённой скулы и разбитого носа хлещет кровь, на крае подсознания стучит мысль о том, что как минимум два ребра сломаны. Вспоминает глаза изнасилованной девушки, и ярость...ярость с новой силой поднимается в нём.       – Стой... Стой! – Эдриан обхватывает его со спины, прижимая к себе, пока полицейские скручивают двоих ублюдков. – Хватит, Родриго, - шепчет он ему на ухо. Тот тяжёло дышит, сквозь оскаленные зубы вырывается шипение. – Хватит.       Он разворачивает его к себе и заглядывает в медленно проясняющиеся глаза».       Флоран почувствовал уже привычный холодок, пробежавшийся по всей спине и заставляющий волосы на затылке встать дыбом. Он читает этот текст уже второй раз, но ощущение жути происходящего сейчас сковало его по новой. Он честно пытался не судить текст слишком субъективно, но чувство искреннего восхищения, почти что преклонения, овладевало им с каждой строчкой всё прочнее. Противоречивое чувство в виде своеобразной ненависти к нахальному итальянцу вызывало лишь когнитивный диссонанс в голове, который, если не раздражал, но надоедал знатно.       – Италия вызывает Францию... – певуче и вкрадчиво раздалось над головой, и Флоран вскинулся, встречаясь взглядом со смешливыми карими глазами. – Понял?       Мот потупился. Ему бы сконцентрироваться на возможности переделки Белуччи в женщину, а он думал лишь о тех демонах, что заставили итальянца описывать всё так...живо. Словно он сам был героем собственной книги – безумцем Белуччи, который пережил слишком многое, чтобы обрести покой в простом человеческом счастье...       – Может, ты перестанешь выпадать из реальности? – к Микеле вернулось его природное ехидство, и он, хрустнув ополовиненным яблоком, вновь принялся постукивать пяткой по боковушке стола.       – Почему нельзя сделать его той девушкой? – Флоран закрыл рукопись и посмотрел на сидящего на столе итальянца. – Той, что изнасиловали.       – Нет, - Микеланджело резко качнул головой, а из карих глаз исчезла прежняя смешинка. Теперь перед редактором был взрослый рассудительный мужчина, готовый отстаивать своё детище даже под страхом смерти. – Девушки... У них психика другая, понимаешь? Они же такие милые, хрупкие, нежные... – писатель улыбнулся, невольно вспомнив скромную Маэву, которая так мило покраснела в ответ на его любезность. – Ты представляешь, что... Будь Родриго на месте той девушки, его бы просто убили? Считай, что использовали и убили, чтобы не оставлять свидетелей. Даже если бы Эдриан успел... Нет, не успел бы в том смысле, что и его бы убили. А я не планировал такого конца для них.       – Ты всё равно их убиваешь в конце... – обескуражено выговорил Флоран, силясь найти выход из этого лабиринта мыслей.       – Самоубийство и убийство – разные вещи, не находишь? – глаза Локонте опасно блеснули, и редактор лишь кивнул, соглашаясь. – К тому же эта сцена... Безумие. Ведь Белуччи – безумен. Безумец... Он же сумасшедший. Псих, называй как хочешь!..       Дыхание Микеле на миг сорвалось. Флоран внимательно следил за ним, и в голове его вдруг вопреки всякой логике мелькнула мысль, что итальянец ненавидит своего героя. Локонте поджал губы, секундное помутнение прошло, и он продолжил:       – Где у девушки возьмётся столько силы, чтобы противостоять двум огромным мужикам, мозг которых находится в их членах? Да будь она даже чемпионкой мира по всевозможным боевым искусствам... Похоть не остановить, Флоран. И Белуччи-женщина не остановила бы такое в отношении себя, насколько бы безумной не была. Родриго же... Он силён в своём сумасшествии: эта сила, пульсирующая во всём теле, это действие только на инстинктах... Он же даже не думает, понимаешь? Просто бьёт. Он должен защитить, он... Он мстит.       – Ты автор своей книги, почему бы просто не дать ему...ей умереть после изнасилования? – перебил француз. Он понимал, но уже просто искал выход и возможность подкопаться хоть к чему-то, что даст весомый повод превратить персонажа в девушку.       – Florent Mothe, sei un idiota (3), - Микеланджело стукнул себя ладонью по лбу и вновь откусил от яблока, ехидно поглядывая на опешившего от такого поворота событий редактора. – Ты ведь сам понимаешь, что написано идеально. Почему бы не оставить всё так? Обходя вопрос с цензурой, - добавил Локонте, уже в глазах читая единственный аргумент, запрещающий отдавать книгу в публикацию.       Француз поперхнулся, услышав пресловутый итальянский, который в этот раз понял. Вскипело двойное чувство недовольства: из-за своей реакции на акцент и на оскорбление. Мужчина медленно поднялся и навис над невозмутимым Микеланджело, который именно в этот момент откусывал от яблока большой кусок.       – Тебе родители не говорили о чувстве такта и о том, что оскорблять всех подряд – не самый лучший способ расположить к себе людей?       – Говорили, - Микеле кивнул, чуть откинулся назад, чтобы тяжёлое дыхание не досягало его лица, и двумя пальцами привычным жестом собрал с подбородка сладкий сок, беря верхние фаланги в рот.       Лоран Моран – владелец издательства – зайдя в кабинет своего главного редактора, застал весьма интересную картину. Незнакомый мужчина крайне вальяжно расположился на большом столе, в одной руке он держал почти доеденное яблоко, а два пальца второй обхватил губами. Карие глаза внимательно следили за нависшим над ним Флораном, который опёрся ладонями в столешницу по обе стороны от незнакомца. Сам редактор разве что не пылал, как Аид, прожигая взглядом обнаглевшего гостя своего кабинета.       – Извините, что отвлекаю... – голос предательски дрогнул, но Лоран честно постарался сдержаться от весьма нелестных комментариев о сексуальных меньшинствах и их внедрении в общество. – Флоран, ты бы не мог зайти ко мне после того, как вы...закончите?       Мот подскочил, как ужаленный, и виновато уставился на своего начальника. Мужчина выпрямился и коротко кивнул, произнеся:       – Конечно, мсье Моран.       Лоран скрылся за дверью, напоследок метнув в парочку странный взгляд. Фло зло рыкнул и вновь уставился на притихшего итальянца. Пальцы изо рта тот так и не вытащил.       – Когда ты перестанешь выставлять меня геем? – вспылил Мот, снова сталкивая Микеланджело со своего стола. – Что за дурацкие шутки?       – Вообще-то я не виноват, - Локонте фыркнул, заметив осоловевший взгляд Флорана. – Окей, тогда виноват, ma non ora (4).       – Ты снова говоришь на родном языке... – на одном дыхании выпалил француз и уселся в своё кресло, задвигая его за стол.       – Потому что ты меня безосновательно обвинил, и я требую восстановления справедливости! – итальянец обошёл стол и уселся на стул, выуживая из сумки кефир.       Мот, как в замедленной съёмке, следил за действиями мужчины: тот быстрым движением отвинтил крышечку, отпил немного из широкого горлышка и медленно облизнул верхнюю губу. Пристальный взгляд Флорана писатель либо не заметил, либо заметил и сделал всё для того, чтобы в нём вспыхнуло желание убивать. Или просто желание. Микеле отстранённо уставился в пространство перед собой, силясь отмотать свои мысли к тому моменту, как он вообще дошёл до такого, но...       – Давай ты просто перестанешь так делать, - Флоран честно надеялся, что голос его звучал так же, а не на два тона ниже.       – Что сейчас было не так? – Микеланджело закрутил баночку и убрал её в сумку. – Это ты встал надо мной, заметь. И если бы не это, всё выглядело бы вполне безобидно.       – Конечно, ты потрясающе бы смотрелся, сидя на моём столе с двумя пальцами во рту, - ядовито отозвался Мот, не задумываясь о том, как прозвучит эта фраза.       – Это ты так намекаешь? – насмешливо поинтересовался Локонте, ставя локоть на стол и опираясь подбородком на кулак. В тёмных глазах золотились искры, ловящие солнечный свет.       – У меня ощущение, что у тебя недотрах, - огрызнулся Флоран.       – А у меня – что ты гей. Латентный, конечно, но вполне себе такой неплохой... От мужиков отбоя не будет, - Микеланджело вскочил и попятился, опасаясь за сохранность своего тела, но реакция Мота...       – ЛОКОНТЕ!!!       – А вот фамилию мою коверкать не надо, - обиженно нахохлился итальянец, но настороженного взгляда от не менее нахохленного Флорана не отвёл.       Тот поднялся и медленно обошёл стол. Благо, что в руки ничего не взял, а от кулаков и увернуться можно.       – Я тебе сейчас лицо исковеркаю! – рыкнул француз, медленно надвигаясь на веселящегося писателя.       – Уже боюсь, - фыркнул Микеле, отступая ещё на шаг.       Резкий выпад редактора, и мужчина оказался прижат спиной к холодной поверхности стены. Запястья были в стальном захвате разозлённого француза, а прямо напротив сверкали чёрные от гнева глаза. Микеланджело сглотнул, понимая, что перешёл черту. Воздух из лёгких вылетел, а быстрое дыхание, которое щекотало щёку, сбивало с адекватных мыслей.       – Florent, fa male (5), - Микеле дёрнулся, но сильное тело вдавило его в стену только плотнее.       – Либо ты перестаёшь отпускать свои язвительные комментарии, либо мы прощаемся, и можешь забыть о выходе своей книги, - прошипел редактор, стискивая тонкие запястья в своей руке. – Шантаж – дело грязное, но мне плевать. Ты должен быть заинтересован в публикации своего произведения, а не я.       – Тогда какого чёрта ты со мной вообще носишься? – Микеланджело снова попытался вырваться, но тщетно. Сейчас он напоминал кролика перед удавом: ни сбежать, ни взгляда отвести.       – Я уже говорил, - Мот неожиданно резко отпустил его и отступил на пару шагов. – Ни одну рукопись я не дочитывал до конца уже довольно давно. Я хочу, чтобы твоя книга вышла в свет, но если ты продолжишь испытывать моё терпение, мне действительно станет плевать.       Локонте смотрел загнанным зверем и аккуратно разминал затёкшие запястья, боль от которых отдавалась в предплечьях тупыми спазмами. Загнать свою язвительную натуру подальше ради книги? Наверное, он справится...       Мужчина молча вернулся на своё место и взялся за рукопись, бездумно пролистывая её.       – Микеле... – на плечо опустилась широкая ладонь. – Прости за...грубость.       – Я заслужил, - Микеланджело улыбнулся.       Флоран отстранённо кивнул и, обойдя стол, уселся в своё кресло, пытаясь вернуть разрозненные мысли в сюжетное русло романа. Обдумать свою реакцию на слова итальянца он ещё успеет...       – Итак, допустим, - француз откашлялся, – что эта сцена – ключевая.       – Без допустим, - сухо отозвался Локонте. – Она раскрывает его безумие, и я не собираюсь её убирать или хоть как-то править. Она должна быть такой, и ты это понимаешь.       Флоран вздрогнул под пристальным взглядом, но нашёл в себе силы протолкнуть комок в горле и продолжить:       – Тогда... Почему он вообще себя так повёл?       – Почему не вызвал полицию или просто не прошёл мимо? – Микеланджело как-то горько усмехнулся. – Надеялся, что ты внимательнее прочтёшь...       Флоран умолчал, что читал он вообще-то в режиме смертника ночью перед выходом на работу, поэтому просто подтолкнул рукопись к итальянцу, чтобы тот нашёл ему объяснение.       Микеле фыркнул и зашелестел страницами. Мот отрешённо наблюдал за его действиями, с толикой удивления отметив, что листает он назад, а не вперёд. В голове сразу же начала выстраиваться логическая цепочка: уж слишком сильно въелись некоторые отрывки в воспоминания Флорана, чтобы не догадаться о том, где скрывается причина. И сейчас, вспоминая ещё одну пробирающую до дрожи сцену романа, редактор всё равно не остановил Микеланджело: ему хотелось убедиться в своих догадках и послушать размышления Локонте по этому поводу.       Фло настолько задумался, что не сразу заметил положенную перед ним рукопись и прожигающий взгляд карих глаз.       – Что? – потупился он, несколько смутившись такого пристального внимания к своей персоне.       – Давай ты мне прояснишь один момент, и больше мы к нему возвращаться не будем, - вкрадчиво предложил Микеланджело, продолжая сверлить непонятным взглядом мужчину напротив.       – И какая мне от этого выгода? – фыркнул Флоран, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди.       – Cosa sei egoista (6), - закатил глаза Микеле, не заметив при этом, как сжались на мгновение кулаки редактора, но тут же расслабились. – Просто мне непонятны твои мотивы. Всё ещё, - на вопрос в тёмных глазах Локонте тут же пояснил: – Почему ты занимаешься таким...проблемным мной? Ведь по всей логике ты не обязан выводить мой роман в печать, особенно, после моего категоричного отказа что-либо менять. Да, он тебе понравился. Но... Сам я тебе не симпатизирую, так?       Мот неопределённо повёл головой, не зная, как охарактеризовать собственные противоречивые эмоции, касающиеся этого странного человека.       – Во всяком случае, работаешь ты со мной, стиснув зубы, - фыркнул Микеле. – Я постоянно тебя подкалываю, и, если верить твоим запальчивым пафосным обвинениям, пытаюсь выставить перед самим тобой и твоим начальником геем. Так почему бы тебе просто не вышвырнуть меня из своего кабинета, кинув следом рукопись, и забыть обо мне, как о ночном кошмаре?       Флоран застыл. Сказать, что он не ожидал, – ничего не сказать. Он и сам особо не задумывался над мотивами, которые заставляют его работать с надоедливым мсье Локонте. Да, роман поистине можно считать шедевром. И даже в закоулках своего сознания Мот признавал, что с радостью издал бы его без каких-либо изменений, будь трижды проклята цензура. Роман Микеле – чистое безумие, облачённое в телесную форму, имеющее собственный голос, мнение и право выбора, пусть выбор этот и не нравится Фло. Но в остальном... Локонте был прав. Редактор работал лишь на одной мысли о гениальности произведения; самого же автора он с радостью бы выкинул в окно даже сейчас, когда его глаза так смешливо блестят в нескольких десятках сантиметров от его лица. Микеланджело постоянно доводит его: провокатор из него что надо, а вот сам Фло почему-то не может проигнорировать такие болезненные шпильки в свой адрес и постоянно срывается, высказывая итальянцу всё, что он думает по поводу его пошлых шуточек, чем только усугубляет ситуацию, давая тому лишний повод для неприличного комментария.       Мот выдохнул, собираясь с мыслями, и медленно начал:       – Ты меня раздражаешь так, как никто и никогда. Каждая минута, проведённая с тобой в этом кабинете, растит во мне желание убить тебя самым изощрённым способом. Твои неуместные шутки, уколы, издёвки... – Фло выдохнул сквозь зубы и посмотрел прямо в глаза Микеланджело, который застыл памятником самому себе. – Один я знаю, чего мне стоит даже сейчас объяснять тебе это, а не схватить за шиворот и вытолкнуть из кабинета. Если бы меня спросили, кто самый надоедливый человек на планете, я, не задумываясь, указал бы на тебя, Микеле Локонте.       Флоран сделал паузу, чтобы набрать воздуха. Лицо напротив замерло каменной маской, лишь глаза лихорадочно блестели, выдавая состояние их обладателя полностью.       – Однако... – мужчина расправил плечи и облокотился на столешницу, – мне нравится в тебе то, что ты не кичишься своей гениальностью. Да, говоришь о том, что менять произведение – лишать его души, как бы намекая на то, что оно – совершенно, но... Не орёшь о том, что ты талант, который отказываются признавать. Я таких много встречаю, поэтому им дорога заказана сюда. Вся твоя язвительность, смешливость и токсичность, - Локонте быстро моргнул и коротко улыбнулся, – покрываются тем, что ты, в какой-то степени, скромен. Мне нравится, что ты отстаиваешь своё произведение, а не кидаешься исправлять его по первому слову того, от кого зависит его судьба. Но ты должен понять, что одного моего желания мало для выхода книги, - Флоран подался чуть вперёд. – Я хочу, чтобы роман жил, пусть даже в переделанной форме, но чтобы он жил. Люди должны его увидеть.       – Никогда бы не подумал, что на жертвы ради этой книги могу пойти не только я... – задумчиво проговорил Микеле и, словно очнувшись, подтолкнул раскрытую рукопись к Моту. – Читай.       Флоран ещё раз взглянул на отрешённое лицо итальянца и перевёл взгляд на уже знакомые строки. Он не ошибся.       Эдриан перебирает волосы лежащего у него на груди Родриго. Тёмные пряди неровно обрезаны, Морган понимает вдруг, что такими они были всегда.       – Почему так? – тихо спрашивает он.       – Ненавижу их, - так же тихо отвечает Белуччи после долгого молчания.       Вновь он возвращается на несколько лет назад. Ему тогда едва семнадцать, длинные волосы шёлковым водопадом спускаются до пояса. Он всегда собирал их в высокий хвост, и в профиль, наверное, был немного женоподобным.       Просто возвращался в тот вечер поздно. Осень, и холод, и ветер. Ветер. Треплет волосы. Холодно. Родриго решает срезать через дворы.       Пятеро бритых налысо мощных парней обступают его.       – Привет, девочка...       Гогочут.       – Или не девочка? А раз не девочка, то, что ж, тогда... – он с силой хватает итальянца за волосы.       Белуччи смотрит прямо, сквозь них. Он даже не кричит. Глаза золотятся, но он ещё молод, ещё не слишком безумен, ещё не... Один против пятерых.       – Педик! – один бьёт в скулу.       – Урод... Отребье! – второй врезает по рёбрам. – Таких, как ты, мочить надо сра-азу...       Третий хватает за шею и молча с размаху прикладывает грудью о колено.       Родриго уже не слышит оскорблений. Не чувствует ударов. Чувствует только ножницы, вспарывающие его волосы.       И всё. И тишина. Нет боли, нет ничего. Есть неровно искромсанные пряди и ошмётки шёлка.       – Вот и всё. Конец сказки. Я обрезаю их сразу, как только они отрастают. И всё. Ненавижу.       Он прикрывает загорающиеся глаза и касается губами бьющейся жилки на шее Эдриана.       Флоран поднял взгляд от страницы, исписанной заковыристым почерком, и...поперхнулся воздухом. Напротив (снова на столе!) с самым невозмутимым видом сидел, склонившись над рукописью и читая её вверх ногами, Локонте. И ладно бы просто сидел: итальянец, так и не утоливший чувство голода, в данный момент откусывал от банана большой кусок. И если бы не его вечные подколки, намёки, его долбанный итальянский язык... Мот бы точно так не отреагировал. Ну, как теперь избавиться от вечно преследующей его двусмысленности даже в том, как Микеле ест банан?!       – Что ты делаешь? – надломлено выдавил Флоран, старательно перебегая глазами от направления банан-рот к хитрющим глазам, который вовсю следили за реакцией француза.       – Mangio una banana (7), - со шкодливым выражением лица ответил Микеле и вновь обхватил губами фрукт.       – Ты можешь перестать... – Мот сглотнул, ощущая, что вчерашняя стыдливая волна возбуждения вновь накатывает на него, но честно попытался взять себя в руки и грозно (насколько это возможно, когда член так болезненно упирается в жёсткую ширинку) уставился на писателя. – Здесь тебе не столовая!       Вообще-то Флоран ещё хотел попросить, чтобы Микеле перестал говорить на итальянском языке, но мысли вылетели из головы, когда чуть обветренные губы мужчины скользнули по фрукту вверх, а зубы откусили очередной кусочек.       – Либо ты смотришь, как я ем... – Микеланджело показательно облизнулся, – либо слушаешь завывания моего желудка и терпишь мои уже злые шутки. Ибо я голоден, а голод не способствует хорошему расположению духа.       – А что же способствует? – ядовито выплюнул редактор, ёрзая от неудобной скованности в районе паха.       – Например, хороший секс, - это было сказано уже умышленно и с расчётом на то, что Флоран снова вспыхнет, как девственница перед кавалером.       – Настоятельно рекомендую тебе найти постоянного партнёра, а то твой недотрах заставил мозг эмигрировать явно не в то место, которым нужно думать, - прошипел Мот, яростно сверля глазами улыбающееся лицо.       Между тем, Микеле с присущей ему беззаботностью повернулся в профиль, покосился коротким взглядом в сторону обозлённого, но всё равно внимательно наблюдающего Флорана и поднёс наполовину съеденный банан ко рту. Мот готов был поклясться, что его нервные окончания с точностью до миллиметра прочувствовали это прикосновение, только ох не к фрукту оно было... Француз сглотнул, но взгляда не отвёл, за что в голове покрыл себя таким слоем нелицеприятных и неозвучиваемых выражений, что уши заалели явно не от стыда.       Микеланджело видел реакцию на свои действия, и она его откровенно забавляла. Поскольку немного легкомысленная натура мужчины была избавлена от угрызений совести и обдумывания собственных поступков, Мике просто делал так, как ему хотелось. Довести Флорана Мота до точки пошлыми намёками и весьма неприличными жестами? Почему бы и да. На задворках сознания Локонте, конечно, понимал, что играет с огнём и в любой момент может попросту вылететь из издательства пинком под зад для ускорения, но... Ничего не мог поделать с самим собой. Вроде бы уже себе пообещал не заводить таких игрищ, но... Вся палитра эмоций на лице Флорана стоила того, чтобы сейчас, сидя на его столе, закинув ногу на ногу, поглощать банан так, словно это и не банан вовсе. Микеланджело видел, что Мот не в силах отвести взгляд, видел, как сильно вспыхнуло его лицо, когда итальянец намеренно медленно поднимался губами по фрукту... Видел и едва сдерживал хохот, опрометчиво забыв о том, какие ему, в общем-то, сны снятся. А ещё писатель понимал, что ведёт себя как девица лёгкого поведения, но опять же отмахивался от настойчивого голоса в голове, который уже вовсю орал о том, что, в первую очередь, Мике подставляет самого себя.       – Откуда ты знаешь, что у меня недотрах? – лукаво прищурился Локонте, убирая шкурку от наконец-то съеденного фрукта обратно в сумку.       – Когда у человека есть постоянный партнёр, он имеет русло, куда можно выплеснуть все свои фантазии и напряжение, - тихо прокомментировал Флоран, мысленно умоляя своё тело успокоиться. Руки до зуда в кончиках пальцев требовали немедленного удушения ехидно скалящегося Микеле. – Ты же всю свою необузданную сексуальную энергию направляешь явно не по адресу.       – Ой ли, - смешливо фыркнул Микеланджело и потянулся за вторым бананом. – То-то ты глаз отвести не можешь.       – А ты не думал, что я лишь надеюсь, что ты подавишься? – съязвил Мот, поспешно отводя глаза от вновь разворачивающегося прямо перед ним представления.       – Тогда смотри и надейся дальше, - хмыкнул Локонте, сверля взглядом темноволосую макушку редактора.       Флоран замер на мгновение. Что-то в голове махнуло белым флагом и свалило в небытие до тех пор, пока редактор сможет хотя бы внятно мыслить, а не мучить собственное сознание калейдоскопом из панических фраз вроде: «Сколько дают за убийство в состоянии аффекта?», «Как сильно обидится Лоран, если найдёт в кадке с декоративной пальмой труп?» и «Что будет, если столкнуть итальянца со стола в тот момент, когда он снова решит взять банан в рот?»       – Флоран, ты вообще здесь? – со смешинкой в голосе поинтересовался Микеланджело, уже с минуту наблюдающий за застывшим редактором, на виске которого от усиленной работы мысли вздулась и лихорадочно пульсировала вена.       – Ты доел? – отрешённо спросил Мот, проигнорировав вопрос писателя, и поднял на него глаза, в которых разве что не бегущая строка была, сообщающая о том, как сильно сейчас Флоран хочет послать к чертям эту работу и этого итальянца.       – Нет, - отмахнулся Локонте, принимаясь за прежнюю игру с бананом.       Мот выдохнул и резким выпадом толкнул мужчину в бок. Тот кубарем слетел со столешницы и с обиженным сопением потёр ушибленное бедро.       – Мне в интерьере не нужно изваяние «Итальянец с бананом во рту», поднимайся, - почти безразлично прокомментировал дело собственных рук Флоран, перегнувшийся через стол и нависающий над распластавшимся по полу Микеланджело.       – Вот чего ты добиваешься? – обиженно протянул тот, поднимаясь с пола и отряхивая тёмные джинсы.       – Можно подумать, я тут... – редактор поперхнулся собственной фразой, когда Микеле с садистским удовольствием на лице буквально заглотил остатки фрукта и, смешно надув щёки, свернул кожурку, чтобы убрать в сумку.       – Так что ты «тут»? – в карих глазах отчётливо выплясывали черти, не обещающие французу ничего хорошего. Оставалось надеяться, что из кабинета сегодня выйдут оба и в целости, а не кто-то, да и то по частям.       – Давай работать, - низко прошипел Флоран, усаживаясь обратно в кресло и демонстративно пробегаясь глазами по тексту перед собой.       – Какой ты быстрый, - хмыкнул Локонте, возвращаясь на своё место – на стол – и совершенно по-лисьи улыбаясь. – Я ещё не готов к таким...тесным отношениям.       В повисшей тишине кабинета совершенно громовым показалось:       – Кхм... – произнесённое мсье Мораном, который вернулся в кабинет главного редактора, вспомнив о том, что, если разговор с подчинённым может подождать, то документация требовала немедленного внимания.       Флоран резко выгнулся вбок, с ужасом глядя на бледное лицо своего начальника и поджатые губы. В голове Мот себя уже несколько раз четвертовал, но как-то исправить ситуацию не представлялось возможным.       Микеле спрыгнул со столешницы и с видом абсолютно ни в чём не повинного ребёнка уселся на стул, отрешённо сверля взглядом голубя, умостившегося на железном подоконнике за окном. Он не вслушивался в разговор двух мужчин, лишь краем глаза заметил стеклянный взгляд Флорана, который рваными движениями доставал из шкафа и передавал директору нужную папку, и абсолютно нечитабельное выражение лица последнего, не обещающее, впрочем, ничего хорошего. По крайней мере, Моту точно.       – Ты меня в могилу сведёшь, - обречённо резюмировал Флоран, перекрывая Микеланджело обзор на голубя и устало глядя на него сверху вниз.       – Что поделать, - пожал плечами итальянец. – Работаем?       – Вперёд, - кивнул Мот, возвращаясь в кресло. Хотелось курить, но мужчина ещё мог сдержать этот порыв.       – У него синдром давней жертвы, - резко начал Локонте.       – У Лорана? – Фло, выпавший из реальности на секунду, удивленно покосился на писателя, который в ответ на его вопрос звучно приложился лбом об стол и всхлипнул.       – У Родриго, - не поднимая головы, произнёс Микеланджело. – Когда-то он оказался в почти такой же ситуации, поэтому он не стал вызывать полицию или просто не прошёл мимо. Тогда ему никто не помог, поэтому он обязан защитить эту девушку. Это... Да пусть даже совесть, если тебе так хочется, - Локонте вскинулся и потёр переносицу. – Он, переживший насилие, не может допустить этого насилия по отношению к другому человеку. Он...должен, понимаешь?       Флоран во все глаза смотрел на вновь переменившегося Микеле: от язвительного шутника не осталось и следа – лишь взрослый и крайне рассудительный мужчина.       – Да и... – он вздохнул, устало поднимая тёмные глаза на Мота, – сама сцена избиения. Согласись, что девушке бы не высказали за длинные волосы. Изнасиловать, убить – как следствие, но не избивать и срезать пряди. Опять же логика этих пятерых – надругаться. По сути-то плевать над кем, просто в моём понимании, лишить того, что так свято чтит человек, – хуже изнасилования.       – А убрать эту сцену?.. – Флоран поражённо наблюдал за писателем. Воистину, гениальность, сочетающаяся с таким раздражающим характером, приводила только к ступору. Спасибо, что не к кризису личности.       – Нет, - резко мотнул головой Микеле. – Она важна...для образа. Сам посуди, Белуччи уже безумен к тому моменту, но не способен сопротивляться, зато этот инцидент служит катализатором к его дальнейшим...действиям. То, как он защищается в приступах своего сумасшествия... Нет, я ни за что не уберу эту сцену.       – У меня чувство, что ты просто упрямишься, - тихо произнёс Мот, не глядя на итальянца.       Сухой смешок заставил редактора вздрогнуть всем телом.       – Если бы я просто упрямился... – Микеланджело прокашлялся. – Я же не продажная шлюха, чтобы набивать себе цену, имея за спиной букет венерических заболеваний.       – Хлёстко, - качнув головой, подытожил француз и откинулся на спинку кресла, исподлобья наблюдая за посеревшим лицом Микеле. – Хорошо, допустим, Белуччи никак не становится женщиной, но... Морган? Разве он не может превратиться в падшую монахиню?       – Дались тебе эти женщины, - карие глаза смешливо блеснули, отражая солнечный свет золотистыми искрами. Но лишь на мгновение. Они потухли, стоило Микеле чуть склонить голову, из-за чего радужка стала почти чёрной. – И как ты себе представляешь этот роман? Белуччи бы её убил в первую же ночь.       – У тебя совершенно точно недотрах, - как-то безэмоционально заявил Флоран, в очередной раз скатившись к приземлённой теме.       – Да дело не в этом, Господи! – Микеланджело вскочил на ноги и принялся мерить широкими шагами кабинет редактора. – Они ведь любовники, понимаешь? Вспомни любую постельную сцену – Родриго снизу, - Мот кашлянул, но писатель едва ли обратил на это внимание. – Что было бы, если бы он – безумец – был сверху, да ещё и над хрупкой женщиной, которую переломить – только обними крепче? А Белуччи – псих, в котором в момент физической близости просыпается дикая сила. Морган подчиняет его, он может схватить его и не дать вырваться, может стиснуть запястья, словно наручниками; может успокоить, в конце концов. Эдриан...у него есть силы для того, чтобы контролировать безумие Родриго, даже психологически, потому что последний не сможет причинить боли любимому человеку. Если сумасшедший – лидер, он убьёт, не сомневайся, убьёт в порыве беспамятства или по неосторожности. У девушки нет сил совладать с безумием и извне тоже.       – Иногда мне хочется упрекнуть тебя в слишком сложном подтексте, но что-то внутри говорит, что лучше молчать, - Флоран едва ли мог внятно мыслить, потому что против очередного весомого аргумента Микеланджело у него не было ничего.       Он понимал: итальянец прав в том, что этих мужчин нельзя переделать. Нельзя вырвать характер или извернуть его, сделав женским. И внутренний голос услужливо нудел Флорану о том, что нужно оставлять всё, как есть, но, в противовес ему, голос разума, холодный и рассудительный, отрицал возможность издания такой книги.       – Ты действительно так хочешь, чтобы моя книга вышла в свет? – тихо и как-то даже робко спросил Микеле, наблюдая за безэмоциональным лицом Мота.       – Я уже объяснял, - устало ответил тот, проводя ладонью от лба до подбородка. – Она достойна того, чтобы её увидел мир, но... Чёрт, Микеланджело, я понимаю, что она должна оставаться такой, но не в наше время! И если бы я имел такую власть, я бы выпустил её без единой правки...       Мике ошарашено уставился на внезапно вспылившего Флорана и недоверчиво поджал губы. Человек, так открыто показывающий к нему свою неприязнь, вдруг говорит о том, что сделал бы всё ради того, чтобы книга вышла без изменений.       – Перегрелся, да? – участливо поинтересовался Локонте, перегибаясь через стол и прикладывая ладонь к чужому лбу. – Вроде нормальная температура.       – Идиот, - рыкнул Мот, скидывая со своего лица руку итальянца, краем сознания отмечая, что кожа сухая и тёплая. – Я серьёзно. Если бы у нас хотя бы были разрешены однополые браки, но... Чёрт, это просто заходит в тупик, Микеле. Либо мы не издаём книгу вообще, ожидая мистического времени появления толерантности, либо ты идёшь на уступки, и мы что-то меняем.       Микеланджело напряжённо замер, словно загнанный в угол кот, и уставился на редактора, который так искренне переживал за его – Микеле – детище. В голове медленно зрела мысль о том, что, возможно, итальянец зря так откровенно издевался над редактором: тот и без его смеха чувствует себя случайным гостем в этом мире, а тут ещё и Локонте с его вечно длинным языком и набором острых фраз, бьющих по больному.       – Микеле, - ровно проговорил редактор, закрывая рукопись и протягивая её автору, – давай встретимся...скажем, через неделю. Я даю тебе время подумать о возможных поправках в сюжете. Конечно, уповаю на то, что один персонаж станет женским, но... В конце концов, ты автор, тебе решать, как исправить своё произведение так, чтобы... – Флоран запнулся, глядя в глаза человека, который прямо-таки источал отчаяние, – не было так больно...       – Fa male… - как зачарованный повторил Микеланджело на родном языке и резким движением спрятал рукопись в сумку.       Флоран наблюдал, как писатель собирает свои вещи, и понимал, что ему жалко этого человека. Не так, что хочется обнять и успокоить, а, скорее, жаль от того, как несправедлива к нему жизнь. Он ведь действительно создал шедевр.       – Чем займёшься? – Мот дёрнулся от столь резкой перемены, но выражение лица едва ли дрогнуло.       – Пойду выслушивать от начальства о неподобающем поведении на рабочем месте, - хмыкнул Фло и поднялся вслед за итальянцем, стоявшим уже в дверях.       – А ты ему о толерантности расскажи, - ехидно сказал Микеле, снова по-лисьи улыбаясь.       – То есть ты предлагаешь мне сделать каминг-аут в глазах директора? Воистину гениальная мысль, - закатил глаза редактор, тычком выталкивая Локонте в коридор и проворачивая в замочной скважине ключ.       – Ага, значит, всё-таки гей? – тут же оскалился Микеланджело, уворачиваясь от звучного подзатыльника. – Тебя никто за язык не тянул!       – А ты ори громче, ненормальный, - прошипел Мот. – Я не гей! Сколько раз повторить?       – Да хоть миллион и на весь мир, - пожал плечами Микеле и свернул к лестнице. – Латентность – она такая.       – ЛОКОНТЕ!       – А вот фамилию мою коверкать не надо! – донеслось обиженное восклицание с лестницы.       – Где-то я это уже слышал...       Флоран развернулся в другую сторону и с растущим с каждым шагом напряжением пошёл в сторону кабинета директора издательства. Конечно, Лорана Морана с трудом можно было назвать тираном и человеком, который совершенно не думает о своих подчинённых, но жёсткий нрав и твёрдый характер делали из него мужчину, которого нужно бояться и боготворить одновременно.       Мот на секунду затормозил перед массивной дверью и, сделав глубокий вдох, громко постучал.       – Войдите, - коротко пригласил мсье Моран.       Фло зашёл в кабинет и аккуратно прикрыл за собой дверь. Привычные пять шагов до стула. Ровная спина. Решительный взгляд.       – Вы хотели поговорить?       – А, Фло, - Лоран оторвался от документов и смерил подопечного пристальным взглядом. – Когда будет готов отчёт за квартал?       – На днях отдам его Мелиссе на редактуру и печать, - отрапортовал Флоран, помня, что начальник не любит долгих изъяснений.       – Замечательно... – мужчина оценивающе взглянул на излишне напряжённого редактора. – Как дела с годными кадрами для выпуска чего-то нового?       – Есть один, но... – перед глазами так некстати картина сидящего на его столе Микеле. – Текст требует определённой доработки. Мы...в процессе.       – Тот самый молодой человек? – учтиво поинтересовался мсье Моран. Фло едва сдержал нервный смешок. Молодой, как же.       – Да. Микеланджело Локонте – очень перспективный...молодой человек.       – А... – Лоран задумчиво пожевал губами, в тёмных глазах – непроницаемая чернота. – Перспективы только в писательстве?       – Что?..       Флоран непонимающе уставился на директора. По его выражению лица вообще невозможно было что-то понять, к тому же Мот просто не знал отношение мсье Морана к сексуальным меньшинствам, поэтому редактор был в тупике: оправдываться или пустить всё на самотёк.       – Мот, скажи мне честно, - начальник резко подался вперёд, чем заставил и без того дёрганного Флорана податься назад. – Ты гей?       Повисло молчание. Глаза редактора увеличивались прямо пропорционально желанию отвернуть одну вихрастую голову за то, что сейчас Флорану придётся отнекиваться от случайно появившегося вокруг него голубого ореола.       – Нет, мсье Моран, вы не так поняли...       – Фло, мне плевать, - резко оборвал его директор. – Об одном прошу – не на работе. Ведь вместо меня могла зайти Маэва или Мелисса, а у обеих...мировосприятие слишком хрупкое, не стоит их травмировать ещё и нетрадиционной ориентацией их начальника.       – Но я...       – Я всё понимаю, но впредь прошу сдерживаться, - Лоран махнул рукой, заставляя обескураженного Мота поражённо замолчать. – Любите друг друга...дома.       – Мсье Моран...       – Я надеюсь, что ты взялся за публикацию книги не из личных мотивов? – директор строго сверкнул глазами в сторону подчинённого.       – ДА Я НЕ ГЕЙ! – вспылил Флоран, сжав кулаки до побелевших костяшек. – Я его вообще второй раз в жизни вижу!       Вообще-то как минимум четвёртый, но об этом Лорану было знать необязательно.       – Не гей, а би, ясно, - хмыкнул Моран. – В общем, надеюсь, книга стоит того. Свободен.       Пылающий не хуже русского «костра рябины красной» мужчина поднялся из-за стола и поспешно покинул кабинет своего начальника. В голове уже рождались тысячи сценариев по убиению итальянской тушки, каждый из которых был хуже и извращённее предыдущего.       Маэва, пробегающая по коридору в кабинет Морана, поражённо покосилась на обозлённого редактора, но даже не успела что-то произнести, как её огласило громовым:       – Я НЕ ГЕЙ!       Девушка сдавленно ойкнула и едва успела отскочить с пути взъерошенного Флорана Мота. Мужчина, бормоча проклятья, скрылся за поворотом, из-за которого послышалось очередное:       – НЕ ГЕЙ!       Мелин сдавленно прыснула, вылавливая ошарашенную таким воплем Мелиссу.       – Что это с ним? – Марс опасливо покосилась в ту сторону, где скрылся редактор.       – Не знаю, - пожала плечами Маэва. – Одно могу сказать. Он не гей.       – Сомнительное утверждение.       Девушки переглянулись и тихо рассмеялись.