L'histoire francaise con un accento italiano

Ахтунги: Половина главы писалась одним автором в период его нахождения в больнице, поэтому настроение прыгает туда-сюда-обратно. Много житейской философии, размышлений о мотивах и целях, авторских мыслей об одиночестве и т.д. Короче, в какой-то момент вам может показаться, что кому-то срочно нужны антидепрессанты. Хорошо, если не вам, а лишь автору. МЕГААХТУНГ ОТ БОНДАРЮШИ: Ребят, тут, короче, Исаака упороло в хламидомонаду, я не смогла его остановить, и там... В общем, он просто дико стебётся, осторожнее и не воспринимайте всерьёз :D А ещё: простите, но тут есть небезызвестная «Come together». Один из авторов просто не удержался, а второй подогнал офигенную фотографию :3

      В тот вечер после бананового шоу в одном лице Микеле вернулся домой в непонятных чувствах: запал и какой-то нездоровый азарт, двигавшие им в издательстве, испарились, оставляя после себя горчивший на языке осадок, который не давал покоя. Микеланджело был потерян. Он определённо отказывался понимать, как вообще до такого дошло. Конечно, ему по природе своей сущности с извечным колюще-режущим предметом в заднице было положено подшучивать и издеваться, но...никогда ещё фактически безобидные подколки не заходили настолько далеко.       Началось всё с того, что Локонте с удивлением осознал одну немаловажную вещь: он в жизни не задумывался о собственной ориентации, хотя Флорану весьма...хотя нет, очень даже жирно намекал на его собственную. Микеле, зависший с этим вопросом в процессе поглощения своего скромного (ввиду природной забывчивости и неосуществления набега на продуктовый магазин) ужина, довольно долго пытался докопаться до истоков собственного «Я», но... Ничего. Итальянец словно был без ориентации: ни осознанных воспоминаний, ни задних мыслей о собственных предпочтениях... Да, в его постели были исключительно женщины, но Микеланджело едва ли вообще когда-то говорил о своей гетеросексуальности. Конечно, не бегал за мужчинами приятной наружности с восторженными визгами, но не отмечать очевидную красоту некоторых представителей сильного пола тоже не мог. И если раньше Локонте – человек творческий и повёрнутый на эстетике – списал бы всё на художника внутри себя, то сейчас...       Микеле тряхнул головой, отгоняя прилипчивый образ Флорана из воспоминания, когда тот прижимал обмякшего итальянца к стене. Честно признаваясь самому себе, Локонте мог сказать, что в тот момент почувствовал нечто похожее на лихорадочное возбуждение: не физическое, но эмоциональное, что не давало брыкнуться и вырваться из навязанных объятий. А ведь он мог. Но почему-то покорился, принимая свою участь с поникшей головой и какой-то странной заинтересованностью: сможет ли доведённый до состояния пылающего дьявола Мот сорвать собственные запреты?.. Конечно, не смог, и писатель, наверное, был разочарован.       Откуда такие мысли вертелись в его голове, Микеле тоже не мог ответить. Даже самому себе. Да, он издевался. Да, открыто смеялся и провоцировал. Но он совершенно точно не ставил своей целью соблазнение или взятие на «слабо». Микеланджело нравилось наблюдать за тем, как краснеет и едва сдерживает себя редактор, его это откровенно забавляло, учитывая факт того, что мужчина явно из каких-то собственных побуждений терпит его издёвки. Да, Локонте помнил о своём романе и о словах, которые произнёс Флоран, но... Ведь, рассуждая здраво, насколько это вообще возможно в условиях такой острой ситуации, Мот мог лёгким росчерком своей руки на книге Мике написать отказ и отправить его восвояси, одарив напоследок многоэтажной лексической конструкцией и крепким подзатыльником за излишнюю вредность... Микеланджело пытался, но не мог поверить в то, что его сумасшедший во всех смыслах роман мог настолько зацепить этого человека. Слишком Флоран казался ему правильным.       А эти слова... Локонте уже настроился на мрачную отповедь о том, что он никому и никогда не позволит кромсать своё детище, подгоняя его под какие-то надуманные и неактуальные стандарты, но... То отчаяние и какая-то тёмная безысходность, сквозившие в выкрике Мота, заставили Микеле отступить. Он не стал ругаться, раздувая неминуемый и обидный скандал, а вновь свёл всё к безобидной (ну, тут как посмотреть) шутке. В таких экстренных ситуациях итальянцу только и приходилось, что включать режим безудержного веселья и отводить неприятную тему от предмета разговора. Уж лучше уличить кого-то в латентности, чем ругаться, а потом – с вероятностью 99% – вылететь в окно. Микеланджело против полётов ничего не имел, но полётов – со счастливым исходом, а не с отскребанием его тощего тельца от разгорячённого солнцем асфальта. Картинка мало того, что неаппетитная, так ещё и сквозит тленом: один труп и безумно хихикающий убийца в смирительной рубашке, отправляющийся прямиком в дом для умалишённых. Тюрьма, как вариант, вообще не рассматривалась, потому что Микеле был уверен, что состояние аффекта, помноженное на природную впечатлительность, сыграет с сознанием редактора злую шутку с прозаичным названием «Шизофрения».       А эти взаимоотношения? Если Локонте откровенно развлекался (хотя сейчас его уверенность в простоте сиего факта сильно пошатнулась), то Флоран – очевидно ненавидел. И Микеле, и обстоятельства, в которых они вынуждены столь тесно контактировать. А эта ненависть – вопреки логике – лишь подстёгивала Микеланджело к активным действиям. Ему нравилось доводить до точки и наблюдать, как рушится устоявшийся мир... Своеобразная форма вампиризма: кому кровь подавай, кому – положительные эмоции, а ему вот – ломающегося человека, меняющего своё мировоззрение на кардинально противоположное.       Микеле, сам того не заметив, пришёл к назойливой в последние несколько дней мысли: Флоран со своими сомнениями очень похож на Эдриана Моргана, когда тот увидел Белуччи. В какой-то степени – это так, если убрать изначальную неуверенность Флорана в самом себе, истоки которой Локонте так и не нашёл. Морган-то был убеждённым священником, а Мот... Здесь дела явно обстояли хуже.       Из раздумий Локонте вырвал писк собственного мобильного, оповещающего о входящем звонке. Микеле чертыхнулся, отмирая и резко опуская вилку в тарелку, и принялся выуживать телефон из заднего кармана джинсов. Увидев имя звонившего, итальянец мысленно перекрестился и принял вызов:       – Здравствуй, мой личный бегемот-истеричка, - в присущей ему манере поприветствовал сестру мужчина. – Что тебе надо от меня в столь поздний час?       – Ты опять мультфильмы смотришь? – глухо спросила Анжела. Судя по звукам на заднем фоне, девушка была где-то на улице.       – Увы и ах, но я всего лишь ужинал, - притворно сокрушился Локонте, закусив губу. – Ты не ответила.       – Хотела узнать, как у тебя дела. Ты уже несколько дней молчишь. Это странно.       – Странно то, что ты за все эти дни не раскопала туннель от своего дома к моему, - закатил глаза Микеланджело и принялся методично отстукивать незамысловатый ритм по немного облупившейся столешнице.       Анжела фыркнула:       – Если ты забыл, то я ношу твоего племянника, который требует некоторых дополнительных обследований моего организма, из-за посещения которых я не могу с тобой общаться.       – Маленький узурпатор и диктатор внутри тебя наконец-то впал в долговременную спячку? – съехидничал Локонте-младший, поднимаясь с диванчика, попутно ставя грязную тарелку в раковину и выходя в коридор.       – Если ты о малыше, то он пока не планирует рождаться, - в тон ему отозвалась девушка. – И вообще! Не заговаривай мне зубы, выкладывай.       – Всегда знал, что ты по жизни беременная, - хмыкнул Микеланджело, с блаженным выдохом опускаясь на кровать. – А что рассказывать... Прорвёмся.       Микеле честно не знал, стоит ли тревожить впечатлительную сестру своими...непростыми отношениями с одним редактором, чьи волосы уже пострадали от её порции мороженного, поэтому решил мягко обойти тему с публикацией книги, хотя девушка была в курсе её нахождения в одном издательстве.       – Снова мотаешься по своим концертам и барам? – недовольно возмутились на том конце провода.       – Всё гораздо прозаичнее, - пропел Мике. – Экзистенциально залипаю на трещины в потолке и думаю о тщетности своего бытия и грозящем творческом кризисе на почве ничегонеделания.       – Начни с этой фразы свой новый роман, - коротко хихикнула бывшая синьорина Локонте, но тут же снова стала серьёзной: – Микеле, ты же знаешь, что так нельзя. Тебе нужно работать, а эти твои...       – Mia cara, - прервал её Микеланджело. – Я взрослый мальчик, давай материнский инстинкт ты направишь в сторону своего будущего ребёнка, - на том конце обиженно всхлипнули. – Анж, я люблю тебя, но иногда твоя «мамочкина» забота переходит все границы. У меня всё будет хорошо. Веришь?       – Конечно, нет, - по-детски мило выдохнула девушка. – Иногда мне кажется, что тебе всё ещё...       – Лет десять? – мягко улыбнулся Локонте, перекатываясь по кровати на бок. – Возможно. Но я в состоянии сам решить свои проблемы.       – Обещай, что в случае чего, обязательно позвонишь! – притворно строго проговорила Анжела. – Я имею полное право волноваться за тебя!       – А вот и нет! – ехидно парировал Микеле. – Тебе сейчас нельзя нервничать, а я не собираюсь прыгать с моста, поэтому тебе не за чем переживать.       – Не убедил, - буркнула девушка. – С тебя станется устроить эпичную самоликвидацию прямо в центре Парижа из-за того, что у тебя дома краски закончились. Так ладно бы ты молча умирал, ещё же и сам себе эпитафию напишешь и исполнишь. И некролог продиктуешь...       – А потом воскресну и приду на собственные похороны, да, - Микеланджело закатил глаза и на секунду уткнулся носом в подушку. – Такая-то ты выдумщица, Анж. Мне бы твою фантазию.       Анжела тихо рассмеялась в трубку:       – У тебя фантазия не хуже. Просто работает в другом направлении. Кстати, - Локонте-младший ощутимо напрягся. Интонация одного только слова не внушала доверия, чего уж говорить о том, что за ним последует, – ты же относил роман в издательство. Нет вестей?       – Нет, - не задумываясь, соврал Микеле.       – Кому ты врёшь, - тут же раскусила его сестра. – Выкладывай, сумасшедший писатель.       – Ну, и что за камень в мой огород? – обиженно насупился Микеланджело, лишь оттягивая время до того момента, как придётся всё рассказать.       – Очень сомневаюсь, что человеку с нормально и правильно работающим мозгом придёт такое в голову, - со своей обычной непосредственностью фыркнула девушка.       – Я ведь и обидеться могу, - итальянец закусил губу.       Обижаться он, конечно, не стал, но прозвучало так, словно ему, в самом деле, одна дорога и, увы, в места не столь отдалённые. Микеле трезво оценивал себя, своё творчество, слова и действия, и мог с уверенностью сказать, что он вполне нормальный человек. Да, слишком назойливый (здесь бы один представитель славной французской национальности точно вступил в жаркий спор на предмет степени назойливости итальянского оккупанта), да, в голове у него творится совершеннейший хаос, разобрать который часто не представляется возможным, но...сумасшедший? Нет. Своеобразный и, наверное, слишком прямолинейный.       – Эй, ты уснул там? – со смешинкой в голосе поинтересовалась Анж, после того как два раза задала один и тот же вопрос, но не получила на него ответа.       – Я не сумасшедший, - отрезал Локонте-младший и сильнее стиснул телефон.       – Мике, знаешь же, что я не в таком смысле говорю.       Молчание.       – Микеле, ну, не дуйся. Прости, - повинилась девушка. – Ты гениален, а для гениев быть немного...не от мира сего – нормальное состояние.       – Подлиза, - сквозь улыбку огрызнулся писатель.       – Так ты расскажешь?       – Мне позвонили из того издательства, предложили выпустить книгу, - Микеле хмыкнул, вспоминая первую встречу в кабинете Флорана. – Но нужно внести кое-какие поправки по сюжету, чтобы...обойти цензуру.       – И ты вносишь? – недоверчиво спросила Анжела. – Зная тебя... Ты, скорее, собственное погребение заживо своими же руками организуешь, но не дашь кромсать то, что создал...       – Уповаю на то, что надоем своими капризами раньше, чем успею что-то исправить, - весело отозвался Микеланджело, откидываясь обратно на спину. – Кажется, редактор меня уже ненавидит.       – И почему я не удивлена?.. – философски протянула сестра.       – А ты где, собственно говоря? – встрепенулся Микеле, прислушиваясь к звукам на фоне.       – Жду Марко, [1] мы договорились прогуляться перед сном, - беззаботно откликнулась Анжела, словно за окном не поздний вечер, а предобеденное время.       – Тайминг – наше всё? – хмыкнул писатель, запуская пальцы в волосы. – Или это очередной инопланетный каприз твоего маленького узурпатора?       – Иди-ка ты...спать! – фыркнула Анж.       – Здравая мысль, стоит отметить, - мужчина покосился на настенные часы. – Надеюсь, тебе не захочется искупаться в Сене или съесть кусок асфальта.       – Мике!       – Ну, прости, слишком низкий полёт, - Микеле задумался, не обращая внимания на возмущённое сопение сестры. – М-м-м... Лизнуть Эйфелеву Башню? Что вы там ещё делаете, беременные инопланетяне?       – МИКЕЛЕ!       – Что, опять мимо? – Локонте больно прикусил щёку с внутренней стороны, чтобы не расхохотаться в голос. – Бутерброд со штукатуркой?       – Это от недостатка кальция!       – Ага, всё-таки было! – победно вскрикнул Микеланджело.       – Я уже говорила, что ненавижу тебя? – обречённо пролепетала Анжела.       – В очередь, родная, в очередь, - мужчина не выдержал и расхохотался. – Не ты одна мечтаешь снести мне голову с плеч.       – Что, Красных Королев слишком много на одну бедную Алису? – съехидничала девушка.       «Жаль тебя разочаровывать, но одну «Королеву» точно не назовёшь королевой. Хотя бы из-за наличия нехилой такой бороды», – внезапно подумал итальянец, но вслух, разумеется, произносить не стал. Мысль дробным галопом пронеслась по подсознанию и с ехидной моськой скрылась за очередной горой каких-то идей.       – Слишком много, ага, - подтвердил Микеле.       – Ой, Марко, - в трубке послышался мужской голос и звонкий чмок.       – Я всё ещё здесь, - иронично протянул Микеланджело.       – Прости, - смутилась девушка. – Так... Спокойной ночи?       – Асфальт не ешь, - шутливо фыркнул Локонте-младший и, прежде чем Анжела успела возмутиться, сбросил вызов, улыбаясь в пустоту.       Как бы Микеле ни брыкался, пытаясь оттолкнуть сестру с её гиперзаботой и комплексом «мамочки», он всё же был ей благодарен за это. Так хоть на несколько минут он чувствовал себя нужным не только самому себе. Это состояние по факту ему было незнакомо: отношения, которые связывали Микеланджело и объекты его мимолётного увлечения, едва ли можно было назвать стабильными. Жить в вечных ссорах и тонуть в непонимании с обеих сторон... Нет, Локонте было проще разорвать такую связь, чем вечно выслушивать от вроде бы родного человека, что Микеланджело – абсолютно повёрнутый на собственных интересах, а если и интересуется окружающим миром, то лишь для того чтобы ядовито пошутить или съехидничать.       Мало кто вообще хотя бы пытался понять, что происходит в голове у этого человека. Ведь видеть в ком-то вечного беззаботного шута, не обременённого кучей мирских проблем, гораздо проще, чем в этом самом шуте разглядеть взрослого мужчину, мысли которого всегда уносятся в неизвестные дали, из-за чего становятся непонятными всем, кому он их решает озвучить. Микеле, наверное, привык к такому, поэтому особенной привязанностью ни к одной из своих бывших пассий не пылал: не видел смысла быть с человеком рядом, если он постоянно стоит на одном месте, а ты несёшься вперёд, если и вовсе не летаешь в облаках.       Однако это добровольное одиночество стало палкой о двух концах. С одной стороны, Локонте мог делать, что хочет, когда он этого хочет и сколько хочет. Он не ограничивал себя ни в действиях, ни в словах, ни в удовольствии спать до полудня, ни петь до середины ночи в прокуренном баре. Микеле был свободен и никому ничего не должен. Ему нравилось, что никто не требует от него ежеминутного подробного отчёта о его действиях и передвижениях; не нужно доказывать ревнующей пассии, что «та девушка, которая обнимала меня возле входа в бар, – всего лишь фанатка, а улыбался и отвечал я ей из вежливости, а не потому что мне хотелось с ней провести ночь». И самое главное: никакой битой посуды в порыве очередной истерики. Тут уж аргументация железобетонная: во-первых, разбитая о твою спину тарелка – это больно, во-вторых, изодранную одежду жалко, посуду вдвойне жалко, ноги, натыкающиеся на осколки, сверх меры жалко, а в-третьих...прижатое к стене тело сопротивляется, да ещё и очень активно, но не вызывает никаких желаний, кроме как выставить взбешённую фурию за дверь, окатив перед этим ведром ледяной воды. Микеле такой расклад откровенно не нравился: он не любил ни инициировать, ни разруливать чьи-то повышенные всплески психической активности, а посему после первой же попытки вывести Локонте из себя якобы «вторая половинка» выставлялась за порог с пожеланиями всего наилучшего и точным указанием дальнейшего пути следования.       Плюсом к этой стороне одиночества был ещё и тот факт, что Микеле мог творить свободно. Без лишних вопросов, объяснений и долгих рассказов о том, почему и зачем он сделал именно так, а не как дорисовала поверхностно-глубокая фантазия его пассии. Микеланджело пытался отшучиваться банальным «Я – художник, я так вижу», но встречал на это лишь непонимание и укор, которые перерастали в надоедающее «Но лучше же будет так, как я говорю!» Из-за заложенной природой импульсивности и собственного эго, которое было готово на лоскутки порвать любого, кто будет указывать, как «лучше», итальянец заводился с одной этой фразы, и исход подобного скандала был ровно таким же, как в случае с битыми тарелками и разгромленной кухней.       Большинство, уходя в добровольно-принудительном порядке, говорили Микеланджело, что он лишь набивает себе цену и такими темпами легко пропустит своё истинное счастье. Локонте на подобные заявления криво усмехался: тот самый человек, который ему нужен, точно не станет пытаться что-то исправить в мышлении Микеле. Подтолкнуть к чему-то, что стоит пересмотреть, – да, но не намеренно влезать в голову и ковыряться в мыслях, откидывая ненужные и добавляя якобы необходимые и правильные.       Другой стороной медали стало...собственно, одиночество. Не каждый человек способен выдержать ежедневную компанию только себя самого и от скуки начнёт выносить себе мозг, что наводит на одну мысль: нужно выговориться кому-то, пока из ушей не повалил дым, свидетельствующий о сбое в системе мышления. Анжеле ввиду её положения стрессы были категорически противопоказаны, поэтому являть собственных демонов ей Микеланджело не решился, а Пьетро был слишком увлечён собственной жизнью, чтобы находить время на разговоры со старшим братом. Поэтому Микеле по праву мог назвать себя абсолютно одиноким. Вечера в пустой квартире, тишина в которой разбавляется только шуршанием отодвигаемых листов, скрипом шариковой ручки и мерным дыханием мужчины. Изредка такие вечера разбавлял разговор (читать: выслушивание очередной нотации о безответственном отношении к жизни) с Анжелой, но легче от этого не становилось. Разве что появлялось лёгкое чувство собственной нужности хотя бы сестре.       Микеланджело не расстраивался. Да, бывала необъяснимая меланхолия, в моменты которой он полностью терял ощущение времени и не замечал происходящего вокруг, но и она отступала со временем, выдёргивая Микеле из мира теней в мир реальный. И тогда итальянец творил, вновь забывая о течении времени, но не проваливаясь в небытие. Мужчина считал, что он может справиться с этим, а действительно его человек ещё появится на его жизненном пути. За такие мысли писатель сам же часто раздавал себе мысленных тумаков: как шестнадцатилетняя девочка, честное слово.       Но Локонте всё равно верил, хотя и не зацикливался. Жизнь текла своим чередом: случайные подработки музыкантом в каком-нибудь баре, изредка – уроки музыки для какого-нибудь ребёнка из не очень богатой семьи, почти всегда – писательство. И пусть его работы не признавали так, как ему того хотелось, – даже Анжела со страхом листала его рукописи, но молчала, хотя её испуганный и немного жалостливый взгляд говорили сами за себя – итальянец не собирался сдаваться. У него есть крыша над головой, есть еда, а в голове полно идей для новых произведений. Микеле был почти счастлив, если забывал о том, что он – один.       И вот сейчас, словно снег на голову, свалился Флоран Мот. Даже не он, а его желание издать книгу Микеле. Когда писатель отнёс своё детище в первое попавшееся на глаза издательство, он и не рассчитывал, что ему позвонят и пригласят переговорить. Микеланджело был уверен, что первый же человек, прочитавший эту книгу, покрутит пальцем у виска и скинет её в папку с грифом «Отказано», если не сожжёт, лишь бы человечество не оказалось в той тёмной атмосфере, что появилась благодаря перу Микеле. Но не сожгли, хотя пытаются сделать много хуже: перекроить, извернуть, убрать настоящий смысл. Конечно, итальянец противился, и это казалось ему абсолютно естественным, хотя холодный разум твердил о том, что он должен прислушаться к редактору и заняться поправками, но...       Стоило взять стопку сшитых измятых листов в руки, как в груди вспыхивала ненависть. Хотелось рычать и бить многострадальную посуду, доказывая своё право быть изданным в том виде, в каком есть. У Микеланджело буквально руки опускались, когда он представлял, что...нужно убирать написанное, резать, кромсать... Словно не сюжет редактирует, а собственную душу препарирует. Микеле было тяжело, но сдаваться он не собирался. Тут уже включался пресловутый азарт, который подталкивал писателя испытывать терпение Флорана на прочность.       Микеле тряхнул головой, понимая, что мысли пошли по кругу, но вновь обдумывать собственные мотивы ему не хотелось. Он боялся запутаться в своих сомнениях, которые и без того испуганными птицами бились в стенки черепа и надрывно кричали, требуя немедленного внимания. Микеланджело устало вздохнул и поднялся с постели, откидывая с неё одеяло. За окном уже давно стемнело, а комната наполнилась мрачными непроглядными тенями, распуганными редкими бликами света от фар проезжающих на улице машин. Локонте стянул с себя футболку, джинсы и с чистой совестью заполз под одеяло, силой воли отгоняя от себя навязчивые мысли и переживания ушедшего дня.

***

      Следующие несколько дней стали для Локонте настоящим адом: он не находил себе места от безделья. Да, именно от него, родимого, потому что ни ноги, ни руки, ни тело так и не дошли до стола, где, скромно белея помятыми страницами, в гордом одиночестве лежала рукопись, которая требовала переделки. Ну, в общем-то, она, как и разум писателя, была очень даже против, но обстоятельства, нависшие над обоими грозной тенью по имени Флоран Мот, не оставляли иного выхода. Поэтому Микеле и рукопись гипнотизировали друг друга, но взаимного притяжения между ними так и не возникло. Локонте честно пытался хоть что-то придумать, чтобы его решение и правки не ударили по сюжету так сильно, но в голове вместо мыслей бегали мелкие тараканы с ехидными мордами и напевали какую-то глупую песню про тапки, [2] которая полностью сбивала с нужных мыслей, заставляя думать о том, насколько же подсознание у Микеланджело – самостоятельно, а воображение – богато.       Локонте уже всерьёз подумывал о том, чтобы плюнуть на всё это дело с высокой колокольни, махнуть Моту помятыми страницами, продемонстрировать обворожительный вид со спины и свалить в закат, но Микеле был явно не из тех людей, кто так легко сдаётся, упуская шанс, заботливо подкинутый провиденьем. В конце концов, раньше, читая его произведения, редакторы едва ли не ядом начинали плеваться, шипя на аморальность и совершенную неактуальность того, о чём пишет итальянец. В ответ на подобные заявления Микеланджело сам начинал шипеть не хуже голодного аллигатора и норовил откусить голову того самого несчастного, который свято полагал, что его слова возымеют эффект, и Локонте согласится переписать своё творение.       Всё, на что соглашался итальянец, – не слишком сильно хлопнуть дверью, когда будет уходить.       Микеле тяжело вздохнул и покосился на рукопись, по-прежнему топорщащуюся мятыми страницами и всем своим видом показывающую собственное нежелание изменяться в нужную сторону. Пятница медленно приближалась к своему логическому завершению, а в голове мужчины методично проносились перекати-поле, подгоняемые отсутствием идей и какого-либо желания садиться за работу. Конечно, Локонте мог с чистой совестью забить и, как предложил мсье Мот, дождаться, пока Франция будет толерантна к сексуальным меньшинствам, но... Это же Микеланджело. Врождённая упёртость, помноженная на редко поворачивающуюся к нему лицом, а не задницей удачу, даёт поразительный эффект в виде желания довести дело до конца, даже если на пути к этому самому концу планируются жертвы, латентные геи, подорванная психика и, скорее всего, пострадавшая пятая точка. Чья – вопрос.       Локонте потянулся всем телом, с удовольствием разминая затёкшие мышцы и вздрагивая от коротких похрустываний в суставах. Борьба между насильным усаживанием своей тушки за работу и дальнейшим пребыванием в смертном грехе, именуемым Ленью, закончилась безоговорочной капитуляцией первого утверждения. Микеланджело хотел, но не мог что-то сделать. Голова гудела, а с таким роем из мыслей в ней вряд ли получится придумать что-то более менее связное и логично вплести это в сюжет. Итальянец буквально кожей чувствовал, что ему необходимо вырваться из квартиры и проветрить мозги, пока детектор дыма не начал реагировать на тонкую струйку того, что, кажется, поднималась от тяжёлой головы Мике: настолько вымученный умственный процесс напрягал его.       Резкий писк телефона заставил мужчину подскочить на кровати и схватиться рукой за волосы – настолько неожиданно звук ворвался в тягучую тишину, висевшую в комнате.       – Да? – Микеле едва нашарил мобильник в ворохе из простыни, одеяла и покрывала и, не глядя, принял входящий вызов.       – Микеланджело! – тут же затарахтели в трубку, и тот невольно поморщился, давя в себе желание отнести телефон подальше и заткнуть. Уши – руками, а рот звонившего человека – кляпом. Настолько Клэр Перо была громкой. – У меня к тебе потрясающее предложение!       – И тебе привет, птичка, - фыркнул Локонте, совершенно обескураженный отсутствием приветствия со стороны давней знакомой. – Сбавь тональность, иначе у меня сейчас голова разлетится на куски, а кровавое месиво моих мозгов от стен, пола и потолка я завещаю отскребать тебе.       – Ну, надо же, как оптимистично, - ехидно прокомментировала девушка, но голос всё-таки понизила: – Так ты согласен?       – Если речь пойдёт о стриптизе, купании в Сене и покорении Эльбруса без страховки, то определённо нет, - фыркнул Микеланджело, свешивая ноги с кровати.       – То есть я могу с чистой совестью предложить тебе отправиться в Антарктиду автостопом? – иронично поинтересовалась Клэр.       Микеле не успел ответить, как на заднем фоне услышал дикий грохот и поток абсолютно непечатной лексики.       – Что у тебя там происходит? – Локонте дождался, пока нецензурная брань удалится от Клэр, и задумчиво почесал переносицу.       – К концерту готовимся, - раздражённо пробурчала та, судя по звукам, с громким топотом уходящая подальше от творившегося у неё за спиной хаоса. – Собственно, я за этим и звоню. Есть работа на сегодняшний вечер. Ты как?       – Спрашиваешь? – хмыкнул итальянец, чуть прикрывая глаза. – Мне как раз нужна разрядка для мозгов.       – Что, долгие месяцы заточения в собственной квартире почти полностью атрофировали нейроны головного мозга, и теперь тебе жизненно необходимо восполнить утерянную информацию? – не удержалась от подколки Перо.       – А Анж меня язвой называет, - притворно вздохнул Микеле. – Нет, дорогая, как раз наоборот: я хочу, чтобы хотя бы на один вечер мой мозг абстрагировался от тех проблем, что нависают надо мной дамокловым мечом...       – Так, стоп! – Клэр фыркнула. – Я уже поняла, что ты в порыве вдохновения снова упорхнул в дальние дали, поэтому просто хватай гитару и приходи в бар. Нам как раз нужно заткнуть дыру в программе между десятью и одиннадцатью часами. Раз уж тебе хочется прокрастинировать...       – Ага, и сублимировать тоже, - задумчиво протянул Микеланджело, так некстати вспомнивший дядюшку Фрейда. [3]       – Говорила я тебе: найди девушку! – нравоучительным «мамочкиным» тоном сказала Перо.       «И ты туда же!» – чуть ли не взвыл Локонте, вспоминая аналогичный совет, полученный от редактора.       – С тебя и начну, - кровожадно ухмыльнулся Микеле.       – Так... Сколько там стоит билет до Японии?.. – задумчиво протянула девушка.       – Ну, вот! О какой девушке речь, если даже ты, мой верный соратник, сбегаешь от меня на острова? – обиженно промямлил мужчина. – Буду одиночкой!       – Ой, не зарекайся, - смешливо отозвалась Клэр. – Короче, хватит раскисать, собирай вещички и тащись к нам. Ждём с нетерпением!       Микеле тупо уставился на гаснущий экран мобильника. Перо как всегда поражала своим умением ставить людей практически перед фактом.       – До Антарктиды, кстати, автостопом не получится, - пробурчал Локонте и поднялся, решив, что сходить в душ перед выходом всё-таки не помешает.

***

      – МАРС! – девушка испуганно пискнула и быстро юркнула в кабинет главного редактора. Тот стоял, оперевшись кулаками на стол и слишком яростно глядя на отчёт, который ему минут двадцать назад принесла Мелисса.       – Да, м-мсье Мот?       – Ты совершенно точно уверена, что посреди отчёта должна быть двадцатистраничная вставка из сумбурного набора букв, в котором я отдалённо узнаю женский роман? – тёмные глаза буквально пригвоздили помощницу к её месту. – Знаешь, почему отдалённо? ДА ПОТОМУ ЧТО МЕЖДУ СЛОГАМИ Я ВИЖУ ЦИФРЫ, КОТОРЫЕ И БЫЛИ В МОЁМ ОТЧЁТЕ!       – П-простите, мсье Мот, я сейчас всё пере... – залепетала девушка, испуганно косясь на пресловутый (почти) отчёт.       – Скажи мне одну вещь, - перебил её Флоран, – каким волшебным образом в квартальную ведомость попала эта... – мужчина запнулся, подбирая цензурное определение тому, что он видел. – Это буквально чуть-чуть отвратительное очень сильно творение ума человеческого? Скажешь, что в компьютере сбой – четвертую на месте.       Мелисса сглотнула и потупила взгляд:       – Я не знаю, мсье Мот. Возможно, это и правда...       – Всё ясно. Во всём виновата техника, а наши кривые руки и блок текста в буфере обмена вообще не причём, - почти прорычал Флоран, жалея, что взглядом нельзя добавить человеку внимательности. Ну, или испепелить, на крайний случай. – Мадемуазель Марс, будьте столь любезны, переделайте этот шедевр компьютерного сбоя в нормальный отчёт. И я вас умоляю! БУДЬТЕ ВНИМАТЕЛЬНЕЕ!       Девушка дёрнулась, быстро подхватила папку с отчётом и скрылась за дверью. Флоран устало опустился в кресло и схватился пальцами за волосы. К концу недели всё валилось из рук от усталости и нервотрёпки из-за постоянного обновления документации.       – Новый сезон, Флоран, чего ты ожидал? – непонимающе уставился на него Моран, когда замотанный редактор прибежал к нему с очередным отчётом и чуть ли не завопил от несправедливости мира сего.       – Новый сезон, как же, - буркнул Мот себе под нос, устало откидываясь в кресле. – Только ни фамилий, ни произведений он новых не принесёт.       – Разговариваешь сам с собой? – раздался ехидный голос со стороны двери.       – Рим, не до тебя, честное слово, - попытался отмахнуться от коллеги Флоран.       – Любил ты во всех позах камасутры эту отчётность и того, кто её придумал? – расхохотался Мерван, падая на стул напротив массивного стола.       – Можешь себе представить, мне сейчас даже не до камасутры, - едва слышно отозвался главный редактор, даже не открывая глаз, чтобы взглянуть на вошедшего. – Ты, если по делу, то выкладывай быстрее, пока мой мозг ещё в состоянии соображать. А если просто поболтать, то лучше заткнись. Я сегодня за себя не ручаюсь.       – То-то Марс от тебя вылетела на третьей космической скорости, - снова рассмеялся Мерван. – Да ладно тебе, что уж ты, и друга хорошего отправишь возиться с бумажками, наградив перед этим нервной икотой и тиком обоих глаз?       – Рим, иди к чёрту, - лениво проворчал Флоран, всё-таки поднимая голову и недовольно глядя на улыбающегося мужчину напротив. – Либо говори, зачем пришёл, а потом иди к чёрту.       – Разнообразие, однако, - фыркнул Мерв. – Может, тебе в отпуск? Ну, слетаешь на какие-нибудь острова, девочки, пляж... – он поиграл бровями.       – Ага, а вернусь я не в издательство, а в публичный дом имени Мервана Рима. Спасибо, воздержусь, - поджал губы Мот. – Знаю я твои похождения.       – У меня так-то семья, - смешливо хмыкнул Рим.       – Но это не мешает тебе заигрывать с молоденькими девицами, которые возомнили себя просто обалдеть насколько гениальными писателями, хотя сюжет каждой первой книжки повторяется, как столбы на дороге через каждые двести метров, - припечатал Флоран. – И такие вот «шедевры» ты пускаешь в печать, а потом они внезапно появляются в моих отчётах!       – Я не привередливый просто, - передёрнул плечами Мерван. – А ты слишком загружен. Вообще не удивлён, что у тебя с личной жизнью не всё ладится, - он замолк на пару мгновений, а потом в зелёных глазах что-то задорно сверкнуло, и мужчина, чуть понизив голос и пригнувшись к столу, проговорил: – Хотя ходит тут слушок об одной темпераментной личности, которая...       – Что ж ты как бабка на лавочке – сплетни собираешь? – раздражённо рыкнул Мот. – Вы меня со своими слухами и перешёптываниями за спиной в гроб загоните, изверги!       – У слухов всегда есть почва, - весело подмигнул ему Мерв. – А ты расслабься. По большому счёту, никому и дела до вас нет. Лишь бы не на работе.       – Пошёл вон, - раздражённо бросил редактор. – Лучше добровольно, потому что принудительно ты рискуешь пересчитать головой все перекладины на пожарной лестнице за окном.       – Какие мы ранимые, - съехидничал Рим и поднялся. – Сходи куда-нибудь, расслабься. Куда-нибудь – это не до ближайшего супермаркета за очередной вкусной вредностью, Фло. Тебе нужно развеяться, пока ты совсем не раскис.       – Иди уже, - устало отмахнулся француз, чуть съезжая в своём кресле. – Сам решу.       – Ох, простите, Ваше Сиятельство, - Мерван сгорбился в издевательском полупоклоне, – вы же уже взрослый мальчик, и сами можете решать, куда, когда и зачем вам нужно идти. Ваш презренный раб удаляется, чтобы не мешать вам в таком сложном мыслительном процессе...       – РИМ!       Увесистая папка стукнулась боком в захлопнувшуюся дверь, за которой заливисто рассмеялся Мерван.       – Воистину шут, - буркнул мужчина.       В голове было больно и пусто. Пусто из-за того, что больно. Мот настолько замотался сегодня, что готов был самостоятельно положить её на гильотину и спустить лезвие себе на шею: лишь бы эта боль прошла.       Утренняя отповедь Лорана о том, что все отчёты ему нужны к сегодняшнему вечеру, а не к понедельнику, как было оговорено ещё месяц назад, испортила настроение с самого начала. Флоран и без этого с трудом вытягивал своё состояние до отметки «я не собираюсь никого убивать», так после гневной пятнадцатиминутной лекции, которая по большей части состояла из непечатных оборотов и эпитетов, собирающихся в цензурное: «Вы – идиоты и ничего не можете сделать вовремя, поэтому сейчас же поднимайте свои ленивые задницы и тащите их готовить отчётность!», Мот мог с уверенностью заявить, что желание убивать у него всё-таки проснулось. Причём первой жертвой рисковала стать та муха, что с радостью алкоголика, увидевшего бутылку минералки, залетела к редактору в кабинет через открытое окно и принялась нарезать не особо ровные круги где-то под потолком. Через полчаса в мусорное ведро отправились несколько десятков смятых в тугие шарики бумажных листов, разломанный степлер и кусочек, отколовшийся от массивного корпуса дырокола; в окно отправился труп мухи. Впрочем, памятуя о живучести этих летучих гадов, Флоран не был уверен в окончательности трупного окоченения, но искренне пожелал этому мухозомби не залетать в кабинет снова.       А дальше по нарастающей: беснующийся начальник, который чуть ли не каждые десять минут появлялся в дверном проёме с очередным уточняющим вопросом или просьбой переделать/перепечатать/переформировать отчёт, потому что там, видите ли, ошибка/краска смазалась/не то число; Мелисса, которая, видя взвинченное состояние главного редактора, старалась говорить тише и быть незаметнее, что раздражало Флорана ещё больше; вечно бодрая и быстро говорящая Маэва, которая со скоростью голодного гепарда носилась от кабинета к кабинету, оставляя после себя несколько воздушных вихрей; несколько писателей, решивших заявиться в самый разгар рабочего аврала и выяснить, почему же их творение не заслуживает выхода в свет. В общем, к концу дня Мот был доведён до ручки: у него плыло перед глазами от бессильной злости и усталости, нервно дёргался уголок губ, тряслись коленки, а живот прилип к позвоночнику, потому что за весь этот безумный рабочий забег редактор даже не удосужился сесть и поесть. Флоран готов был взвыть не своим голосом, когда последний отчёт, принесённый Марс, обнаружил в себе приличный кусок женского романа – одного из тех, что так благодушно принимает и одобряет Мерван.       Редактор фыркнул и вернулся к совету Рима. Отдохнуть. Наверное, это было неплохой идеей, особенно, если вспомнить, что в понедельник, сменяя рабочий марафон, его ждёт бег с препятствиями в виде подковырок и низких шуточек Локонте. Одно лишь воспоминание о несносном писателе вызывало внутри такой ядовитый эмоциональный всплеск, что Флоран невольно дёрнулся, стараясь отогнать от себя навязчивый образ. В конце концов, он не должен вовсе так реагировать на появление в его жизни Микеланджело. Да, своенравный мужчина без тормозов бесил Мота, но с собой-то можно быть честным: он слишком много значения придаёт словам Локонте, из-за чего сам загоняет себя в угол, где итальянец с чистой совестью мучает его, не давая вырваться.       Флоран закусил губу, невольно вспомнив то шоу, что устроил Микеле, когда они виделись в последний раз. Конечно, француза возмущало такое поведение, и он сам себя в этом неплохо убеждал на протяжении всех этих дней, но... Если разум с трудом, но всё-таки можно обмануть, то тело обманываться не хотело, и по нему предательским строем то и дело пробегали мурашки, стоило воспоминаниям вылезти на поверхность. Мот боролся: стоически и яростно вырывал из головы по кусочку такие яркие картинки, но они засели там, словно приклеенные, и с каждой попыткой избавиться от них, кажется, только обрастали новыми подробностями. Сейчас француз почему-то вспомнил, что запястья Микеле не были прикрыты платками, он не был накрашен, а когда мужчина склонял голову к плечу, на шее отчётливо выступало несколько вен. И Флорана откровенно тянуло провести по ним языком, прикусить...       «Так, стоп!» – Мот ошарашено уставился в пространство перед собой, осознавая, о чём он только-то подумал, и как отреагировало тело на эту мысль. Мало того, подключившееся воображение услужливо дорисовало к мыслям картинку, и Фло оставалось только часто моргать, чтобы отогнать соблазнительное видение.       Мужчина тихо фыркнул и поёрзал на стуле. Аутотренинг работал хреново, но отступаться от выбранного курса редактор не планировал: он не гей и никогда им не был. И, разумеется, не собирался им становиться.       В дверь тихо постучали, вырывая Флорана из мрачных и тяжёлых мыслей.       – Войдите, - бесцветным голосом проговорил мужчина, распрямляясь в кресле.       В приоткрывшуюся дверь скользнула Мелисса, которая сжимала в руках папку с новым отчётом. Фло, не говоря ни слова, взял документы и бегло просмотрел на предмет наличия в них посторонних слов и кусков текста. Девушка, кажется, вовсе не дышала, а когда редактор махнул ей рукой, отпуская, ретировалась быстро и неслышно.       Мот выдохнул, забрал пальцами назад спадающие на лицо пряди волос и вышел из кабинета, крепко сжимая готовый отчёт, дабы отнести его директору и смыться из издательства на два дня, забывая об отчётах, недописателях и Локонте. О последнем нужно было забыть особенно тщательно. Хотя бы на выходные, иначе Флоран рискует попросту сойти с ума от собственных противоречивых мыслей.       Редактор уже протянул руку, чтобы постучать в массивную дверь, как та внезапно резко открылась, выпуская наружу Карин – жену Лорана Морана.       – Ой, - она испуганно отшатнулась и, окинув Флорана быстрым взглядом, коротко улыбнулась. – Привет, Фло-Фло.       – Добрый вечер, Карин, - мужчина привычным жестом склонился к ней, подставляя щёки для едва ощутимых поцелуев.       – Я всё вижу, - громыхнул Лоран, появляясь в проёме и притягивая к себе улыбающуюся Грандваль за талию.       – Отчёт, - коротко бросил Флоран и протянул папку Морану.       Тот раскрыл её, пробежался глазами по итоговым цифрам и довольно кивнул:       – Вот можете же, когда захотите!       «Ага, особенно, когда ты угрожаешь депремированием и извращёнными пытками», – мысленно прокомментировал Мот.       – Я могу идти? – редактор едва заметно расслабил напряжённые плечи и коротко выдохнул.       – Иди-иди, - Лоран хмыкнул, оглядывая подчинённого с ног до головы. – Сходи куда-нибудь, что ли. Совсем себя не жалеешь, даже в выходные сядешь за работу.       – Что поделать, - пожал плечами мужчина, мысленно проклиная свой до мертвецкого состояния уставший вид.       – Откладываешь работу и идёшь куда-то развлекаться, - отрезал директор. Карин согласно кивнула.       – Я постараюсь, - Флоран коротко улыбнулся обоим и поспешил скрыться с их глаз.       Оказавшись в своём кабинете, он устало привалился к закрывшейся двери и прикрыл глаза, обдумывая услышанное. Уже второй (если считать кивок Карин, то третий) человек советует ему отвлечься и сходить куда-то расслабиться. Мозг, видимо, приняв эти советы за гениальную идею, требовал своего выгула и забвения от мыслей, связанных с работой. Сам же Флоран после того марафона, что провёл сегодня мсье Моран, едва ли мог вообще двигаться, мечтая лишь о том, чтобы упасть дома на кровать и заснуть как можно крепче, но мужчина понимал, что, если он так поступит, вряд ли сможет подняться потом и выбраться из дома.       – Чёрт с вами, - проворчал Мот, отлепляясь от двери и забирая со стола мобильный и ключи от машины. – Раз в год можно и выбраться из дома на выходные. Кровать же никуда не сбежит...

***

      Бар, который Флоран избрал своим пристанищем на этот вечер, с уверенностью можно было назвать приличным. Здесь была охрана, которая не позволяла изрядно подвыпившим гулякам устраивать дебоши; часто играла живая музыка различных направлений, из-за чего контингент бара менялся чуть ли не каждый вечер; был отличный алкоголь и возможность поесть. К тому же, находилось заведение всего в квартале от дома Флорана, поэтому он даже не заморачивался о том, что выпьет больше положенного и не сможет доехать до дома: мужчина изначально дошёл пешком, попутно насладившись остывшим после жаркого дня вечерним воздухом и шумом города, который стал тише из-за разъехавшихся по загородным домам жителей.       Помещение бара встретило его громким гулом и музыкой. Поначалу Мот даже не был уверен, что попал именно туда, куда шёл, но знакомый интерьер и мелькнувшая прямо перед ним официантка в униформе убедили его в том, что пришёл он всё-таки по адресу. Флоран окинул взглядом забитый зал, пытаясь в бесконечно двигающемся и шумящем море человеческих тел отыскать столик, за который можно присесть, не опасаясь быть задавленным. Такой отыскался в небольшом отдалении от сцены, на которой сейчас сменялись музыканты. Мужчина прикинул маршрут сквозь толпу и медленно начал двигаться вперёд, стараясь не задеть кого-то особенно сильно.       Трижды прокляв Мервана, Лорана и собственный мозг, Флоран всё-таки добрался до намеченной цели, не убив при этом нетрезвых посетителей и особенно буйных девушек, которые считали своей святой обязанностью затормозить француза на танцполе, дабы познакомиться. Мот фыркнул, отцепляя от себя очередную девицу с полубезумным взглядом, и, не снимая кожанки, уселся за небольшой столик, обращая, наконец-то, своё внимание на происходящее на сцене. Ещё когда он был на середине танцплощадки, начали играть незамысловатую мелодию, а звонкий мужской голос затянул что-то про измену и неблагодарных женщин. Свет, бивший с задника сцены, не давал разглядеть лицо поющего, но нехорошее предчувствие завозилось где-то в груди, начиная тоненько кричать о том, что, наверное, лучше сваливать отсюда и искать другое место для отдыха. Флоран нахмурился и облокотился на стол, силясь отогнать навязчивый фантомный образ реальностью, но...       – Твою. Мать.       На сцене, самозабвенно прыгая и едва не сбивая собственными конечностями, гитарой и стойкой с микрофоном всё на своём пути, пел именно тот человек, которого сейчас редактор хотел видеть в самую последнюю очередь. Флоран нервно рассмеялся, закусив губу и с особенно обречённым видом откидываясь на жёсткую спинку стула. «Господи, за что мне это?!» – мысленно возопил мужчина, скрещивая руки на груди и глядя исподлобья на творящееся на сцене действо.       Мало того, что Мот нехило удивился, узнав в выступающем артисте безумного писателя, с которым пытался работать, так ещё и глаз отвести от происходящего не мог. Где-то на задворках выпавшего в осадок сознания появился вопрос о том, что здесь делает этот итальянец, но пришла великая логика с громким «А то не видно?», и вопрос со скромным писком самоликвидировался. Конечно, Флоран понимал, что творчество этого эксцентричного человека явно не ограничивается только писательством, но встретить его, поющего в баре практически возле дома редактора, – это очевидный перебор и совсем несмешная шутка в исполнении Его Высочества Случая.       Француз вздохнул, принимая собственную участь, хотя в голове вновь промелькнула мысль о том, что надо бы свалить подальше, поскольку эту морду он увидит уже в понедельник, так почему бы не отдохнуть от её созерцания сейчас?.. Но нет. Что-то буквально пригвоздило Флорана к его месту, заставляя неотрывно следить за мужчиной, которого сейчас так воодушевлённо слушала толпа возле сцены.       Было видно, что итальянец получает истинное удовольствие, отдаваясь музыке. Мот внимательно смотрел за его немного резкими движениями; за тем, как пальцы стискивают гриф гитары и проводят по струнам; за тем, как Локонте перемещается от одного музыканта к другому, чтобы потом, резко развернувшись, вернуться к краю сцены и вцепиться в микрофон, медленно обводя зал взглядом.       Флоран даже не сразу понял, что случилось, когда внезапно Микеле, уставившись на него широко распахнутыми и немного ошалевшими глазами, пропел:       – Девушка, кажется,       Ты заставляешь меня ненавидеть всех женщин.       Ты – подлая обманщица,       И, возможно, мне стоит поступить, как ты,       И обратить внимание на того плечистого бородатого брюнета? [4]       Зал одобрительно взвыл, а Флоран поперхнулся воздухом. Весь проигрыш Локонте не сводил с него такого дикого взгляда, что Мот почему-то начал метаться между двумя состояниями: либо в нём просверлена добротная такая дыра, либо его во всех позах имеют на этом столе. Взглядом. Одним чёртовым взглядом, который не отрывается от него ни на секунду, а сам же француз просто не в состоянии смотреть столь же решительно. Он начал злиться на самого себя и стиснул кулаки до боли, даже не обратив внимания на то, что Локонте продолжил петь и отвёл взгляд. Видимо, мысли о неприличности столь долгого непреднамеренного гипноза всё-таки посетили его голову.       Мот вздрогнул, когда, перекрывая обзор на сцену, перед ним встала официантка с меню в руке.       – Виски, - коротко буркнул мужчина, силясь успокоить себя и кавардак из собственных мыслей.       Девушка коротко улыбнулась и скрылась в толпе. Флоран выдохнул, ощущая, что ритм сердца немного замедлился, а сознание способно думать, а не верещать так, словно оно уже было под градусом, а тело – нет. Мужчина смотрел прямо перед собой, стараясь абстрагироваться от двигающейся в метре от него толпы и скачущего по сцене писателя. Мот отказывался принимать такой расклад сегодняшнего вечера: не дай Боже Микеланджело решит поговорить с ним после. Фло его либо убьёт, похоронив в каком-нибудь дворе, водрузив в качестве надгробия его же гитару, либо... Либо снова расплывётся от очередных провокаций Локонте, на которые он реагировал или яростью и ответными оскорблениями, или диким возбуждением, из-за чего приходилось едва ли не сбегать, чтобы успокоиться и мыслить здраво. Редактор откровенно запутался в вязи собственных мыслей, поэтому свято решил напиться до состояния нестояния, чтобы не натворить глупостей. А если и натворить, то списать всё на алкогольное опьянение. Логика махнула белым флагом и свалила, обещав вернуться тогда, когда мсье Мот соизволит слушать её советы, а не поступать так, как ему велит его пятая точка, жаждущая приключений. Комментарий логики о том, что приключений она ищет в самом неприличном смысле этого слова, француз благополучно пропустил мимо ушей.       Вынырнувшая из толпы официантка поставила перед Флораном стакан, открытую бутылку и тарелочку с тонко нарезанным лимоном и быстро ретировалась к соседнему столику. Мужчина выдохнул и обхватил пальцами холодное стекло, прослеживая взглядом, как перекатываются в тёмной жидкости прозрачные кубики льда. Что там говорили Лоран и Мерв? Расслабиться?..       Он сделал первый глоток, глядя поверх кромки стакана на Микеланджело. Тот, закончив песню со странным припевом о бородатом мужчине, начал другую, но Флоран не вслушивался в слова. Ему хотелось прокричать с места, что лучше бы итальянец всегда пропевал свои язвительные шутки, потому что так его голос можно хотя бы слушать, а не мечтать о том, как бы заткнуть такого многодиапазонного и часто громкоговорящего Микеле. Сейчас голос у него звучал плавно и размеренно, мягко перетекая с низкого и глубокого на чистый и высокий... Мот заслушался. Невольно перед глазами встали собственные черновики и наброски, разложенные в квартире аккуратными стопками, стойка с гитарами, фортепиано и убитая в детстве мечта стать всемирно известным музыкантом.       Пальцы начали мелко зудеть, когда итальянец пробежался своими по туго натянутым гитарным струнам и объявил в микрофон, что на этом его выступление заканчивается, и попросил дождаться следующего певца. Толпа загудела и засвистела, а Флоран опрокинул в себя очередную порцию крепкого напитка, забывая её даже закусить. Он мельком заметил, что Микеле скрылся за кулисами, перед этим обернувшись и найдя глазами Мота. Конечно, в полумраке этого было не разобрать, но редактор буквально кожей почувствовал ехидный взгляд тёмных глаз.       На сцене вновь началось лихорадочное движение. Пару раз мелькнула вихрастая шевелюра особенно бойкой девушки, которая умудрилась раздать подзатыльники трём бравым парням, переставляющим освещение и инструменты. Флоран хмыкнул, наблюдая за этим комичным представлением, и долил себе в стакан виски. Настроение «доведи себя до состояния пьяной озорной свиньи» никуда не делось, поэтому француз планомерно продвигался к этой отметке, отмечая лёгкую эйфорию и приятное тепло во всём теле. Впрочем, виной тепла могла быть и неснятая кожанка, но Моту было слишком лень шевелиться, поэтому он с чистой совестью списал свою «температуру» на несколько порций алкоголя.       – Я думал, ты завязал пить, - раздался над ухом ехидный голос, и Флоран едва сдержался, чтобы не ударить несчастного шпиона с разворота.       – Иди к чёрту, Локонте, - довольно грубо бросил редактор. – Не намерен с тобой разговаривать до понедельника, ибо слишком беспокоюсь за сохранность своей психики.       – Это на что намёк? – хитро спросил Микеле, падая на стул перед французом и улыбаясь во все тридцать два.       – Это фактически прямой текст претензии, - фыркнул Мот, сверля Локонте тяжёлым взглядом. – Мне не хочется становиться настолько же сумасшедшим, как ты.       – Я – гений, а гении никогда не бывают нормальными, - пафосно заявил Микеланджело.       – И скромными, судя по всему, - не преминул ввернуть шпильку Фло.       – Скромность красит только девушек, - отрезал итальянец, выискивая взглядом официантку.       – Давай ты – мой глюк, и сейчас исчезнешь из поля моего зрения? – Флоран физически ощущал прилив новой неконтролируемой ненависти к этому взъерошенному беспардонному существу, которое явно не собиралось становиться порождением уставшего воображения и оставлять редактора наедине с его мыслями.       – М-м-м, ролевые игры? – коварно повёл бровями Локонте, заказывая у подошедшей официантки абсент.       Мот поперхнулся очередным глотком виски. Спасибо новой провокации представителя славной итальянской национальности, к которой представитель французской братии успел воспылать практически ничем не обоснованной ненавистью, и, собственно, заказу Микеле.       – Глушить абсент? Ты серьёзно? – как можно более иронично спросил Флоран, когда приступ кашля отступил. – Мощная же у тебя печень, раз ты так сразу...       – Слушай, - Микеле посмотрел на Мота внезапно серьёзным взглядом и ловким движением пальцев выхватил у того стакан с виски, опустошая содержимое одним глотком, – давай просто поговорим? Ну, хотя бы как случайные знакомые, а не люди, которые готовы друг над другом издеваться вечность.       – А если у меня нет желания с тобой «просто разговаривать»? – раздражённо прошипел редактор, вцепляясь пальцами в край столика и борясь с желанием вылить остатки виски из бутылки на голову наглого мужчины. – Мне тебя и на работе хватает.       «А ещё в мыслях и воспоминаниях», – дополнил по себя Фло, тут же прокляв себя за подобные домыслы. Он зло посмотрел на Локонте и забрал стакан обратно, звучно стукнув им об стол.       – Ой, да брось, - Микеле расслабленно откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок на затылке, блаженно улыбаясь. – Тебе понравилось выступление?       – Почему у меня чувство, что слова в песне ты выдумал, когда увидел меня? – сам того не ожидая, выпалил Флоран, с прищуром глядя на безмятежное лицо итальянца.       – Знаешь... – протянул тот в ответ, чуть потянувшись всем телом, – этой песне лет пять, и я понятия не имею, о чём думал в момент её написания.       – Ну да, я уже успел заметить, что мозгами по назначению ты стараешься особо не пользоваться, - ядовито отозвался Фло, игнорируя обиженный взгляд в свою сторону и наливая очередную порцию алкоголя. – Зачем же тогда пел?       – Мотив нравится, - пожал плечами Локонте, окидывая Мота долгим взглядом. – Да и плечистый бородатый мужчина появился в поле моего зрения очень вовремя, почему бы и не спеть?       – То есть...       – Я заметил тебя ещё у входной двери, - мурлыкнул Микеле, подаваясь вперёд с нечитабельным выражением лица. – Так почему бы не спеть такую милую песню?       – Знал бы ты, как же ты достал меня своими намёками... – закатил глаза француз, рассудив, что сегодня злиться бесполезно. В конце концов, они на нейтральной территории, вряд ли эта неконтролируемая фурия решит выкинуть что-то из ряда вон выходящее прямо на глазах у десятков людей.       Микеле рассмеялся и отвлёкся на официантку, принёсшую его заказ.       – Присоединишься? – Локонте приподнял брови, кивая на бутылку, в которой мягко зеленел определённо крепкий напиток.       – Воздержусь, - сухо отозвался Мот, отпивая виски из своего бокала. – Ладно, раз уж мне не удастся избавиться от твоего навязчивого общества на этот вечер, давай попробуем мирно поговорить.       – Алкоголь делает тебя сговорчивее, - хмыкнул итальянец. – Надо будет запомнить.       – Будешь заливать его в меня силой? – съехидничал Фло, отпивая ещё немного.       – Вот ты же сам меня провоцируешь, - смешливо протянул Микеланджело, лицо которого приобрело отчётливо похотливое выражение.       Мот на несколько секунд подвис, анализируя последние несколько реплик. Мозг складывал картинку медленно, но всё-таки...лучше бы вообще не складывал.       – Мы договорились о мирном разговоре, а ты продолжаешь отпускать пошлые шутки! – рыкнул Флоран, отодвигаясь на несколько сантиметров от стола. – Я пришёл расслабиться, а не думать постоянно о том, на кой чёрт тебе это нужно и зачем ты вообще ко мне пристаёшь, несносный же ты выскочка с претензией на голубизну.       – Я почти обиделся, - картинно вздохнул Микеле и отпил горький напиток из собственного стакана. – Ладно, давай просто поговорим. Я постараюсь вести себя прилично.       – Очень сомнительно.       – Меня который день мучает один вопрос, - Локонте проигнорировал реплику редактора и заглянул ему в глаза. – Сколько тебе лет?       – И это у меня с таймингом проблемы? – хмыкнул Флоран, вспоминая аналогичную ситуацию, но исполненную в других ролях.       – И всё-таки? – настойчивее спросил Микеланджело.       – Недавно исполнилось двадцать семь, - закатил глаза Фло. – Это действительно так важно или тебе для проформы?       – Мне для шока, - мужчина действительно удивлённо уставился на француза, словно видел его впервые в жизни или Мот внезапно стал обладателем радужного ирокеза. – Думал, что ты старше меня.       – Знаешь, я до недавнего времени вполне разделял твоё мнение, - ровным голосом отозвался Флоран, делая глоток виски. Кажется, он вообще перестал чувствовать горечь алкоголя, потому что не смог бы с уверенностью сказать, что пил именно виски, а не простую воду.       – Ладно, теперь мой вопрос...       – А я думал, это он и есть.       – Слишком просто, - съязвил Микеле. – Так вот. У меня непонятное чувство, будто ты себя в этом мире некомфортно ощущаешь, - Флоран медленно отставил стакан и внимательно посмотрел на писателя. – Знаешь, я вот над многими так подшучиваю, и реакция у всех разная, но ты... Как будто тебе в принципе отвратительно то, что ты сидишь в кресле главного редактора самого известного издательства Парижа. И бесит тебя не столько факт появления меня в твоей жизни, сколько сама эта жизнь. Словно она не твоя.       Мот поражённо уставился на Микеланджело. Он, конечно, мог ожидать очередной язвительной приземлённой шутки или комментария о собственной мягкотелости, когда речь заходит о Локонте, но не...этого.       – Кхм, - Флоран с усилием отвёл взгляд от проницательных тёмных глаз Микеле и уставился на сцену, где пела блондинка с приятной внешностью. – А тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело?       – Даже если и так, - упрямо тряхнул головой Локонте. – Я же попал в точку, иначе бы ты так не напрягался.       – И что ты от меня хочешь? – отстранённо поинтересовался француз, всё так же глядя только на исполнительницу.       – Объяснения. Мне непонятно, почему так и что мешает тебе бросить нелюбимое дело, занявшись тем, о чём ты сам мечтаешь.       – Жизнь, Микеле, - мужчина прямо взглянул на итальянца. – Жизнь, и ничего иначе. Если я буду заниматься тем, чем мне действительно хочется заниматься, я потеряю всякую стабильность и уверенность в завтрашнем дне. Я так не могу. И сомневаюсь, что ты меня сейчас поймёшь.       – Не понимаю, - кивнул Локонте. – Зачем думать о завтра, если можно жить сегодня?       – Микеле... – Мот запнулся, отыскивая нужные слова в потоке бессвязных от алкоголя мыслей. – Я привык к стабильности, понимаешь? Мне проще, когда я точно знаю, что я буду завтра делать, что есть, что пить...       – Жизнь по распорядку, - с каким-то налётом презрительности протянул Микеланджело. – Скучно, не находишь?       – Зато наверняка, - парировал Мот, делая глоток. – Не люблю болтаться между небом и землёй.       – Всю жизнь так провёл, - рассмеялся Микеле, невольно вызывая на лице Флорана короткую улыбку. – М-да, никогда бы не подумал, что в угоду стабильности и уверенности в завтрашнем дне можно отказаться от мечты.       – Не все думают так, как ты, - покачал головой редактор.       – Я и не спорю, но всё-таки... – Локонте дёрнулся, потупив взгляд. – Я бы не смог. Просто даже в армии...       – Где?!       – Представь себе, я служил в армии! – воскликнул Микеланджело, с удовольствием наблюдая, как вытягивается при этом заявлении лицо француза. – И не смотри так, могу в понедельник целый альбом с фотографиями принести.       – Господи, откуда ты такой взялся? – Флоран покачал головой и забрал ладонью волосы назад.       – Из Чериньолы, - горделиво выпятил грудь Локонте, глядя на редактора со смешинками в тёмных глазах. – Хотя сомневаюсь, что после третьего стакана виски и на середине четвёртого ты сможешь это выговорить.       Флоран выразительно покосился на второй стакан абсента, зажатый в пальцах Микеланджело, и промолчал, мысленно решив, что попробует произнести это скручивающее язык в узел название тогда, когда будет действительно абсолютно трезвым, а не трезвым благодаря увещеваниям разума под хмельком.       – Ты ведь тоже играешь, да? – Мот снова поперхнулся глотком, недоумённо глядя на спокойного Локонте. – На гитаре. В тот вечер в сквере ты был с гитарой, я помню.       – Да, играю, - фыркнул Мот. – Не просто так же я с ней обжимался на лавочке.       – Учился?       – Если уроки с собственным дядюшкой считаются, то можно сказать и так, - ответил француз, ощущая знакомый зуд в кончиках пальцев от одного упоминания музыкального инструмента.       – Попробуешь? – глаза Микеле блеснули золотом, но лишь на секунду.       – Что?..       Флоран уставился на Локонте так, словно тот был ожившей статуей, спрыгнувшей с постамента и поинтересовавшейся, а где же здесь уборная. Микеланджело коротко хохотнул и указал на прислонённую к столу с его стороны гитару в чехле.       – Здесь же и так поют... – француз осёкся, заметив, что сцена пуста, а люди танцуют под запись.       «You got a body like the devil and you smell like sex       I can tell you're trouble but I'm still obsessed». [5]       – Оке-е-ей, - ехидно протянул Микеле, сверкая золотистыми крапинками в глубине тёмных глаз и откидываясь на спинку, упираясь ладонями в край стола. – Беру свои слова насчёт провокаций обратно. Музыка тоже располагает.       Мот яростно посмотрел на откровенно забавляющегося Микеланджело, но его гневный ответ утонул в припеве:       «Because you know you're so hot, I want to get you alone       So hot, I wanna get you stoned       So hot, I don't want to be your friend       I want to fuck you like I'm never gonna see you again». [5]       Флоран готов был поклясться, что услышал тихое «О, да», но итальянец внезапно поднялся на ноги и с невозможной скоростью скрылся в бесконечно двигающемся море людей на танцполе. Моту оставалось только проводить его ошалелым взглядом и продолжить материть здешнего ди-джея за просто потрясающий выбор музыки. Француз лишь утвердился в собственном предположении о вселенском заговоре против него. И здесь явно была замешана радуга.       – Идём, - Локонте, возникший из ниоткуда, одной рукой схватил Флорана за запястье, а второй вцепился в лямку чехла гитары. – Клэр предлагает нам спеть одну вещь.       – ДА МАТЬ ТВОЮ ЧЕРЕЗ АСФАЛЬТ, МИКЕЛАНДЖЕЛО! – громыхнул Мот, пытаясь вырваться из цепких пальцев. – Ты можешь меня просто оставить в покое?! Я пришёл отдохнуть, а не потакать всем твоим детским капризам!       «I want to fuck you like I'm never gonna see you again       See you again       See you again». [5]       – Потрясающая песня, правда? – с невинным выражением лица поинтересовался Локонте. Глаза у него причудливо отражали свет прожекторов. Флоран пару раз моргнул, и наваждение исчезло. – Пойдём, всего одна песня! И я уверен, что ты её знаешь.       – Один вопрос: на кой чёрт? – Мот вывернулся из захвата и требовательно взглянул на Микеле.       – Ты же хочешь отвлечься от работы?..       – Окей, засчитано, - капитулировал француз.       Микеле чуть ли не подпрыгнул и, вновь ухватившись за запястье Флорана, потянул его в сторону сцены. Мот чувствовал себя очень неуютно, но какой-то адреналин и вызов, горевший в глазах итальянца, подстёгивали и толкали идти дальше, пробираясь через плотную толпу.       – «Come together»? – Флоран иронично взглянул на ту самую взъерошенную девушку, которая раздавала подзатыльники мужчинам на сцене.       – Шикарная же песня! – вскрикнула та, перекрывая тугие басы очередной песни и вопли с танцпола. – Споёшь и сыграешь хорошо – будешь постоянным деятелем нашего бара.       – Думаю, откажусь от столь соблазнительной перспективы.       Микеле, стоявший за его спиной, заржал в голос и протянул Моту гитару.       – Аккорды хоть знаешь? – еле успокоившись, поинтересовался итальянец.       Флоран, воспылав праведным негодованием, тут же стал наигрывать начало. Поправил колки, чтобы струны не казались такими жёсткими, и перекинул ремень через плечо.       – Ну, вперёд, - Клэр вылетела на сцену, привлекая всеобщее внимание стуком в микрофон, от которого уши закладывало даже у людей через пару кварталов. – Хэй, народ, как вам сегодняшний вечер? – зал одобрительно загудел, на что девушка коротко рассмеялась. – У нас тут организовался внезапный дуэт... – Флоран за кулисами взглядом попытался убить Микеле. – Один из них уже сегодня выступал перед вами, а второму предстоит показать себя...       – А пафоса-то, - насмешливо фыркнул Локонте, подтолкнув Мота в спину.       Флорану было очень неловко. Он видел лица, обращённые к нему, чувствовал, как десятки глаз пристально следят за каждым его движением, наблюдают, как он усаживается на стул и поправляет микрофон. С одной стороны, он готов был стартануть с места и скрыться где-нибудь в другой стране, лишь бы не ощущать этой неловкости, но с другой... Именно здесь, сидя на сцене, наблюдая за мельтешением итальянца и волнением в людских рядах возле сцены, ощущая тепло деревянного корпуса гитары под своими пальцами, он чувствовал себя на своём месте. Словно...так и должно быть.       Микеле коротко кивнул ему, и мужчина уверенными движениями пальцев по струнам начал играть. Флоран посмотрел на итальянца, который стоял чуть в отдалении и покачивался в такт зазвучавшей мелодии. Толпа возле сцены встретила низко звучащие аккорды одобрительным гулом узнавания.       – Here come old flattop       He come grooving up slowly       He got joo-joo eyeball       He one holy roller       Голос у итальянца неожиданно низкий и немного хриплый. Мот несколько странным взглядом покосился на Локонте, который абсолютно переменился в песне, не замечая происходящего вокруг. Он улыбнулся, когда из зала раздались радостные и поддерживающие возгласы, но взгляд у него был затуманен: едва ли Микеле вообще видел происходящее.       Мот подхватил, оборвав итальянца буквально на середине строчки:       – He got hair down to his knee       Got to be a joker he just do what he please       Микеланджело покачивал головой в такт: в мыслях была абсолютная пустота, только музыка заполняла сознание. Флоран искоса глянул на итальянца, который, повысив голос, громко крикнул в микрофон, вырывая его из стойки и подходя к краю сцены, где к нему тянули руки молодые девушки. Мот смотрел, как мужчина плавно покачивает бёдрами в такт мелодии, слушал, как толпа пропевает лишнюю строчку, и...злился. Он понимал, что это очередная едва ли даже намеренная, но всё-таки провокация, поэтому следующие строчки он пропел с почти осязаемой яростью в голосе:       – He wear no shoeshine       He got toe-jam football       He got monkey finger       He shoot coca-cola       He say «I know you, you know me»       One thing I can tell you is you got to be free       Где-то на середине Локонте обернулся и с ехидным выражением лица взглянул на доведённого до белого каления Флорана. Микеланджело был доволен: ему снова удалось выбить из француза выдающую его с головой реакцию. Он пел, играя голосом и не отводя смеющегося взгляда от Мота, который всеми силами пытался справиться с собственными эмоциями, сильнее стискивая в гитару в руках и жёстче ударяя по струнам. Зрители на танцполе подпевали им на разные лады: где-то пьяные, где-то возбуждённые, но едва ли кто-то из мужчин вообще обратил внимание на происходящее в паре метров от них. Взгляд Локонте становился всё более шальным, а в ответ на него смотрел раздражённый тяжёлый взгляд, обещающий как минимум убийство.       – Come together right now over me, - Флоран в последний раз ударил по струнам, резко поднялся и скрылся за кулисами, слыша в спину выкрики, просящие остановиться. [6]       Мужчина на секунду прикрыл глаза, успокаиваясь, стянул гитару, приставил её к стене и сбежал по ступенькам вниз, огибая недоумённо глядящую на него Клэр. Он специально прошёл в отдалении от сцены, там, где свет софитов не разбивал полумрак, и стоящие слишком близко к возвышению зрители не смогли бы его узнать. Флоран выдохнул только тогда, когда опустился на стул за своим столиком и сделал глоток виски, впервые за весь вечер по-настоящему ощутив всю крепость напитка и невольно поморщившись. Сердце гулко стучало в груди, выдавая все эмоции, бушевавшие внутри; в затылке появилась неприятная тяжесть, которая была призвана утянуть Мота домой, поближе к подушке; пальцы мелко подрагивали – сегодня Фло впервые играл на гитаре после того самого случая в скверике. Почему-то после того инцидента гитара не желала ложиться в руки к мужчине, пальцы не брали нужные аккорды, а мысли были далеки от музыки. Кажется, редактор даже в тот сквер возле дома больше не ходил.       Мужчина зажмурился, ощущая, как сознание медленно, но верно начинает уплывать, оставляя тело на попечение бушевавших в крови адреналина вперемешку с алкоголем. Флоран стянул кожанку, водрузив её на спинку стула, и одёрнул сбившуюся футболку.       – Ну, вот что ты как девственница в первую брачную ночь? – Локонте со звучным плюхом умостился на стуле напротив. – Людям понравилось, а ты сбежал, даже песню не допели.       – Просто уйди, хорошо? – Флоран ни взглядом, ни жестом не выдал то, как сильно ему хочется сейчас ударить итальянца, да посильнее. – Чего ты вообще ко мне прикопался сегодня?       – Ты же сам пришёл расслабиться! – обиженно взглянул на него Микеланджело, прикладываясь губами к собственному стакану. – По-моему, музыка – лучший способ забыться. Не понимаю я тебя...       – А я и не прошу меня понимать, - грубо рыкнул Мот, недобро щурясь. – Я прошу оставить меня в покое, потому что ты едва ли не единственный фактор, способный вывести меня из себя. Как ты думаешь, твоё присутствие вообще может влиять на меня хоть как-то положительно, не вызывая при этом острой потребности разломать твою гитару об твою же голову?!       – Si prega di, calmarsi! [7] – Микеле поднял руки вверх, словно сдаваясь, и немного испуганно посмотрел на часто и тяжело дышавшего Фло.       – ДА ПЕРЕСТАНЬ ТЫ БОЛТАТЬ НА ЭТОМ ПРОКЛЯТОМ ЯЗЫКЕ! – не выдержав, возопил тот, ударяя ладонью по столу так, что стаканы звякнули об поверхность. – Если ты хочешь со мной говорить, то делай это так, чтобы я хотя бы понимал твою речь, а не...       – Это случайно! – оборвал его Микеланджело, хмуря брови. – И чем тебе итальянский не угодил?       «Ох, лучше тебе не знать», – шальная мысль настойчиво билась в уголках сознания, пока не атакованных алкоголем. Флоран только сейчас ощутил, что он пьян, и увидел, что бутылка виски почти подошла к концу. Миссия по выпадению из реальности почти выполнена успешно. Француз выдохнул, покрепче обхватывая пальцами стакан с холодным напитком и зло зыркнул на Локонте, который всё ещё вопросительно глядел на него.       – Тем, что я не понимаю, что ты говоришь, - сквозь зубы процедил француз, резко опрокидывая в себя ещё одну порцию виски. – В конце концов, я даже отдалённо не понимаю, о чём речь.       – Могу научить, - легкомысленно пожал плечами писатель, чувствуя, что напряжение между ними потихоньку сходит на нет, а вот градус абсента в крови приближается к критической отметке.       И как они умудрились спеть в таком состоянии?..       – Упаси Боже от такого счастья.       Микеле раздражённо фыркнул и вдруг резким движением руки выплеснул из бокала остатки абсента на Флорана. Тот инстинктивно отшатнулся от столика. В ответ на его возмущённое «Эй!» Микеланджело пьяно рассмеялся. Мот выудил из своего стакана с виски кубик льда и, обхватив не ожидавшего контратаки итальянца за шею, запихал его тому за шиворот. Локонте взвизгнул и подскочил, задирая футболку и изгибаясь всем телом, лишь бы неприятный кусок льда перестал контактировать с кожей. Флоран, поднося свой стакан к губам, непроизвольно скользнул взглядом по обнажившемуся торсу, задержавшись глазами на тёмных горошинах сосков. Он прикрыл глаза, глотая остатки виски, и внезапно услышал сдавленный итальянский говор, судя по интонации и отдалённо знакомым словам, – мат. Мот поперхнулся, проливая алкоголь на уже пострадавшую от абсента футболку, и раздражённо покосился на прыгающего на месте мужчину. Гневное «Я же попросил!» застряло в горле, когда Локонте хмыкнул и с силой стукнул французу по спине:       – Как ребёнок, ей-богу. Пошли, - он потянул Мота за руку.       – Куда? – сипло поинтересовался Фло, как и в прошлый раз предпринимая попытку вывернуть собственное запястье из сильного захвата.       – В туалет, отмывать тебя, - Микеле стрельнул в него глазами, в которых за пеленой алкогольного тумана отчётливо проступало веселье.       Флоран подозрительно оглядел Локонте с ног до головы, но всё же поднялся и, пошатываясь, побрёл за ним в глубину зала.       – Да-а, Мот, пить ты не умеешь, - заявил Микеле и тут же чуть не свалился, споткнувшись о собственную ногу. В последний момент Фло подхватил его, не дав впечататься носом в пол и едва не расхохотавшись от комичности ситуации.       – Ну, вот кто мне говорит об этом, - иронично пробормотал он, прокладывая себе и ему дорогу сквозь толпу.       – Хочешь анекдот? – внезапно развернул его к себе Мике.       Мот потупился, не зная, с чего вдруг итальянец воспылал желанием рассказывать шутки, и не связано ли это как-то с тем весельем, что так и плескалось в его тёмных глазах, но через несколько мгновений алкоголь, возобладав над разумом, решил согласиться на эту авантюру.       – Давай, - протянул француз, теперь уже непременно ожидая очередной пошлости.       – Слушай, - и Микеле разразился неконтролируемым потоком заплетающегося итальянского языка, захлопывая дверь туалета. Мот затормозил, едва ступив в кафельную комнату, и не знал: ему начать возмущаться или сразу бежать, забив на кожанку, оставленную на спинке стула, неприятно липнувшую к телу футболку и не особо трезвое состояние. Пока Флорана буквально разрывало между молотом и наковальней, его член от такого открытого издевательства почти моментально упёрся в ширинку, прямо заявляя телу, что теперь им будет руководить исключительно возбуждение и желание кого-нибудь припечатать к стене.       Микеле, между тем, дорассказал анекдот и истерично захохотал. Флоран понял, что он явно пропустил что-то весёлое, но тут же подоспело краснеющее подсознание и услужливо пискнуло, что весь рассказ состоял исключительно из не переводимых для француза выражений.       – СПАСИБО, ПОНЯТНО! – Мот возмущённо толкнул смеющегося мужчину в бок. – Сам рассказал – сам поржал, всё нормально!       – Ой! – Локонте захохотал ещё истеричнее, когда понял, на каком именно языке он рассказал анекдот. – А я не знаю французского аналога...       Мот приложился лицом о ладонь. Теснота в джинсах доставляла ощутимый дискомфорт, но Флоран решил, что его футболка достаточно длинная для того, чтобы послужить прикрытием.       – Иди сюда, - итальянец схватил его за предплечье и подтащил к раковине. – Снимай футболку, - для убедительности Микеле потянул её за край.       – Что?! Зачем? – Фло почти на грани панического состояния одёрнул футболку обратно вниз, стягивая её чуть ли не до середины бедра и отцепляя от края пальцы Локонте.       – Ты весь пропитался алкоголем, ещё немного – и он пройдёт сквозь твоё тело и войдёт в сердце, и ты станешь…повелителем алкоголиков! – замогильным голосом поведал Микеланджело, игриво сверкая глазами. Редактор уставился на него с выражением на лице «Да Вы дебил, синьор Локонте. Пьяный, но дебил». Микеле же только фыркнул и более требовательно потянул его футболку вверх. – Снимай, говорю, липкий весь! – он толкнул выпавшего из реальности Мота к стойке с раковинами, заставляя сесть на неё.       Флоран подозрительно взглянул на Микеле, вновь теряясь в собственных догадках о мотивах поведения итальянца, но футболку всё-таки послушно стянул, здраво рассудив, что ощущение мокрой ткани на груди ничуть не улучшает настроение, а собственная поза поможет скрыть стояк. Мике выхватил одёжку, намочил под струёй воды и начал протирать действительно липкую от алкоголя грудь француза.       Мот выдохнул, путаясь в ощущениях и одновременно молясь всем известным богам о том, чтобы Микеланджело не обратил внимания на его красноречивый пах. Французу было приятно и от этих мягких прикосновений, и от чувства стекающих по груди к животу тёплых капель, смывающих абсент и виски с тела, но ...       – Я са-ам, - Мот очнулся и отобрал у Локонте многострадальный предмет гардероба, продолжая начатое итальянцем дело и заодно якобы случайно закрывая свисающим концом футболки промежность.       Микеле хотел возмутиться, но лишь отошёл на шаг, наблюдая, как капли воды скатывались по красивому телу редактора, замирая на кромке джинсов, и уже не отдавал себе отчёта в том, что творит... Особенно крышу рвало от осознания, что сидящий перед ним мужчина дико возбуждён, но всеми силами пытается скрыть это, ёрзая и прикрывая отчётливо виднеющийся бугорок мокрой футболкой. От окончательного понимания этого факта алкогольный туман, до этого вполне ненавязчиво обволакивающий сознание, вылез на первый план и с громким воплем «А ПОЧЕМУ БЫ И ДА?» взял бразды правления над итальянцем в свои руки. Тот медленно протянул руку к увлечённо стирающему с себя липкий напиток и коснулся пальцами щеки мужчины, заставляя его поднять глаза и вернуть на лицо выражение «Да Вы дебил», добавив к нему немного недоумения, из-за чего утверждение становилось немного ошарашенным вопросом.       – Флоран, - Локонте выдохнул ему в лицо, вообще не фиксируя в голове хотя бы капли того, что говорит. – Хочешь меня?       Мот рефлекторно отшатнулся, глядя расширившимися глазами в потемневшие напротив, думая одновременно о том, видно ли его стоящий член, и о том, почему Локонте вдруг так откровенно его домогается. Микеле же ловко притянул его за талию обратно, выбивая из головы все ненужные сейчас мысли. Футболка выскользнула из дрогнувших пальцев и с громким шлепком упала рядом с бедром Фло.       – Скажи же, ну! Хочешь… – Локонте провёл языком по линии его челюсти.       Флоран обалдевше молчал, тяжело дыша. Как минимум одна часть тела весьма недвусмысленно намекала на положительный ответ, и Мот, заглянув в тёмные глаза итальянца, был более чем уверен, что тот его спалил с потрохами, чем и решил бессовестно воспользоваться. Когнитивный диссонанс в голове достиг своего апогея: не залитые алкоголем остатки мозга подняли транспаранты с надписью «Смерть итальянским соблазнителям» и угрожали провести референдум по отсоединению от основной территории, если Мот немедленно не прекратит это вероломное нападение на тело, окаменевшее от уровня наглости и внезапности такого поползновения в свой адрес. Микеле, кажется, было достаточно рефлекторно приоткрывшихся губ: он потянулся к ним, не дожидаясь, пока противоречия разорвут француза на части, и его откровенно перемкнёт. Фло отклонился назад, не давая итальянцу увлечь себя в поцелуй. В нос ударила смесь из прогорклого запаха абсента, тонкого аромата каких-то духов и чего-то совершенно неопределяемого, но определённо приятно пахнущего. Локонте с трудом оторвал взгляд от губ и посмотрел редактору в глаза. Флоран содрогнулся: золотые крапинки танцевали вокруг расширенных зрачков. На почти трезвых и от этого крайне возмущённых задворках сознания вновь мелькнул образ Родриго Белуччи, но мысль испарилась, когда Микеле подался вперёд, зарываясь одной рукой в волосы француза, и прижался к его губам.       В голове у итальянца окончательно перемкнуло: ощущение пересохших, но всё равно мягких губ, почти физическая волна неприятия, исходившая от Мота, его же дикое возбуждение, которое Микеланджело теперь мог чувствовать собственным бедром... Сознание плыло так, что даже тараканы, носившиеся в нём с бешеной скоростью, поутихли, прислушиваясь к ощущениям тела.       Флоран тяжело выдохнул, откинулся на локтях, всё ещё надеясь избежать поцелуя, и зажмурился до белого фейерверка на внутренней стороне век. Из толпы бешено вопящих клеток мозга выделились две. Одна представлялась нетрезвому Моту бабушкой в хлопчатобумажном платочке и возмущённо бурчала что-то вроде: «Совсем обнаглели, алкаши радужные, ни стыда, ни совести, что творится, господи, Шарля де Голля на вас нет!». Француз настолько обалдел от творившегося в собственной голове, что даже забыл о том, что его целуют. В туалете бара. Мужчина. А Флоран отвечает... Мот уже хотел возмутиться, как вторая клетка трезвой части подсознания с безмятежным ехидством голосом Мервана Рима как бы между прочим заметила: «Дороги назад не будет. От звёзд вы, мсье Мот, сейчас собираетесь уверенно скатиться в тернии».       Губы Микеле оторвались от губ Фло и скользнули по шее, касаясь языком сильно проступившей вены и оставляя у самого основания шеи багровый засос. Строго говоря, у Микеланджело в голове тоже было не особо спокойно: несколько наиболее ответственных тараканов, очнувшись от наваждения, устроили экстренное заседание парламента, на котором теперь не столько обсуждали то, что синьор Локонте творит в данный момент, сколько пытались определить степень ущерба, увлечённо наносимого сейчас синьором Локонте его весьма и весьма неоднозначным рабочим отношениям с небезызвестным французом. Микеланджело, забывшись в собственном сумасшествии, ласкал руками не сопротивляющееся пока тело, чуть царапая кожу и иногда щекоча. Он прихватил губами волоски на груди Флорана и рассмеялся, услышав сдавленное шипение. Француз сжал кулаки и отчаянно прикусил губу, пытаясь сдержать стон, когда почувствовал горячий язык на чувствительном соске.       В головах у обоих по-прежнему не желало проясняться. Мужчины срывались, оставляя предрассудки, домыслы и отрицание где-то далеко, теряясь в собственных ощущениях от соприкосновения тел.       Дверь хлопнула, впуская в туалет двух хихикающих, явно обдолбанных подростков. Флоран, и без того раскрасневшийся от алкоголя, мучительно вспыхнул и оттолкнул итальянца, решительно направляясь к выходу, забыв о том, что футболка так и осталась на стойке с раковинами, но Локонте схватил его за руку, притянул к себе и, словно не замечая тех пареньков, поцеловал. Целовал по-настоящему, глубоко, жёстко, жадно, переплетая свой язык с языком Мота, который отвечал скорее из-за смеси шока и собственного ищущего выхода желания, чем от осознания самого факта поцелуя с другим мужчиной. Флоран был чуть выше, и Локонте притягивал его к себе за плечи. Не разрывая поцелуя, он втолкнул его в ближайшую кабинку, запер дверь и прижал своего – в данный момент он определённо считал его своим – француза к стенке. Разум мучительно взвыл, когда Флоран осознал, что его пальцы самостоятельно поползли под одежду итальянца. Тот на миг оторвался, снимая собственную футболку и давая им обоим глотнуть воздуха.       – Локонте…       Новый поцелуй вышел ещё более развратным. Микеле просто не хотел возвращаться к реальности, ему нравилось всё то, что происходило сейчас. И, возможно, он тысячу раз пожалеет об этом, когда протрезвеет, но он хотел. Хотел этого француза так, что внизу живота скручивался тугой узел, пульсирующий болезненным возбуждением. Ощущение чуть подрагивающих пальцев на коже спины лишь подстёгивало, заставляя сильнее вжиматься в широкую грудь Фло и целовать его дальше. Иступленно. Жадно. Почти кусая. Не давая вдохнуть.       Мот честно пытался одуматься, оттолкнуть, вернуть себе возможность мыслить хотя бы немного трезво, но тело отказывалось подчиняться крохотным адекватным крупицам разума, голоса которых буквально заглушались мощными ударами сердца и хриплым дыханием, которое пробивалось в горячий поцелуй.       Микеланджело, прижимая Флорана плечами к стене, потянулся к его поясу, расстёгивая ремень и молнию ширинки. Нетерпеливые пальцы коснулись напряжённой плоти через ткань белья, а Локонте довольно хмыкнул, чувствуя, как же сильно возбудился мужчина от его действий. Флоран отвернулся, загнанно дыша и сдерживая стоны от касаний умелых пальцев. Ему было стыдно от осознания того, что он так легко поддался этим развратным действиям, что он не может противостоять этому напору, что он, уверяя всех в своей «натуральности», так отдаётся в руки мужчины. Почти против воли (по крайней мере, что-то в голове громко и нецензурно прокомментировало сие действие) он провёл руками по пояснице Микеле, перемещая их на низ живота, чувствуя, как от этого прикосновения, по загорелой коже итальянца поползли мурашки, а сам он невольно вздрогнул. Пуговицы джинсов отстёгивались мягко и быстро, возбуждение Локонте требовало незамедлительного внимания одного французского негея. Флоран на мгновение замер: он никогда подобного не делал, если не считать прикосновений к самому себе, поэтому сейчас впал во вполне обоснованный ступор.       Воспользовавшись замешательством тела, ещё пока здравомыслящие клетки мозга достали здоровенный молот в виде строгого лица мсье Морана и от души долбанули по внутренней поверхности черепной коробки. Флоран распахнул глаза, моментально скидывая с себя оцепенение, решительно оттолкнул Микеле и зашипел:       – Чёрт бы тебя побрал, Локонте! Какого хрена ты добиваешься?!       «Собственно, ты сам идёшь ему навстречу», – ехидно оскалилось подсознание, а Фло, мельком взглянув вниз, одёрнул руки от паха Локонте.       – Помогаю тебе расслабиться, - ухмыльнулся Микеле, снова приваливаясь к Флорану.       – Я тебе сказал...       –...ты не гей, да, помню, - пальцы Локонте пробежались по кромке белья, заставляя голую кожу буквально вспыхнуть. – Это же не мешает разок расслабиться? – видя ошалелое лицо Флорана, Микеле прижался ещё теснее и проникновенно зашептал тому на ухо: – Брось, никто даже не узнает...       Он пьяно рассмеялся, когда Фло дёрнулся от дыхания, опалившего кожу за ухом, и, не давая Моту ответить, заткнул его новым поцелуем. На несколько бесконечных мгновений в голове Флорана что-то снова переклинило в край: отдаваясь накатившему с новой силой возбуждению, он схватил Микеле за плечи, отвечая на поцелуй и чувствуя в нём улыбку Локонте. Но где-то в активно сопротивляющемся мозгу секта Свидетелей Гетеросексуальной Ориентации Флорана Мота, яростно возопив на столь откровенное игнорирование адекватности и норм приличия, схватила молот побольше, прилепив по бокам от лица Морана плакаты «Общественное мнение» и «Я, мать вашу, НАТУРАЛ», и треснула изнутри так, что в ушах определённо ощутимо зазвенело. Распахнув глаза, француз издал негромкий, но бешеный рык в губы Локонте, впечатал того в противоположную от себя стенку и решительно вылетел из кабинки, на ходу застёгивая ремень и хватая со стойки мокрую футболку, дабы одеться уже в зале.       Микеле проводил его ошарашенным взглядом и потёр ушибленный затылок.       «Зашибись, расслабились... ЧТО-О-О?!» – итальянец вдруг осознал, что тут только что происходило. Таракан, возглавляющий происходящую в голове революцию, заткнулся и, скрестив лапки на могучей тараканьей груди, уставился на писателя изнутри. Локонте нахмурился, пытаясь вспомнить, почему его воображение вообще решило, что в его голове водятся самые настоящие насекомые. Да ещё и говорящие.       «Какого, собственно, хрена?» – поинтересовался таракан. Микеле шокированно закрыл глаза, перед которыми так ясно стоял образ насекомого, в срочном порядке вспоминая, сколько и чего он выпил, и в какой момент грань между эротическим сном последних дней и реальностью распалась на атомы. Осознание того, что всё произошедшее явно выбилось из рамок обычной шутки, пришло медленно, но всё-таки пришло, и совершенно не понравилось Локонте.       – Cavolo! Pezzo di merda! – разнеслось по туалету. Открывший было дверь мужчина вздрогнул и от греха подальше закрыл обратно. – Mamma mia, per amor del cielo! – Микеле страдальчески застонал. – Che il diavolo ti porti, Florent Mothe! [8]       Конечно, винить француза в случившемся было глупо, как и бессвязно ругаться в пустоту, но эмоциональное напряжение, достигшее своего пика, требовало выплеска. Микеланджело закрыл лицо ладонями, силясь прогнать из тела остаточные искры сильного возбуждения и вытурить из головы прилипчивый образ полуобнажённого тела. И если разум был вполне сговорчив, то вот тело никак не желало идти на контакт, навязчиво напоминая своему хозяину ощущения тёплой кожи под пальцами и мощных толчков крови, которые так хорошо чувствовались, когда Микеле оглаживал напряжённую плоть Фло.       Локонте рыкнул, буквально вылетел из кабинки, впечатывая дверь в перегородку между ними, и натянул футболку, возвращая себе более менее приличный вид. Он кое-как умылся и, раздираемый противоречивыми эмоциями, вышел из туалета, оглядываясь по сторонам в поисках Мота, отдалённо понимая, что после такого он вряд ли бы рискнул остаться. Микеле вздохнул, когда не увидел француза и за столиком, где они сидели. Кожанки тоже не было. Итальянец забрал гитару и подошёл к барной стойке, заказывая вермут.       «Надо бы извиниться, - думал он. – Испортил натуралу выходные».       О том, что Локонте сам проявил отнюдь не натуральные наклонности, уставшее от диссонанса и крика сознание предпочитало молчать, свято списывая всё на то, что раньше Микеланджело всё-таки о своей ориентации как-то не задумывался.       Микеле против воли рассмеялся и облизнулся, вспоминая опьяняющую получше выпитого алкоголя близость тела Флорана и его ни с чем не сравнимый аромат, который не имел ничего общего с запахом виски: что-то лёгкое, едва уловимое, но такое, что кружило голову и не давало Локонте точно описать запах. Словно его вообще в природе не существовало.       – Скажи-ка мне, друг мой, - рассеянно обратился итальянец к бармену, – почему французские духи самые лучшие?       Мужчина пожал плечами и открыл было рот, чтобы ответить, но Микеле остановил его, подняв руку:       – Вопрос был риторическим.       Локонте тяжело вздохнул, взглянув на бокал перед собой. Сейчас он чувствовал себя трезвее любого человека в этом баре. Даже трезвее себя самого, когда он зажимал Мота в туалете. Микеле вздрогнул, в который раз осознавая, что пьянил его отнюдь не выпитый алкоголь, а именно то, как реагировал Флоран: у него буквально на лице мучительным спазмом отражалась внутренняя борьба между физическим возбуждением и собственным голосом разума, который явно успел сочинить какую-нибудь революционную песню о гетеросексуальной ориентации редактора.       Микеланджело хмыкнул. Задавая себе вопрос о том, почему он вообще полез к французу, мужчина сам не находил ответа. Ему хотелось списать всё на алкоголь, долгое воздержание... Да, чёрт, даже на «так сложились звёзды»! Хоть Микеле был избавлен от предрассудков, касательно сексуальных меньшинств, но признать в себе представителя этого самого меньшинства... Локонте покачал головой.       – Что же ты делаешь со мной, Флоран Мот?..

***

      Мот пробирался сквозь толпу на танцполе максимально быстро для его пьяно-неудовлетворённого состояния. Он добрался до столика, на котором так и остались стоять пара стаканов и две бутылки с остатками алкоголя на дне. Флоран дёрнулся, вытащил из заднего кармана пару купюр и оставил под бутылкой с виски. Схватив кожанку, он быстрым движением накинул её поверх мокрой футболки и застегнул под горло. Пока мужчина проталкивался к выходу из бара, ему казалось, что все осуждающие взгляды направлены на него, и он ускорил шаг, едва не сшибив какую-то девушку. Наспех извинившись, Флоран выбрался наконец из душного помещения и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. В сознании ощутимо прояснилось, а сковывающее всё тело возбуждение понемногу отступило, в полной мере давая французу прочувствовать пикантность произошедшей в туалете ситуации. В голове был самый настоящий вихрь, и Флоран готов был отдать всё, лишь бы этот клубок мыслей распался самостоятельно, а не требовал к себе внимания. Мот откровенно не хотел думать и анализировать.       Если дорога от дома до бара была короткой, то тот же путь в обратном направлении показался ему бесконечным. Мужчина, проклиная себя за паранойю, постоянно оглядывался и прибавлял шаг, боясь, что Локонте рискнёт кинуться за ним. За продолжением или объяснением – неважно, потому что Флоран физически ощущал отвращение от мысли, что сейчас придётся разговаривать с итальянцем. Ему нужно было прийти в себя. Мелькнувшая на задворках сознания мысль о том, что в понедельник им всё-таки придётся встретиться лицом к лицу, неприятным осадком залегла в голове, то и дело напоминая о себе громким шипением.       Безопасно Фло себя почувствовал, добравшись до подъезда и захлопнув дверь, словно боясь, что его персональный кошмар по имени Микеланджело Локонте таки доберётся до него. Лифт, слава богу, ждал мученика на первом этаже. Флоран полез в карман за ключами, чертыхнувшись и снова вспыхнув, застегнул ширинку и торжественно поклялся больше не пить, а особенно торжественно – не пить в компании сомнительных иностранцев. На этой со всех сторон торжественной ноте он и заполз в квартиру, тут же скидывая с себя кожанку, ботинки и всё ещё влажную футболку. Кожу неприятно захолодило, но Флоран был не в состоянии даже добраться до душа.       В спальне мужчина стянул джинсы, старательно отгоняя от себя воспоминания о требовательных прикосновениях Микеланджело, и залез в кровать, накрываясь одеялом с головой в детской надежде убежать от собственных кошмаров таким нехитрым способом. Тело сотрясала мелкая дрожь, а в голове что-то с громким треском ломалось: как будто там происходил маленький апокалипсис, призванный разрушить принципиально старое, а после – построить абсолютно новое.       И Флоран не мог ответить: готов он к таким переменам или нет?..