L'histoire francaise con un accento italiano

И с вами наша постоянная рубрика «Дополнительные ахтунги»: Авторов упороло вдвоём, жёстко и надолго, поэтому вышло именно так. Авторы в курсе своей аморальности, распущенности и извращённости, не напоминайте. Итак: Безумие, Жестокость, Попытка суицида, Богохульство (один автор так бы не сказал, но второй обозвал это именно так), где-то вылезает Стёб, сопровождающийся диким хохотом обоих авторов. Очень много откровенных сцен. Настолько, что дети до 18 лет закрывают главу и идут дрочить медитировать. Один из авторов в процессе создания алтаря преклонения второму. Ваши предложения по реализации сиего проекта с удовольствием рассмотрю. С любовью, Бондарюша, которая несколько раз умерла при написании главы. P.S. Эклеры? Кто сказал «эклеры»? Не, не слышали.

      Как и ожидалось, все выходные Флоран провёл дома в святой мечте о том, чтобы вымыть из воспоминаний картинки вечера пятницы. Но... Сколько ни пыхти, а даже подсознательно желаемое не исчезнет по приказу (весьма неуверенному, стоит отметить). Мужчина извёл себя мыслями, пытаясь трезво оценить произошедшее в баре.       Осознание катастрофичности ситуации, пришедшее на следующий день, заставило Мота чуть ли не впечататься головой в стену: настолько он не хотел верить в тот факт, что это всё-таки было и было именно с ним. Конечно, Фло мог списать всё на пьяный сон, но красноречивое багровое пятно, расплывшееся у основания шеи, ехидно мелькало в вороте футболки, всем своим видом показывая, что ни черта это не галлюцинации.       Моту было мерзко от факта существования самого себя и наличия у себя такой слабости. Да и в виде кого эта слабость? Наглый итальянец, появившийся в его жизни не столь давно, но уже успевший натворить таких дел, что волосы на затылке начинали задорно отплясывать макарену. Флорану бы орать да возмущаться, что какой-то проходимец смеет так вероломно влезать в его жизнь, в его голову, в душу и копошиться там, как назойливый червь, прогрызая себе туннели, а заодно и сжирая всё то, что так свято чтит француз: начать от спокойного существования и закончить набившей оскомину сексуальной ориентацией. И ладно бы он просто ползал, нет, ему нужно делать это с показушным выпендрёжем и проверкой нервной системы Флорана на устойчивость. Это бесило. И бесило так, что кулаки начинали чесаться в грубом желании набить Локонте морду так, чтобы профиль у него стал совершенно и абсолютно итальянским. Даже с запасом.       Флоран два дня пытался разобраться в себе, в своих мыслях и остатках агитационных плакатов, которые так и остались ярким алкогольным воспоминанием, порой выбивающим у Мота слабую, но всё-таки искреннюю улыбку. Конструктивный диалог с самим собой за чашкой крепкого кофе утром воскресенья, когда похмелье окончательно отступило, а паника переросла в апатию принятия, дал осознание того, что мужчина по-прежнему испытывает к Локонте лишь ненависть вперемешку с восхищением. Когда Микеле был где-то в десятках-сотнях километров от Фло, тому казалось, что они и вовсе не встречались, а всё происходящее – бред уставшего мозга редактора, которое зацепилось за забавный образ упавшего в фонтан мужчины и теперь не в силах с ним расстаться. Флорану было так проще, но саднящий и неприятно покалывающий от каждого задевания засос всё ещё стоял на своём, на корню руша все псевдологические цепочки, которые строило защищающееся подсознание Мота.       В выходные из-за своего состояния безвольной тряпки Фло даже не брался за работу, хотя на столе лежали несколько свежих рукописей. Редактор не хотел: либо не сможет прочитать больше одной страницы, либо не так поймёт, либо, не сдержавшись, психанёт и выкинет стопки исписанной бумаги в окно, отдавая их на растерзание ветру, дождю, животным, людям и прочим недоразумениям природы. Раздражение на самого себя и какой-то отголосок злости на Локонте рвали душу Флорана на части: ему хотелось устроить разбор полётов, грубо пресечь все попытки домогательства к себе и вообще выпнуть итальянца из издательства, но вместе с тем Моту хотелось извиниться. Правда, за что, мужчина так и не понял, но оседающее в глубине души чувство необъяснимой вины не давало покоя, вгоняя в лёгкую меланхолию, избавлению от которой никак не способствовал зарядивший ночью дождь, который сейчас лишь усилился и с раздражающим стуком бился в окна.       В какой-то момент, поддавшись своим эмоциям, Флоран даже взял телефон в руки, дабы позвонить Микеле и спокойно поговорить, но что-то внутри довольно грубо воспротивилось такому действию, и мобильник был отложен обратно на стол. Мот подавил в себе глупое желание выключить его совсем и вновь принялся за аутотренинг.       В конце концов, может, это просто досадная случайность? Они оба были достаточно пьяны, а выступление на сцене оставило после себя лёгкий налёт эмоционального возбуждения, которое, помноженное на количество выпитого, вылилось немного не в то русло, но... Будь рядом симпатичная девушка, Флоран бы... Нет. Слишком много «бы». Проецировать ситуацию, которая могла бы случиться, но не случилась – глупо, поэтому Мот отставил эту затею. Рядом был Микеланджело, который невовремя начал разглагольствовать на своём родном языке, из-за чего француз и возбудился.       – Ну, почему? – срывающийся шёпот впервые за два дня разрезал тишину, проскользил по ней и затерялся где-то в тяжёлых гардинах на окнах.       Флоран уже несколько раз пытался хоть как-то объяснить ту реакцию, что выдаёт его организм, когда Микеле начинает говорить на итальянском. Редактор не мог понять, что именно есть в этом такого, из-за чего у Мота стоит так, что оставить это без внимания просто невозможно?       Щёки предательски вспыхнули, когда перед глазами внезапно встала картинка завершения их первой официальной встречи в издательстве. Фло не мог вспомнить, слышал ли он раньше итальянский язык и, если слышал, реагировал ли на него каким-то аналогичным образом. Ведь, строго говоря, это было абсолютно ненормально: он не контролировал ни мысли, ни тело в этот момент. Это была определённо безотчётная и неподвластная ему реакция организма: мозг спонтанно впитывал услышанное (хотя Мот сейчас не мог вспомнить и слова из того потока итальянского, что вылился на него в тот день), анализировал и посылал моментальный сигнал по нервам к низу живота, рождая там сгусток возбуждения, от ощущения которого становилось действительно больно. Флоран не мог хоть как-то урезонить это: слыша итальянский в исполнении Микеле, он реагировал только так. Конечно, ради эксперимента стоило проверить, виноват ли в этом непосредственно сам говор, или же это вина того, кто его произносит. Мот, правда, не знал, успокоит ли его метущуюся душу такое исследование, но небольшой целью на будущее задался.       Из этих размышлений рождался новый вопрос: а понял ли Микеле, как итальянский язык влияет на Флорана? В целом, все эти его реплики выглядели порождением случая и волнения Локонте, но, как показывала практика, ожидать от этого внезапного во всех смыслах синьора можно было абсолютно всего. И Мот, наверное, даже не удивился бы, если бы Микеланджело знал о такой его слабости и намеренно на неё нажимал, вставляя то тут, то там короткие фразочки или целые куски текста, как в случае с провальным рассказом анекдота, приведший к...       – Да чтоб тебя в Аду так же пытали, Локонте! – в сердцах выплюнул Флоран в понедельник утром, проснувшись за десять минут до будильника из-за просто идиотского сна с участием вышеупомянутого оккупанта.       Микеле явился Моту почему-то голый, почему-то с кляпом в одной руке и плёткой в другой. И всё было бы не так страшно, если бы кляп не очутился во рту Флорана, а плётка не опустилась на его спину. Было больно, обидно и, вообще-то, не смешно. Ещё и пел при этом. На итальянском.       Флоран скривился и поднялся, решив, что утренний холодный душ приведёт его мысли в порядок и смоет осадок от сна, налипший тонким слоем пота на кожу. Водные процедуры, сопровождающиеся отборным матом и горьким принятием своей участи, материализовавшимся в коротких подвываниях, когда вода становилась невообразимо ледяной, дали положительный эффект: в голове прояснилось, а желание что-либо (или кого-либо) разорвать на мелкие кусочки всё-таки исчезло.       Мот вышел из душа, пригладив влажные волосы, которые теперь стремились бессовестно завиться, и зашёл в кухню, где включил чайник с намерением выпить кофе. Растворимый, конечно, совершенно не то, но времени на раздумья не было: Флоран стоял под душем дольше, чем планировал, поэтому сейчас, несмотря на ранний подъём, мог с поразительным успехом опоздать на работу.       Мысли плавно вернулись к Микеланджело, который сегодня должен был принести исправленный роман. Внутри что-то болезненно сдавило грудину, заставляя коротко и рвано вдохнуть, чтобы дать лёгким желанную свободу. Флоран понимал, что итальянцу тяжело будет кромсать собственное творение, в которое он вложил слишком много себя: его образ безошибочно угадывался в безумце-Родриго, который периодически совершенно не понимал, что делает, впадая в беспамятство и обретая неимоверную силу в нём. Даже глаза... Мужчина дёрнулся, вспоминая золотящиеся искры в глазах Микеланджело, которые едва проглядывались в глубине, когда Локонте задумывал очередную шутку, и были очень заметны, когда Микеле был взбешён или возбуждён. И Флоран был уверен, что ему это не привиделось: он совершенно отчётливо помнит эти странные мистические переливы в карей радужке глаз итальянца. Интересно, а сам он это замечал?..       Мот дёрнулся от резкого щелчка, оповещающего, что чайник вскипел. Тряхнув головой, мужчина стянул с полки чашку, засыпал в неё ложку растворимого кофе и налил воды. Есть не хотелось от слова совсем: Флоран не был уверен, что в таком нервном напряжении его организм воспримет существенную пищу нормально, а не вытолкнет её через десять минут с громким возмущением и требованием оставить пищеварительную систему в покое. Редактор вздохнул, косясь на вазочку с печеньем, и, взяв чашку с кофе, вернулся в спальню, дабы совместить полезное с полезным: одеться и выпить кофе. А заодно продумать план собственных действий на сегодняшнее итальянское шоу.       Когда через двадцать минут Флоран спустился на парковку к своей машине, в голове у него не было никаких посторонних мыслей: все воспоминания о провокациях Микеле, его шутки и попытки вывести редактора из себя, ситуация в клубе – всё было надёжно утрамбовано и заперто в ящик, задвинутый настолько далеко, насколько позволял размер подсознания. Последнее, впрочем, только вздохнуло и послушно позволило не думать об этом.       Улица встретила мужчину запахом мокрого асфальта, недавно прошедшего дождя и шумом просыпающегося города. Погода, словно поиздевавшись над парижанами и испортив им выходные, сегодня радовала ярким солнцем и отсутствием на небе хоть какого-то признака прошедшего дождя. Только его едва уловимый запах и лужи под ногами свидетельствовали о том, что он всё-таки был.       Флоран завёл машину и влился в движение утреннего Парижа. Он думал о том, что начинается новый квартал, а это значило наплыв новых (и не очень-то) писателей, жаждущих опубликовать свои творения, которые на деле оказывались – чаще всего – обычной бульварщиной. Грубой, пошлой и до зубовного скрежета предсказуемой в своём сюжете. Мот почувствовал тяжёлое нежелание ехать сейчас на работу и разбираться с кипой рукописей, которые ему уже приготовили Мелисса и Маэва. И дай Боже, чтобы сегодня никто лично не приходил выяснять, почему в публикации отказано. Флоран всерьёз опасался, что не выдержит и начнёт сечь головы.       Впрочем, случай – тварь злопамятная и, очевидно, мстительная. Стоило главному редактору переступить порог издательства, как на него тут же налетела Мелисса, быстро что-то тараторящая и явно пытающаяся предупредить.       – И вам доброго утра, мадемуазель Марс, - Флоран обхватил девушку за плечи ладонями и заглянул в напуганные глаза. – Что у нас тут за аврал? Откуда столько подбешенности на лице и невнятности в словах? Выдохни, Боже.       Мелисса растерянно моргнула пару раз и ощутимо расслабилась. Фло удовлетворённо хмыкнул и отпустил девушку.       – Мсье Мот, - уже разборчиво вновь начала девушка, – там к вам с утра уже очередь. Я пыталась их образумить, но вы же понимаете, что отказники вообще никого не слушают, кроме вас...       – Утро добрым не бывает, - выдохнул француз, проклиная про себя всё, что только можно. – Утро понедельника тем более. Ладно... Кто там?       Марс чуть подрагивающей рукой протянула ему листок, на котором были записаны все, кто так жаждал увидеть мсье Мота (в их трактовке: просто отвратительного человека, который ни черта не смыслит в литературе и не желает выпускать их творения исключительно из-за природной вредности) в это чудесное утро. Мужчина мельком взглянул на список фамилий, отмечая про себя, что с некоторыми особенно экспрессивными особами из него он бы предпочитал не находиться даже на одном континенте, но поделать с этим ничего не мог.       – Спасибо, Мелисса, - кивнул Флоран, сжимая лист в ладони. – Сделаешь мне кофе?       – Конечно, мсье Мот, - сочувственно ответила девушка, отходя за свою стойку.       Мот потёр пальцами лоб и решительно шагнул на лестницу. Его ждал целый вагон истерично вопящих проблем, которые нужно было решить до того, как в этот поезд по имени «Доведи Флорана Мота до нервного тика всех конечностей» свалится ещё одна проблема. Итальянского розлива и не такая истеричная, конечно, но если брать масштабы, то именно она перекрывала все остальные вместе взятые.       Флорана Мота ждал адски тяжёлый день.

***

      Похмелье, наступившее утром в субботу, и вернувшийся сумбур из собственных мыслей никак не способствовали появлению у Микеланджело хорошего расположения духа. Мужчина был подавлен настолько, что готов был ещё неделю бездумно пялиться в потолок и не шевелиться. Было стыдно, было где-то мерзко, но... Стыдно было из-за того, что Микеле был бы рад повторить, а мерзко – Флорану такая инициатива явно не придётся по душе.       Локонте запутался (в чём не особо-то далеко ушёл от Мота). Его что-то подстёгивало постоянно подшучивать и даже издеваться над зажатым в тисках окружающего мира Фло. Итальянцу нравилось выбивать его из той самой зоны комфорта, в которой редактор с таким удобством обосновался: пусть вылезал оттуда Флоран ненадолго, но эти вспышки граничили с полнейшим безумием и горячим желанием, которое искало выход, скребя по сосудам, силясь разорвать их, а после – кожу, дабы выбраться наружу. Микеланджело вспоминал эти ощущения: ток, бегущий по венам, заставляющий всё тело трепетать, словно в судорогах; огонь, лижущий сознание, сердце, душу, испепеляющий их и заставляющий вновь возрождаться; отравляющий едкий дым, забивающийся везде, застилающий глаза мутной пеленой и искажающий реальность, но такой сладкий в своём дурмане, что Микеле хотел ощущать это вновь. Это было чистое сумасшествие: без лишних слов, без лишних действий, без лишних мыслей. Они оба срывались, руша внутри друг друга что-то уже давно не нужное, но всё равно так тщательно хранимое, что становилось противно. Хотелось строить новое, воздвигать постулаты и не требующие доказательств аксиомы; хотелось вбить в голову, что так действительно правильно; хотелось утонуть в том безумии, что громко искрило между ними, утонуть – без шанса всплыть.       Микеле бы сесть за работу, когда перед глазами перестало плыть, а в сознании прояснилось, но он не смог. Сначала физически – его тело будто придавило к кровати огромной плитой, которая не давала ни шевелиться, ни вставать, ни дышать полноценно. Мужчина уснул после того, как сходил в душ и выпил стакан воды, даже не удосужившись поесть нормально. Потом наступила апатия – он вновь смотрел на рукопись, белеющую потрёпанными страницами, и не представлял, что ему делать. Позвонить и отказаться от разрешения на публикацию? Глупо упускать такой шанс. Сесть и начинать править? Проще выйти в окно.       Утро воскресенья выдалось ещё более мерзким, чем предыдущий день. Дождь, начавшийся примерно в три часа ночи, лил стеной, кажется, задавшись целью пробить стёкла и смыть Микеле к чертям. Писатель второй день честно пытался работать. Он, наконец-то смог оторвать себя от кровати, поесть нормально и сесть за стол, где его ждала рукопись. Пальцы скользили по шершавым страницам с едва ощутимым рельефом в тех местах, где Микеланджело с особенной силой вдавливал ручку в бумагу: не писала ли она или под влиянием эмоций – Локонте не помнил. Он (почти бесцельно, надо признать) сканировал каждый абзац самых критических сцен своей рукописи, но решительно не понимал, как его рука поднимется кромсать своё детище. В голове было до пугающего пусто, словно безумие, затаившееся где-то внутри, только и ждало повода, чтобы захлестнуть Микеланджело с головой, рождая в ней очередную полусумасшедшую идею. Спасибо, что не план по захвату Вселенной.       Микеле не хотел. Он отталкивал рукопись, давя в себе злость и обиду; притягивал обратно, вновь просматривая то, что так трепетно выводил своей рукой; швырял ручку в дальний угол, проклиная себя за слабоволие, а Флорана – за требование исправить произведение. Перед мысленным взором Локонте предстал разъярённый редактор. Микеланджело криво усмехнулся воспоминаниям прошедшей пятницы, но даже они не могли сейчас вытащить его из состояния бессильного бешенства.       Микеле забрался на подоконник, подальше от стола с раскрытой книгой, и обхватил колени руками. Взгляд его упал на телефон, лежащий у ножки кровати, прямо под двумя скомканными листками бумаги: с утра он отправил сестре сообщение с просьбой не беспокоить сегодня, соврав, что погрузился в новый текст, и выключил мобильный, отбросив куда-то. Потом, часов, кажется, в одиннадцать, пытался найти, но быстро забил на это дело. И сейчас вроде как долгожданная находка не вызвала в душе должного отклика. Разговаривать не хотелось ни с кем, в особенности, с Анжелой: нечего беременной девушке с горой забот вникать в очередной приступ сумасшествия младшего брата, который не в силах исправить то, что сам создал.       Взгляд итальянца снова переместился на злосчастную книгу. Вокруг зрачков на миг вспыхнули пронзительно-золотые искры. Локонте с силой ударил затылком об окно. Стекло задребезжало, но выдержало. Порывом ветра распахнуло форточку, и капли дождя ворвались в комнату. Проигнорировав этот факт, мужчина спрыгнул с подоконника и неровным шагом подошёл к столу. В нём вновь заиграло безумие, заставляющее делать хоть что-то.       – «Condizione di fantasma», [1] - задумчивым шёпотом протянул он.       Пальцы крепко стиснули попавшиеся под руку ножницы. Глаза снова вспыхнули гневом. Взгляд, затуманенный этим чувством, забегал по строчкам, а мозг воспринимал написанное больше по памяти, нежели по тому, что видел: буквы прыгали и расплывались, щерясь, словно дикие звери, обезумевшие от осознания приближающейся к ним смерти. 7-3-4-1       «...Дождь хлещет по спине Эдриана, защищённой одной промокшей насквозь рубашкой. Шторм гоняет по реке пенистые буруны, раскаты грома заглушают хриплый, надрывный кашель Белуччи. Итальянец лежит на берегу, упираясь локтями в мокрый песок, и задыхается, отплёвываясь от воды, которая совсем недавно заполняла его лёгкие. Грудь Моргана тяжело вздымается, он стоит на коленях и отчаянно молится Господу, благодаря Его за то, что Родриго жив. Река выбрасывает мощную волну, и холодная вода, захлёстывая правую часть тела Родриго, касается колен священника. Белуччи бьёт крупная дрожь, он пытается подняться на колени. Светлые волосы потемнели от воды. Морган обхватывает его за плечи и заставляет смотреть прямо.       – Зачем? – отчаянно-злобно выкрикивает он. – Зачем, Родриго?       Перед его внутренним взором белеет полусожжённая пламенем свечи предсмертная записка.       Белуччи снова содрогается, испуганно цепляясь за мужчину.       – Я не помню!.. – в не золотящихся сейчас глазах – бездумный ужас. – Я не помню, как я оказался здесь, Эдриан! Не помню, как оказался на мосту и как... А потом – тьма и боль, - он стискивает пальцами сырую ткань рубашки на своей груди. Голос его рвётся от подступающих слёз, он снова обессилено падает на песок.       Эдриан накрывает его своим телом, крепко обнимая за плечи, покрывая поцелуями обнажённую шею. Родриго плачет от страха перед самим собой, всхлипывая, как ребёнок. Он сжимает ладонь Моргана до боли в его и своих пальцах.       Родриго силится мысленно вернуться на несколько часов назад, когда он проснулся в тёмной комнате, и что-то внутри, отравляя сознание, зашипело, что Эдриана в его богом проклятой жизни нет и никогда не было, но воспоминания упорно ускользают от него. Родриго сейчас, свободный от золота в своих глазах, с болезненным стоном понимает, что чуть не лишился своей любви, отдавшись волнам и безумию. Каждый раз, приходя в себя после очередного приступа и находя прояснившимися глазами совращённого им самим священника, Родриго клялся тому самому богу, в которого верил Морган и которого не находил он сам, что даже не попытается жить без Эдриана. И теперь Белуччи всем телом жмётся к закрывающему его собой спасителю, переплетая их пальцы.       Родриго переворачивается, видя над ними мрачные небеса, рушащиеся бесконечным потоком несолёных слёз, и без предисловия приникает губами к шее Моргана, к бешено трепыхающейся жилке. Англичанин зажмуривается, чуть приподнимая верхнюю губу от прошибающих тело разрядов тока, посылаемых скользящими по коже поцелуями Белуччи. Он откидывается на спину и притягивает итальянца к себе объятием, в которое прорывается вся боль их отношений. Родриго целует его, и Эдриан ощущает на языке дикую смесь дождя и слёз безумца.       Белуччи двигается быстро и рвано, хрипя и загребая пальцами песок. Морган вскидывает бёдра навстречу, расцарапывая ногтями кожу Родриго. Поэт стонет, откидывая голову назад и жадно глотая дождь. Лёгкие раздирает после недавно побывавшей в них холодной воды, но это только добавляет ощущений охваченному жаром телу. Мужчина накрывает губы любовника глубоким поцелуем, кусая и выдавая умопомрачительные стоны. Белуччи выгибается, и возбуждение, сконцентрировавшееся в плоти, которой резко и сильно касается Морган, взрывается сотней ослепительных искр. Итальянец почти кричит и сжимает священника в себе, и он, вцепляясь в волосы и в беспамятстве выстанывая имя сына божия, кончает следом».       Микеле тихо зарычал и резким движением пронзил тонкий лист, дёрнувшись от неприятного шуршащего звука, с которым расползлась бумага под натиском острых ножниц. Негромкий голос в голове заметил, что больше половины сцены можно оставить.       – Нельзя! – бросил писатель в пустоту. Голос звенел от ярости. – Сцена не имеет смысла без их любви!       Дурацкое слово просочилось в подкорку и затаилось там, посверкивая металлическим блеском. Микеле передёрнуло, кусок бумаги с неровно обрезанными краями плавно упал на стол. Писатель в бешенстве перелистнул страницы, вновь вспарывая бесценное полотно своего романа. Покалеченные страницы, словно умершие бабочки, падали на пол, обнажая свои края в злобном желании разрезать руки создателя с той же яростью, с которой он кромсал их. Острая потребность оставить рукопись, запереть её в несгораемый сейф и никогда больше не возвращаться в издательство кольнула глубоко в мозгу, но Локонте, повинуясь упрямству и собственному безумию, продолжил уничтожать написанное с таким трудом. Микеле тряхнул головой, длинная прядь попала в глаз, цепляясь за ресницы. Итальянец резким движением руки скинул волосы и вновь уставился в рукопись невидящим взглядом. 4-9-7-7       «Тихая ночь не даёт покоя обезумевшей душе поэта; он вцепляется пальцами в край стола, резко срывается с места – исписанные листы разлетаются по полу – и приближается к тёмному окну, впечатывает обе ладони в него, скрежеща ногтями по стеклу.       Эдриан даже не реагирует на мерзкий звук. Он стоит на коленях перед иконой богородицы и распятием и шепчет молитвы:       – ...I claim total and complete protection for my life and my beloved one. Lord JESUS, keep me free today from evil, sin, temptation, Satan's attacks and afflictions, fear of darkness, fear of man, sickness, diseases, doubts, anger, all calamities and from all that is not of thy Kingdom. I know, I do not deserve your grace; peccâvi! But I crave your mercy, fill me Lord JESUS with gift of your Holy SPIRIT and grant me the gift of wisdom... [2]       Родриго бросает на него злобный взгляд, меряя шагами комнату, и пламенно бормочет:       – Обёрнутый в саван Христос лежал.       И трупный запах от зиявших ран       По зале разносился.       И пировавшие, зажав носы, кривились:       «Когда и божий сын воняет, как презренный раб,       Когда из ран ихор священный не струится,       Когда амброзии небесной аромат наш разум       Благословенным веяньем своим туману не предаст,       Тогда какой ты божий сын? Ты пёс! и лжец.       Гори!» –       Истерзанное тело, объятое шипами роз,       Огнём исполнено и чёрным пламенем горит,       И ученик, душа порывы слёз, из кандалов своих следит,       Не отрывая глаз, и видит Дух – над бренным телом, жаром охвачённым,       ДОТЛА СГОРАЮЩИМ И ДО ОБУГЛЕННЫХ КОСТЕЙ,       И ДУХ, к ученику склонившись, зрит не веру:       Любовию порочной взгляд горит и торжеством –       ОН ЖИВ! И снова греховных мыслей сонм… [3] – резкая пощёчина вырывает Родриго из вдохновенного забытья.       – Ты, - шипит Морган. – Контролируй свой грязный язык! Как ты смеешь с именем Иисуса…       – Иисуса! ИИСУСА! – кричит Родриго. – Не молись Ему, Эдриан! – он стискивает его ладони. – Не молись Ему, святой отец, Его нет, Он оставил всех нас, мы не нужны Ему! – глаза переливаются золотом. – Не молись ему, Он – лжец...       Белуччи отталкивает от себя Моргана, хватает со стола нож и, прежде чем священник успевает остановить его, метким броском швыряет точно в икону божьей матери. Холодная сталь врезается в дерево, прямо в лоб изображённой женщины. Эдриан звереет. Железной хваткой он сжимает запястья итальянца, в глазах того золотые искры метают молнии, чёрные ресницы подобны крыльям падшего ангела. Морган припечатывает его поясницей к краю стола. Падает и разбивается настольная лампа, комната погружается во тьму, как и души.       Родриго заливисто и совершенно сумасшедше хохочет, когда англичанин, вдавливая его в постель, вырывает ремень из своих брюк и с размаху опускает его на спину безумца. Тот вскрикивает, рычит, Морган разрывает преграду из застёгнутых пуговиц на его рубашке, на миг припадает к шее жадным засосом, и ремень со свистом опускается на теперь обнажённую кожу.       – Богохульник! – выкрикивает Эдриан. Белуччи хрипит, получая новую порцию обжигающей боли, и хохочет.       С каждым ударом на них остаётся всё меньше одежды. Морган попадает ремнём по своему бедру и шипит, но замахивается снова. По щекам Родриго быстро катятся слёзы, но он уже не в силах остановить этот дикий смех. В его разуме не остаётся места боли, он её почти не чувствует, ощущая лишь огонь, всё сильнее разгорающийся не то на коже, не то где-то глубже. Морган отбрасывает ремень и впивается зубами в плечо итальянца, входя в него на всю длину одним резким толчком. Родриго, взвыв, запрокидывает голову ему на плечо, когда Эдриан, обхватив его за талию, попадает точно по простате, и ослепляющая боль смешивается с восхитительным наслаждением. Родриго рычит, сглатывая слёзы, сверкающие золотом глаза смеются, когда Морган с силой проводит ладонью по истерзанной спине мужчины, хватает его за горло и накрывает искусанные губы жёстким поцелуем. Белуччи громко стонет, прихватывая зубами язык Эдриана, и развратно шепчет:       – Какой ты, к дьяволу, святой отец? Так и Христос, распятый, мог вознестись в рай, а мог – в объятия к Люциферу, как ты – в мои! – и он заходится громким, надорванным смехом, подаваясь назад».       Микеле сжался и сморгнул наваждение. «Неужели это я?..» – мелькнуло в голове итальянца. Он на миг прикрыл глаза и почувствовал, как под ресницами собирается влага. Писатель злился: на себя, на собственное творение, на Флорана Мота, заставляющего кромсать эту книгу. На самом деле, Микеланджело было больно. Разрезать страницу – всё равно, что пройтись лезвием по венам, вскрывая их и выпуская из тела жизнь, добровольно уходя в другой мир, не видя смысла продолжать существовать в этом. Мужчина не мог понять, почему он должен так поступать с романом?..       Под ногами жалкими умершими бабочками с белоснежными крыльями, покрытыми тонкой вязью узора из букв, лежали изрезанные листы. Почему?... Глупая фраза о том, что это – пропаганда гомосексуализма. Но ведь у Микеле не было такой цели: он задумывал этот роман совершенно иным, а однополые отношения лишь делают всё в нём в разы...острее. Чувства, эмоции, накал... Локонте даже не может представить себе, что вместо кого-то из его героев будет хрупкая девушка. Нет. Никогда.       Постельные сцены... Убрать их из отношений любящих друг друга людей. Бред. Абсурд.       «Дело не в том, что мне нужны эти сцены, - мысленно пытался он объясниться сам с собой. – И не в том, что у меня, чёрт тебя побери, Флоран Мот, недотрах! Они же не друзья. Они любовники, в первую очередь, любовники. Да, страстные, потому что всё это изначально – их грех. И это не бездумный секс, не секс ради удовольствия... Это их катарсис. Да, заведомо греховный, алогичный! Но в объятиях друг друга они становятся сильнее. Их величайшая боль – друг в друге. И эта сцена, как и остальные, - он слепо провёл пальцами по листу, – не имеет смысла без...любви».       – Je dors sur des roses       Qui signent ma croix, - прошептал писатель.       Микеле зажмурился до белого фейерверка под веками, силясь успокоиться, открыл глаза и стал резать дальше.

***

      Понедельник принёс неожиданно холодный для июня западный ветер, который, впрочем, не гонял по небу облака, поэтому погоду можно было с натяжкой, но назвать хорошей, и некоторое облегчение писательской душе. Микеле даже как обычно благополучно прослушал звонок будильника, и уже только в десятом часу, проснувшись, осознал, что телефон он ночью так и не включил. Мужчина по заведённой традиции мысленно проматерил себя и поклялся писать заметки, чтобы ничего не забывать. На стенах. Огромными буквами. Чтобы наверняка. Правда, подобные художества грозили закончиться капитальным ремонтом, поэтому Микеланджело, вяло взвесив все «за» и «против», решил, что ранние пробуждения того не стоят.       Локонте сел на кровати, сонно щурясь и потирая затёкшее предплечье. В комнате было холодно, потому что вечером мужчина не потрудился закрыть форточку. Он поёжился, злобно зыркнув в сторону окна, перевёл полубезумный взгляд на основательно потрёпанную рукопись, ощущая, как в душе тихо тлеют угли ненависти к себе. Микеланджело прикрыл глаза, успокаиваясь, и сильно сжал пальцами край простыни, тут же яростно зашипев от кольнувшей в безымянном пальце боли. Взгляд метнулся к белеющему на нём бинту: порез вышел глубоким. Кажется, Микеле даже кровь со стола не вытер...       – Чёрт! – тихо рыкнув, писатель подорвался со своего места, забывая о боли и ненависти, осознавая, что нужно быстрее собираться и выдвигаться в издательство.       Наспех умывшись, натянув что-то чистое, Микеле схватил еле-еле скреплённую рукопись, вытащил из-под тумбочки в прихожей свою сумку и выбежал из дома. Завтракать – для слабаков. Краситься – для них же. Только что включенный телефон показывал семь минут одиннадцатого. Итальянец знал, что безбожно опоздает, но не сомневался, что редактор будет только рад подольше не иметь счастья лицезреть его, поэтому не видел смысла особо спешить. Но едва живой голос почти атрофировавшейся совести тихо, но настойчиво сказал, что особо наглеть не стоит, поэтому Микеланджело решил забить даже на автобус.       Подъехав на такси к издательству и беззвучно матерясь на итальянском, Локонте забежал в продуктовый магазин напротив. Чёрт знает, что именно ему хотелось, но думать на голодный желудок – было самым последним делом из списка этих хотений. Стрелка часов на руке неумолимо подтягивалась к одиннадцати.       В самом издательстве творился некоторый кавардак. Микеланджело, не найдя ни Маэвы, ни Мелиссы за стойкой на первом этаже, взбежал по знакомой лестнице, попутно слушая громкие возгласы спускающихся по ней людей, и обнаружил Марс готовой кричать караул. Девушка напряжённо вслушивалась в громкие звуки, доносящиеся из кабинета начальника и совершенно не напоминающие его грозный голос. Итальянец резко затормозил, даже забывая о том, что должен был начать злиться при одном виде этой массивной двери.       – Драгоценная Мелисса, не скажете ли вы мне, что за кошмар творится за этой стеной? – Микеле удивлённо покосился на дверь, а потом резво отскочил от какого-то особенно взбешенного молодого парня, пронесшегося мимо них к лестнице. – Да всё издательство напоминает какое-то татаро-монгольское нашествие...       – Ох, мсье Локонте, доброе утро, - Марс слегка вздрогнула. – Если его вообще можно классифицировать именно так. Говоря в общем, сегодня начался новый квартал, поэтому многие писатели получили отказы в публикации, из-за чего решили довести наших редакторов до белого каления... – за дверью послышалась гневная нецензурная отповедь, исполненная подрагивающим высоким женским голосом. Таким бы стёкла бить. Мел с ужасом покосилась на дверь. – А это – мадемуазель Вилар, мсье Мот третий раз отказывает ей в публикации. Третий раз за месяц, - Мелисса выдавила нервный смешок и поджала губы, слушая очередной урок арго и его употребления во всех сферах жизни.       Итальянец на секунду удивился, но потом мстительное удовлетворение затопило разум, поэтому он лишь пожал плечами и беззастенчиво распахнул дверь (хотя до этого момента твёрдо намеревался выбить её с ноги).       – Упс... – Микеле посторонился, пропуская взъерошенную даму с довольно кривым макияжем и аляповатой шляпой. План по впечатыванию двери в стену уже не казался таким гениальным из-за риска возникновения в нём непредвиденных бездыханных тел.       – Вы просто ничего не понимаете в литературе! Вот вы – именно вы! – дама обернулась и ткнула пальцем в Мота. – Вот увидите, я ещё стану знаменитостью! И тогда вы и ваше издательство пожалеете...       «Он уже жалеет, потому что со мной связался», – подумал Локонте, обворожительно улыбаясь очевидно заведённой мадемуазель.       – Да, да, да, уже жалею, - пробормотал Флоран, от которого разве только не шёл пар, закрывая лицо ладонью. Главным образом потому, что надеялся на исчезновение из поля зрения светящегося доброжелательностью итальянца.       Тот же одарил истеричную мадемуазель ещё одной широкой улыбкой и легко просочился в кабинет, захлопывая дверь прямо перед её носом.       – Грубиян! – послышался нервный вскрик с той стороны, и Микеланджело едва сдержал детский порыв приоткрыть дверь и показать Вилар язык.       Локонте только хмыкнул и повернулся к тяжело дышавшему Флорану, медленно приближаясь к столу.       – На-а-адо же, я смотрю, тебя уже с утра выбесили. А тут ещё я... Ну, так и быть, облегчу твои страдания: у меня в сумке есть крепкая верёвочка, а вон тот плафон, кажется, должен тебя выдержать, - Локонте свято решил, что сегодня может издеваться столько, сколько ему хочется. В конце концов, у него психологическая травма. В общем-то, по жизни, но бывают такие моменты, что вот прямо убить всех готов и списать эти злодеяния на своё шизанутое альтер-эго.       Флоран прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Успокоительная мантра и аутотренинг дружно сдались и свалили, оставляя редактора наедине с его личным проклятием, которое так удобно разместилось на стуле напротив.       – Говоришь, у тебя есть верёвочка? – вкрадчиво протянул француз.       – Ага, - тут же кивнул Локонте.       – Вот засунь её себе в рот и помолчи, - раздражённо бросил Мот, пытаясь взглядом убить надоедливого писателя.       – Верёвочку в рот засунуть не могу, - вдумчиво проговорил Микеле, полностью игнорируя направленный на него взгляд. На лице итальянца проступило отчётливое ехидство, и он, склонив голову к плечу, с жутковатым оскалом продолжил: – Но могу что-нибудь другое.       Флоран громко цокнул от явно промелькнувшей пошлости в словах Микеле, чувствуя, что начинает закипать, но не успел он хоть что-то сказать, как тот вытащил рукопись из сумки и с размаху бросил на стол. Мот от неожиданности прикрыл глаза и отшатнулся.       – Нижайше молю прощения за априори испорченные выходные, но считай, что это была моя месть за погубленный роман! – голос у Микеланджело был сухим и отрешённым с едва заметными отголосками ушедшей ярости и напитанный необъяснимой горечью.       Флоран открыл глаза, намереваясь дать писателю жёсткую отповедь, но... Перед ним лежали, разлетевшись, исписанные знакомым почерком вырезки из романа. Глаза его расширились. Флоран начал бездумно перебирать их, как в тумане касаясь неровных краёв. Мужчина не ожидал, что просьбу вырезать из романа откровенные сцены Микеланджело воспримет настолько буквально. Он внезапно вспомнил искромсанные волосы Родриго и перевёл взгляд на притихшего писателя, невидяще уставившегося в противоположную стену.       – Микеле, - негромко позвал Мот: в горле внезапно пересохло, поэтому имя, слетевшее с губ, показалось звуком, с каким наждак проезжается по грубой поверхности дерева. Мужчина не шелохнулся, даже не моргнул. – Мике!       Флоран потянулся вперёд с намерением коснуться его, но рука замерла на середине стола. Мот даже не успел проанализировать, ненамеренно он остановился или всё-таки осознанно, не давая себе вновь проявить слабость, как Локонте вдруг тряхнул головой, отгоняя наваждение, и посмотрел на редактора.       – Прости, задумался, - отрывисто сказал он, вплетая пальцы правой руки в волосы. – Всё нормально.       – Что с рукой? – Фло кивнул на забинтованный палец, особенно выделяющийся на фоне тёмных волос.       На лицо Микеланджело тут же легла непонятная гримаса – смесь боли, раздражения и чего-то ещё, названия чему француз не находил. Микеле снова накрыло это ощущение входящего в подушечку безымянного пальца и куда-то в сердце лезвия ножниц, оскверняющих его святыню.       – Порезался, - коротко бросил он, не желая рассказывать Флорану об охватившем его отчаянии.       «Я даже догадываюсь, чем, - подумал Мот и, вздохнув, пробежался глазами по одному из листков. – Господи, Локонте, ты действительно ненормальный. Я же не просил вот так...»       Он вчитался в очередную сцену, и разум услужливо предложил её ментальную экранизацию. Флоран вновь напомнил себе о своём же обещании не реагировать более на любые оттенки поведения Локонте, которому, судя по увиденному, за выходные и так досталось. Причём от себя же. Француз попытался представить себя на его месте: каково это – ломать то, что ценишь больше жизни. «Тебе ли не знать? – вопросило Мота его сознание. – Последние пару недель ты только и делаешь, что всё больше ломаешь то, что свято чтишь, – свою спокойную жизнь и уверенность в каждом дне». Взгляд у француза на мгновение расфокусировался. Он снова не хотел соглашаться с самим собой, но чем дальше это продолжалось, тем труднее Флорану было обманываться и увиливать. «Наверное, не так уж я это всё ценю, раз так легко отступаюсь от начертанного пути...» – мысленно хмыкнул мужчина, вновь сосредотачиваясь на обрывках романа перед собой.       Микеле исподволь наблюдал за редактором, чьё внутреннее равновесие, едва выстроенное, рушилось опять: он буквально читал это на лице, эмоции на котором сменялись с невероятной скоростью. Итальянцу неожиданно захотелось не то смеяться, не то плакать от бессилия: наверняка Флоран вновь в своих мыслях пришёл в собственный тупик, из которого до выхода – рукой подать, только согласиться с тем, что всё происходящее действительно существует, а не является плодом чьего-то обезумевшего воображения. Если бы только Мот не боялся выйти из своей треклятой зоны комфорта...       – Тебе не кажется, что ты переборщил? – объект мыслей Локонте резко поднял голову, оторвавшись от просматривания рукописи. – Знаешь, эти сцены совсем не обязательно было убирать так…глобально.       В груди Микеле снова вспыхнуло пламя неконтролируемой злости и чёрной тоски. Он на миг зажмурился, стискивая кулаки, и распахнул глаза с золотыми искрами вокруг зрачков.       – Не твоё дело, - едко прошипел Локонте, выплёскивая, наконец, накопившуюся ярость и обиду на того, по чьей вине эти чувства вообще завладели душой писателя. – Это МОЯ работа, и Я решаю, как её редактировать. Либо в этих сценах будет секс, либо их не будет полностью!       Флоран смотрел на него, слегка щурясь. Мужчина пытался понять, чем именно руководствовался Микеланджело, когда хватался за ножницы и кромсал то, что так долго писал?.. Очевидно, что ничем.       – Почему? – почти обвиняюще бросил Мот, твёрдо решив докопаться до правды.       Микеле пронзил его долгим странным взглядом и одними губами прошептал:       – Ты не поймёшь.       – Неужели для того, чтобы задеть меня, ты способен вот так изуродовать своё творение? – Флоран опешил. Он сам не думал, что это вырвется, но...       – Ценю твоё самомнение, но моё решение едва ли зависело от тебя. О тебе, Фло-Фло, я вообще едва вспоминал, - Микеланджело определённо приврал, но ему хотелось, чтобы редактор куда-нибудь убрал эти неровные листы, срезанные края которых совпадали с царапинами на сердце писателя. Кроме того, исключительно из мести хотелось задеть француза, смотревшего на него со смесью непонимания и жалости. – Не учи меня работать с моей книгой и не смей решать за меня!       Флоран вздохнул и покачал головой, отчётливо улавливая исходящее от Микеланджело желание сцепиться и вновь разругаться.       – Псих. Я только хотел, чтобы работа вышла с наименьшим количеством урезанных сцен, но поскольку это и впрямь ваше произведение, то и дело ваше, синьор Локонте, - редактор нарочито чётко выделил среднюю «о».       – Оу, я смотрю, вы запомнили произношение моей фамилии, мсье Мот, вельми приятно, - окрысился Микеланджело, исподлобья глядя на Флорана.       – Не бесите меня, синьор Локонте, я нынче крайне злой. В противном случае завтракать – у вас же есть привычка забывать завтракать дома? – будете в ближайшем безлюдном месте червячками, - француз, едва оправившись от электрички с недовольными писателями, которая проехалась по нему с десяток раз, вновь начал закипать. Поезд по имени Микеланджело Локонте явно намеревался пересечь потрёпанную тушку Мота ещё несколько раз.       – М-м-м, а вы, мсье Мот, я смотрю, уже запоминаете мои привычки. Никак завели специальную тетрадку, а? – Микеле невообразимо нагло изогнул бровь, едва сдерживая рвущуюся на лицо улыбку, прикусывая щёки изнутри.       Скулы Флорана едва заметно порозовели от лёгкого (примерно в две тонны) намёка в интонации писателя. Перед глазами, как наяву, мелькнула картинка с сидящим на его столе Локонте, который ел банан. Француз резко мотнул головой, отгоняя видение и одновременно зверея ещё сильнее. В этот раз из-за себя самого, потому что он же обещал не поддаваться на провокации. Последовавший за мгновениями напряжённого молчания ответ был таким ядовитым, что даже жестокая змея, [4] краснея, уступила бы ему пальму первенства в гонке за ядовитость:       – А как же, синьор Локонте, надо же всё о вас разузнать, прежде чем заказывать вас киллеру.       Микеле пафосно закатил глаза, как всегда проигнорировав очевидную ярость в голосе Мота, и преувеличенно бесстрастно выдал:       – Рю Лежандр, дом 3, квартира 17 – высылай по этому адресу.       Флоран недобро прищурился и, решив всё-таки следовать установленному себе же правилу не реагировать на провокации, продолжил просматривать переделанный текст. Внутри что-то безбожно рвалось, когда между страницами мужчина находил искромсанные, видимо, в слепой ярости листы, всё ещё хранящие на себе витиеватый почерк и то безумие, что руководило всей атмосферой романа.       – К слову о завтраке, - как у себя дома выдал Микеланджело, абсолютно не озабоченный тем фактом, что Фло, вообще-то, занят, – я снова не поел!       – Спать меньше надо, - едва слышно буркнул Мот в ответ, не отрываясь от своего дела.       – Ну, знаешь ли, - Микеле забавно округлил глаза, – после сильных потрясений прошедших дней мне просто необходим был здоровый долгий сон!       – Могу устроить, - оскалился Флоран, бросая на итальянца недовольный взгляд. – Моё предложение про безлюдное место и червяков ещё в силе. Роскошный шведский стол, конечно, не обещаю, как и того, что завтракать будешь ты, а не тобой, но всё-таки... Раз уж ты хочешь.       – У меня предложение поинтереснее... – пробормотал Микеланджело, ныряя в собственную сумку рукой и начиная там активно шарить. – Червячки – это, наверное, безмерно питательно, протеин, все дела...       – О, а я смотрю, ты уже пробовал? – иронично изогнул бровь Мот.       – Элементарная биология, Фло-Фло, - фыркнул Мике.       – Будь добр, не называй меня так, - скривился редактор, вновь притягивая к себе истерзанную рукопись.       – Ну, простите, Ваше Превосходительство, - Локонте состроил издевательскую гримасу и склонился, намеренно громко стукаясь лбом об стол. – БЬЮ ЧЕЛОМ ПЕРЕД ВАМИ, НЕ УБЕЙТЕ ЗА ФАМИЛЬЯРНОСТЬ РАБА ВАШЕГО БЕЗМОЗГЛОГО! Ну, и за то, что не в ноженьки падаю, уж больно далеко сидишь.       – И дался же мне такой раб, ну, - ощетинился Мот.       – А может не дался, а сам взял... – лукаво повёл бровями Микеланджело, наблюдая, как лицо француза приобретает оттенок побелки на потолке.       – У тебя там Нарния? – индифферентно поинтересовался Флоран, кивая на сумку, в которой по-прежнему рылся Мике. – У меня ощущение, что туда легко поместится весь Париж с пригородом.       – Тебя точно затолкаю, - фыркнул итальянец, выуживая, наконец-то, на свет божий даже не помятую коробку. – Как думаешь, Мелисса не откажет мне в чашке кофе?       – А судя по размерам, ты с собой и кофе принёс, и чашку, и чайник с кипятком, - скептически прокомментировал масштабы коробки Флоран, глядя на всё это безобразие поверх рукописи. – Что это за бандура, террорист-смертник?       – Никогда бы не подумал, что эклеры могут быть оружием массового поражения, - расхохотался Микеланджело, откладывая крышку в сторону. – Это как бы и завтрак, и извинения.       – За что? – Фло отложил рукопись, не ожидая такого поворота событий.       – За испорченный вечер пятницы, - на мгновение сник Микеле.       – Я думал, что за вечер пятницы я получил только месть, - хмыкнул редактор, кивая в сторону стопки листов.       – Слушай, я хоть и задираюсь, но понимаю, что палку перегнул, - итальянец поднял глаза на Фло. – Хотелось бы списать всё на алкоголь, но...       – Давай без «но», - резко оборвал Мот, наклоняясь к стоящему по правую руку телефону и нажимая на нём кнопку. – Мелисса, будь добра два кофе в мой кабинет.       – Хорошо, мсье Мот, - приглушённо отозвался аппарат голосом Марс.       – Знаешь, после сегодняшнего аврала я думал, что она будет первой жертвой, - хмыкнул Микеле. – Уж больно часто ты на ней срываешься.       – Считай, что сегодня ты – рыцарь в сияющих доспехах, спасший прекрасную даму от злого дракона, - иронично протянул Флоран. – А раз спас – имей совесть занять её место.       – Лучше бы она заняла место в постели спасителя, - мечтательно и определенно назло протянул Микеланджело, прикрывая глаза.       – Я сильно тебя разочарую, если скажу, что у неё есть жених?       – Даже помечтать не даёшь, - немного обескуражено сказал Микеле, ожидая другой реакции на свою фразу.       – Опасаюсь за то, что мечты вновь выходят за рамки допустимых приличий, - фыркнул Мот.       – Рамки, которые ты так успешно продолжаешь поддерживать в мнимой целостности? – иронично поинтересовался Мике.       Флоран зло на него посмотрел и, совладав с порывом открыть очередной яростный спор с выяснением горячих вопросов, связанных с пятничным инцидентом, резко сменил тему:       – Есть идеи для обложки?       – Я тебе её сам нарисую, - закатил глаза итальянец. – И меня не устраивает тот факт, что ты увиливаешь от разговора.       – А меня не устраивает тот факт, - передразнил его редактор, опираясь локтями на стол, – что он вообще должен быть. Был бы ты сдержаннее, ничего бы не случилось.       – Naturalmente, [5] – ядовито отозвался Локонте. – А ты себя так контролировал, что брюки стали тесными ещё до того, как мы зашли в уборную. Incredibilmente, [6] – он поднялся и навис над столешницей, пристально вглядываясь в каменное выражение лица француза.       – Перестань болтать на другом языке, - ровно проговорил тот, едва заметно нахмурившись. – Я не собираюсь реагировать на то, что не понимаю.       – Sul serio? [7] – в глазах у Микеланджело отчётливо проступало неудержимое веселье.       Флоран до побеления скул стиснул зубы, не отводя взгляда от лица Микеле, которое было от его собственного буквально в десятке сантиметров. Казалось, ещё немного, и итальянец попросту распластается по столу, но тот лишь улыбался безумнее, а игра, которую он затеял, становилась всё опаснее.       – Локонте, прижми свою задницу...       – Куда? – тут же оборвал Микеле, ловко усаживаясь на стол и перекидывая ноги на сторону, где сидел редактор. – Так подойдёт? Или ты предпочитаешь более тесный контакт?       – Это месть? – прищурился Фло, прикидывая возможные варианты избавления своей души от столь настойчивого и надоедливого греха.       – Я всего лишь выполняю твою просьбу, - невинно отозвался Микеланджело, придвигаясь ближе.       – Которую даже не дослушал, - ядовито резюмировал Мот, отъезжая на кресле подальше. – Сядь на стул, ты же не пятилетняя девчонка, хотя ведёшь себя именно так.       – Па-а-а, - протянул итальянец, стараясь подражать голосу вышеупомянутой девочки. Хотя, честно говоря, звучало теперь так, словно заправский маньяк обдышался гелием: хрипит, пищит, голос, как у мультяшки, но обозвать этого человека пятилетней девочкой теперь бы точно не получилось. – Па-а-апа, купи мне пожалуйста моро-о-оженое.       Флоран откровенно обалдел: взрослый мужчина, водрузивший своё явно не пятилетнее и уж точно не девчоночье тело на его стол, размахивал в воздухе ногами, дул губы, словно в обиде, и хлопал ресницами, уподобляясь ангельскому существу, которое попросило вкусняшку. Мот прикусил губу, ещё раз окидывая взглядом картину перед собой, убеждая себя, что ему не мерещится. Последовавший за этим взрыв хохота даже выбил Локонте из образа, и он пару раз удивлённо моргнул, но потом быстро вернул на своё лицо плаксивое детское выражение и продолжил гнуть свою линию:       – Papà, per favore, - Мот дёрнулся, но ржать, как конь со стажем, не перестал. – Я же не прошу лошадку... – Микеле на секунду завис, а выражение его лица с преувеличенно грустного резко сменилось на гротескно весёлое. – ПАПОЧКА, КУПИ МНЕ ЕДИНОРОГА!       Редактор чуть ли не взвыл и, крутанувшись на стуле, отвернулся от «пятилетней девочки», сгибаясь пополам и пытаясь успокоиться. В груди сильно жгло от рваного дыхания, но стоявшая перед глазами картина Локонте в розовом платьице верхом на единороге рубила на корню желание перестать истерично смеяться.       Итальянец же за его спиной звучно прокашлялся и грубым даже для него голосом продолжил издеваться:       – Хотя знаешь, учитывая твой гомерический хохот с подвыванием, могу с уверенность сказать, что за единорога ты вполне сойдёшь. Вот только рог не там, где надо...       – ЛОКОНТЕ!       – Ты снова коверкаешь мою фамилию, папочка! – тоненько протянул Микеланджело, спрыгивая со стола и подходя к стулу, в котором пытался отдышаться Флоран. Итальянец медленно наклонился к самому уху француза и резко гаркнул: – Smettila! [8]       Мот сильно дёрнулся и подскочил со стула, оборачиваясь. Веселье как рукой сняло, а вот лёгкая дрожь по позвоночнику всё-таки предательски забегала. Редактор несколько раз глубоко вдохнул, не отрывая пристально взгляда от смеющихся карих глаз итальянца.       – Ты всё ещё думаешь, что я могу сойти за девочку пяти лет? – беззлобно оскалился Локонте, возвращаясь на своё место – на стол – и чуть склоняя голову вбок, с любопытством наблюдая за Флораном. – Или мне всё-таки остаться тридцатичетырёхлетним итальянским мужчиной, который доводит тебя до... – он окинул француза долгим взглядом, чуть дольше задерживаясь глазами на его паху и вновь возвращаясь к лицу, – состояния нестояния? Ops, un errore, [9] стоит у кого-то очень даже неплохо...       – Локонте... – прошипел Мот.       – УРА, ГОСПОДА, СВЕРШИЛОСЬ! – Микеланджело громко и гротескно зааплодировал, чуть кивая головой. – ОН СМОГ В ПРИСТУПЕ ЗЛОСТИ ВЫГОВОРИТЬ МОЮ ФАМИЛИЮ С ПРАВИЛЬНЫМ УДАРЕНИЕМ! – Флоран стиснул спинку кресла и подкатил его к столу, выставляя как препятствие между собой и итальянцем. – Здесь есть кто-то, кто увековечит этот день? Я требую официальный выходной имени Локонте! Буду пить по-чёрному и соблазнять невинных французов, - Микеле подался вперёд и клацнул зубами прямо перед носом Мота. – Одного так уже почти...       – Кофе... – раздалось как-то уж слишком отрешённо со стороны двери.       – Ой, Мелисса, mia cara, прости, - Мике обернулся и широко улыбнулся девушке, застывшей на пороге с двумя чашками кофе и выражением на лице из разряда «Я ничего не видела, но, если честно, это катастрофа». Большая такая. В масштабах апокалипсиса личного мирка в голове. Ну, если судить по едва заметно дёргающимся глазам, то апокалипсис достиг своего апогея. – Да не переживай так, я же шучу.       Флоран сдавленно булькнул, кидая на итальянца испепеляющий взгляд, и посмотрел на немного заторможенную помощницу.       – Мел, спасибо большое, - кивнул он, стулом толкая Локонте в колени, от души наслаждаясь раздавшимся шипением и не очень-то радуясь проскальзывающим в нём итальянским ругательствам. – Кто-то ещё ко мне приходил?       – Н-нет, - запнулась Марс, походкой Пиноккио, которого не смазывали лет двадцать, приближаясь к столу и опуская на него поднос с чашками, сливочником и сахарницей.       – А мсье Моран уже на месте? – как можно более непринуждённо спросил Фло, сильнее прижимая ноги итальянца к краю стола стулом.       – Он звонил, сказал, что задерживается, - коротко отрапортовала Мелисса, уже почти умоляюще глядя на редактора. – Могу я идти?       – Конечно, - кивнул тот.       Девушку как ветром сдуло.       – Deficiente, fa male! [10] – яростно выплюнул Микеланджело, отпинывая стул от себя и кубарем скатываясь со стола. – Вообще-то, это мне нужно причинять тебе боль.       – Очень в этом сомневаюсь, - медленно выговорил Мот, усаживаясь на свой стул и подтягивая к себе одну чашку.       Локонте витиевато выругался на итальянском, явно не стесняясь в выражениях, да с такой экспрессией, что Флоран, собиравшийся сделать первый глоток, резко отставил кружку, сжимая ладони в кулаки и тщательно пытаясь абстрагироваться от того, как его организм реагирует на такое влияние извне.       – Замолчи, пожалуйста, - едва-едва слышно выдохнул Мот, поднимая немного затуманенные глаза на Микеле, который стоял, нагнувшись, и растирал пульсирующие от боли колени ладонями.       – А то что? – съехидничал Микеланджело, тут же забираясь на стол и утягивая у редактора из-под носа кружку. – Выкинешь в окно?       – Сначала отверну голову, - мрачно пообещал Фло, протягивая руку за второй чашкой. – А потом выкину. Либо пойдёшь на удобрение пальмам.       Локонте обернулся, скептически окидывая взглядом растение в большой кадке, и как бы невзначай уточнил:       – Она же искусственная?       – В этом и суть, Микеланджело.       – В том, что меня переваривают все и вся, кроме твоей божественной персоны? – хмыкнул Локонте, отпивая немного. – Ну, тут уж простите, могу посоветовать только таблетки для улучшения пищеварения.       – Ты предлагаешь мне тебя съесть? – вкрадчиво спросил Флоран, уже всерьёз задумываясь о прелестях подобной перспективы.       – Можно и не целиком... – с известным намёком улыбнулся Микеланджело, выуживая из открытой коробки один эклер.       – Только мозг, хорошо, - примирительно согласился Мот, стараясь не смотреть на итальянца вообще. – Если он у тебя есть.       – А то как же, - невнятно пробурчал Локонте, откусывая выпечку.       – Сначала прожуй, а потом болтай, - раздражённо бросил редактор, делая первый глоток кофе. – А лучше вообще заткнись.       – У тебя есть альтернативный вариант занятия для моего рта? – хохотнул Микеланджело, пиная подлокотник стула француза.       – Ешь и не беси меня. Коль уж решил извиняться, сделай это по-человечески, а не в стремлении вернуться к тому, за что ты извиняешься.       – Ma come si fa impressionabili, - с видом великого мыслителя протянул Локонте, отправляя в рот остатки эклера и краем глаза наблюдая за сменой эмоций на лице Фло. – Proprio come una vergine. [11]       «Спокойно, Флоран. За убийство дают приличный срок. За избиение тоже. За изнасилование – тем более. Просто успокойся. Тише. Не стоит он того. И даже ради удовольствия не стоит», – мысленно пытался угомониться Мот, но предательская и никак не контролируемая мозгом реакция уже начала проявляться. Мужчина немного поёрзал на своём месте и, не поднимая глаз, сделал ещё глоток.       – Завтрак с червяками ещё в силе? – Микеланджело хмыкнул, утягивая из коробки второе лакомство. – А то у тебя на лице сейчас явно читается план геноцида в локальном масштабе.       – Сейчас ты у меня на пикник в реке отправишься, - процедил француз, наконец-то, поднимая глаза. – Именно в реке. Там тебе и червячки, и рыбные продукты, и, наверное, такие же счастливчики, как ты.       – Тоже завтракали? – Микеле одним большим укусом отправил добрую половину пирожного в рот, с удовольствием отмечая, как дёрнулся от этого действия кадык редактора. – Или до сих пор завтракают?       – Угу. Ими, - выдохнул Мот, отмечая, что расхотелось не то, что есть, – даже кофе теперь не так занимал его мысли, как то, что вновь начал вытворять итальянец.       – О! О, я знаю это выражение лица! – Микеле взмахнул остатками эклера, с садистским удовлетворением глядя на француза. – Ты сейчас наверняка думаешь о том, что хватит мне уже таскать к тебе всякие... – он задумался на мгновение, а на лице его расцвела поистине дьявольская ухмылка, – фаллосообразные съедобные вещи, да?       Флоран закашлялся, ошарашено глядя на Микеланджело, который как раз в этот момент подносил к губам новый эклер. Француз готов был поклясться, что прежде, чем надкусить, Локонте коснулся его кончиком языка, слизывая застывшую глазурь. Что-то внутри громко треснуло, ломаясь ко всем чертям, и Моту даже показалось, что мозг с восторженным улюлюканьем сбежал из головы в причинное место, которое сейчас доставляло дикий дискомфорт.       – Чувствуешь, да? – Микеле чуть прищурился, глядя на Флорана поверх чашки, из которой вновь немного отпил.       – Что?.. – потупился Мот.       – Что? – повторил итальянец. – А. Вот чёрт. Думал, что на итальянском. Scusami.       Француз едва не взвыл, ощущая, как противиться горячей волне вновь накатившего возбуждения становится всё сложнее: она буквально сжигала его, опаляла каждый нерв, обостряя чувствительно до немыслимого предела. Видеть, как Микеланджело, откровенно провоцируя его, облизывает губы, собирая в уголках шоколад; наблюдать, как он обхватывает губами эклер, словно хочет не откусить, а лишь облизать – всё это выбивало из головы любые мысли кроме той, что стол может стать отличным местом для добровольного изнасилования одной итальянской тушки.       – Зачем ты это делаешь? – прохрипел Мот, отводя взгляд и вцепляясь пальцами в кружку так, что казалось та сейчас пойдёт трещинами.       – Когда отдашь книгу на публикацию? – безмятежно поинтересовался Микеле, даже не обращая внимания на вопрос редактора.       – Когда её одобрит мсье Моран и цензоры, - автоматически ответил Флоран, вновь выбитый из колеи резким поворотом событий. – Господи, после этой книги сдам тебя...       – В утиль?       – В зоопарк! – рыкнул Мот.       – Ну, там хоть кормят, - снисходительно кивнул Локонте, задумчиво рассматривая собственные пальцы, испачканные подтаявшей глазурью.       – Ага, а ещё ходят и пальцем в таких вот обезьян тыкают, - возвестил Флоран, вновь поднимая взгляд на итальянца.       «Очень зря», – скептически прокомментировало подсознание. Мужчина, сидящий на столе, с таким упоением облизывал собственные пальцы, что Флорану резко захотелось. И он даже не особенно понял, чего именно: слиться с интерьером, став неодушевлённой мебелью, или всё-таки завалить наглого Локонте и подробно объяснить, как делать не следует. Фло дрожащей рукой потянулся к пуговице под воротником рубашки и расстегнул её, явственно ощущая, что дышать ему стало крайне проблематично. Микеле сглотнул, невольно прослеживая взглядом дорожку по телу француза от шеи к ключицам и ниже, к груди, кусочек которой теперь так удачно можно было разглядеть из-за расстёгнутой рубашки. Он даже на мгновение забыл, что всё ещё слизывает шоколад с кончиков пальцев, а Мот сверлит его тяжёлым взглядом.       – Что ты так смотришь? – Микеланджело со смачным чмоком вытащил пальцы изо рта, мазнув по ними губами. – E 'così interessante? [12]       Флоран втянул воздух сквозь плотно стиснутые зубы и резким толчком в бок отправил писателя в полёт со своего стола. Того, кажется, такое проявление агрессии не проняло, потому что он со всей своей итальянской непринуждённостью уселся обратно, заявляя:       – Ты не даёшь мне доесть! – и вытащил очередной эклер.       – Локонте, не испытывай моё терпение! – Флоран бросил на него свирепый взгляд.       – Именно этим я и продолжу заниматься, - фыркнул тот, чувствуя, что редактор вот-вот сорвётся.       «Ну, и на кой чёрт ты это делаешь?» – бессильно вопросило очнувшееся сознание. Микеле, проигнорировав столь неуверенный голос в собственной голове, безмятежно провёл языком по шоколадной глазури, глядя мысленно взвывшему Моту прямо в глаза. Француз придвинул кресло поближе к столу, не чувствуя ниже пояса ничего для себя хорошего, как и не замечая того, насколько близко он оказался рядом с бедром Локонте.       – Ты бы хоть ел прилично, - процедил редактор сквозь зубы.       Микеланджело, хмыкнув, отмахнулся и с набитым ртом выпалил:       – Scusami, что не поделился, но было оч-чень вкусно. Кстати, можешь присоединиться, тут ещё осталось.       Флоран поднял голову, желая высказаться по поводу непотребств, творимых Микеле, но слова застряли в горле, а француз моментально пожалел о том, что вообще захотел что-то говорить. Писатель сверлил его каким-то выжидающим взглядом и медленно слизывал шоколад с пальцев. Ещё одна пуговица сдалась под напором подрагивающей руки, а взгляд итальянца метнулся вниз, вновь жадно ловя это короткое движение.       «Мне показалось, или кто-то что-то говорил о сдержанности и обещал не реагировать на провокации?!» – возопило подсознание не своим голосом. И Флоран бы послушал, если бы не...       – Иногда стоит dimenticare le regole, [13] - Локонте подчёркнуто многозначительно вздёрнул бровь.       ...это стало последней каплей. Кресло с грохотом отъехало в сторону.       – Убить бы тебя, Микеланджело! – прошипел француз, сильно хватая его за волосы, заставляя оскалиться и чуть отклонить голову назад, и на мгновение припал губами к яремной впадине. В следующую секунду он, крепче сжав пальцами волосы Микеле, накрыл его губы жёстким поцелуем, сметающим любое сопротивление, имей оно место, резко стащил со стола и прижал к стене. Микеле от души приложился об неё затылком, зашипев от боли. В душе он ликовал; Флоран чувствовал на своих губах его улыбку и, мысленно прокляв всё на свете, резким движением прижался пахом к бёдрам Локонте, притесняя его к стене так, что было невозможно вырваться. Микеланджело сдавленно застонал, чем француз тут же воспользовался, углубляя поцелуй и встречая на него пылкий ответ. Одной рукой писатель начал настойчиво высвобождать рубашку из пояса Мота, попутно как бы невзначай задев возбуждённую плоть, другой потянулся к груди, касаясь ключиц, ведя пальцами по коже. Они застыли, наткнувшись на пока застёгнутые пуговицы, и начали с ними лихорадочно расправляться.       В голове Флорана более менее вменяемые клетки мозга вновь разделились на два лагеря: одни требовали, чтобы редактор немедленно прекратил этот апокалипсис, другие настойчиво увещевали не останавливаться. Первых было больше, но аргументы вторых, болезненно упирающиеся в ширинку, были весомее и требовали немедленного внимания. И желательно того же, которое Локонте оказывал поеданию эклеров.       Флоран распахнул глаза, прикусывая нижнюю губу Микеле и ловя пронзительный взгляд каре-золотых глаз. Мужчины на миг оторвались друг от друга, тяжело дыша. Локонте кончиком языка обвёл губы француза, легко поддаваясь обхватившему его безумию. Тот, чуть закатив глаза от запретного наслаждения, поймал его язык зубами. Микеле неожиданно хрипло рассмеялся и подался вперёд, ловя новый кусачий поцелуй. Флоран забрался пальцами под рубашку итальянца, царапая ногтями ему спину в отместку за очередное удавшееся соблазнение. Микеланджело, прильнув сильнее, потёрся пахом о стоящий член француза, ловя в поцелуй протяжный стон. Он сам еле сдержался: чувствовать телом неоспоримое доказательство возбуждения Мота было просто непередаваемо.       Но Микеле сам был возбуждён не меньше. Нарушивший своё собственное табу, напрочь сорвавшийся Мот заставлял тугой узел желания скручиваться где-то в низу живота, а адекватность – махать белым платком и уходить в уголок рыдать. Тараканы в голове стояли, скрестив лапки, и наблюдали за разворачивающимся действом со смесью скептицизма, любопытства и иронии. Микеле отстранённо заметил, что ещё ни разу его не целовали так искусно, как целовал Флоран, но мысль эта быстро затерялась под напором вдавившего его в стену француза. Микеланджело невольно застонал ему в губы, ощутив, что хочет поддаться этой звериной страсти: он не был против той боли, что прошибала его, когда Мот буквально впечатывал дрожащее тело в стену; он хотел ощущать эти жаркие поцелуи, быстро перерастающие в болезненную борьбу за власть; укусы, которые лишь распаляли...       Лоран Моран был уверен, что за свои годы повидал немало, однако сейчас ему очень захотелось громогласно потребовать святой воды и подорожника, дабы приложить к безвинно пострадавшим глазам. А ещё захотелось именно на дверь своего главного редактора навесить огромный гонг, в который бы посетители били со всего размаху, дабы не застать вот такой картины, что, кажется, выжглась на сетчатке глаз владельца издательства.       Открывающаяся после короткого предупреждающего стука дверь, кажется, принесла с собой освежающий ветерок, который заставил Мота быстрым движением оттолкнуться от Локонте и постараться придать лицу грозное выражение, а недвусмысленной сцене – второй смысл. Однако обмануть зоркий взгляд начальника (хотя, что уж, любой взгляд) было более чем проблематично: если лихорадочное состояние и можно было бы с огромной такой натяжищей списать на вскипевшую ссору, то полурасстёгнутая рубашка брюнета и припухшие губы обоих весьма красноречиво кричали о том, что участники боевых действий явно не дрались.       Лоран даже на секунду смутился, оглядывая двух тяжело дышащих мужчин долгим взглядом. Завозившийся Мот, старательно отворачивающийся от начальника, и его кривоватая походка выдавали его похуже фокусника и его ящика с двойным дном. Микеле же, с присущей ему нагловатой беспечностью, одёрнул одежду и с милой улыбкой, обогнув стол, уселся на своё место, исподлобья наблюдая за тем, как француз второй раз пытается застегнуть пуговицы на рубашке. Руки у него тряслись, а мысли явно путались из-за ещё не отступившего дурмана возбуждения, поэтому мелкие кругляшки не желали поддаваться и попадать в предназначенные им петли.       – Мсье Мот... – медленно начал немного отошедший от шока Лоран.       – Да? – преувеличенно бодро спросил Фло, резким движением усаживаясь на свой стул.       – Мне могло и показаться... – выдохнул директор, – но, думается мне, в договоре найма, который вы подписали при приёме на работу, был пункт о... – взгляд тёмных глаз метнулся к тёмному вихрастому затылку итальянца, – том, что на работе вы работаете, а не устраиваете свои...брачные игрища.       Микеланджело сдавленно хохотнул, тут же зажимая рот ладонью, и вперился взглядом в окно. Флорану захотелось медленно сползти на пол и растечься лужицей небытия, просачивающейся сквозь тлен и безысходность ситуации.       – Мсье Моран, это...       – Не то, что я подумал? – чуть резче, чем хотел, закончил Лоран. – Да как бы...тут и думать-то особо некуда. Только если о дальнейшем развитии событий, жертвах, испорченном имуществе и нервном припадке всех, кто бы это услышал или, упаси Боже, увидел. Кто-нибудь принесёт мне валерьянку?       – У меня тут где-то был валидол... – с какой-то непонятной интонацией предложил отчаянно краснеющий Мот.       – Вы таки решили меня добить, продолжив сие... – Моран скрестил руки на груди, сверля тяжёлым взглядом исподлобья главного редактора, – весьма странное действо?       – Мы же не порно снимаем, в самом деле, - тихо буркнул Локонте, краем глаза замечая, как вытянулось лицо Флорана в ответ на этот неуместный комментарий.       – Что? – взгляд тёмных глаз вновь метнулся к вихрастому затылку, внезапно сменившемуся лицом с ехидным выражением на нём.       – Я сказал, что мы не порно снимаем, чтобы на публику играть, - чётко проговорил Микеле, глядя прямо на директора издательства. – А вам ли не до лампочки, в каких мы отношениях?       – Локонте!       – Плюс два в твою карму, красавчик, за правильное произношение моей фамилии! – выпалил итальянец, звонко хлопнув в ладоши.       – Флоран, а это не тот самый подающий надежды писатель, с которым ты... – Моран задумчиво пожевал губами, подбирая более мягкое определение, – так активно работаешь?       Микеле безбожно расхохотался и снова отвернулся от цепкого взгляда начальника Фло, лишь пожав плечами на гневный выдох со стороны Мота.       – Да, мсье Моран, Микеланджело Локонте, - едко начал комментировать Флоран. – Надежды-то подаёт, вот только характер ни к чёрту, вечно опаздывает и любит творить всякую ерунду вроде той, что вы имели несчастье наблюдать.       – Рубашку застегни, - как «здрасьте» бросил Микеле, окидывая редактора пристальным взглядом.       Лоран Моран явственно ощутил прибавление седин в волосах. И, кажется, в бородке. Флоран же с отчаянием, с которым ребёнок не хочет идти с утра в школу, отпустил из организма около сотни нервных клеток, но пуговицы всё-таки быстро поправил.       – А привычки передаются воздушно-капельным путём? – директор, совладав с эмоциями и желанием, громко хлопнув дверью, вылететь в коридор и взвыть от шквала эмоций внутри, скептически изогнул бровь. – Это какой-то итальянский вирус?       – Да-а, воздушно-капельным, - иронично ухмыляясь, протянул Локонте, исподлобья косясь на вмиг побелевшего Мота. – Настолько воздушным и настолько капельным, что дождь в ветреный день – сухой и спокойный.       – Так, - руки Морана бессильно повисли вдоль тела. – Мсье Мот, я сейчас уезжаю на встречу со спонсорами. Меня не будет весь день, - короткий взгляд на часы, висящие на стене. – Я зашёл, вообще-то, сказать, что документы на премирование сотрудников лежат на моём столе. Будьте добры, ознакомьтесь.       – Хорошо, мсье Моран, - коротко отреагировал Фло, уже строя планы по убийству нагло ухмыляющегося итальянца.       – И... – Лоран выразительно уставился на растрёпанные волосы редактора, – творите непотребства дома. Я не потерплю подобного на рабочем месте. Будем считать, что я ничего не видел.       – А судя по выражению лица, явно хочется развидеть, - почти неслышно прошептал Микеланджело, поднимая взгляд прямо на Флорана и медленно проводя языком по пересохшим губам. Тот удивлённо расширил глаза, но через мгновение взглядом француза можно было плавить вольфрам: настолько Мот взбесился.       – Всего доброго, - коротко бросил Лоран и немного деревянной походкой вышел из кабинета, захлопывая за собой дверь.       В повисшей тишине слишком громко прозвучало раздавшееся из-за неё: «Есть в этом храме разврата глазные капли?!»       – Странный мужик, - фыркнул Локонте.       Флоран громко выдохнул, прикрыл глаза и медленно сосчитал до десяти про себя.       – Смирись, в нирвану тебе не выпасть, - ехидно прокомментировал эту попытку медитации Микеланджело.       – Господи, иди уже...домой, - рыкнул Мот, запнувшись и всё так же не открывая глаз.       – А как же?.. – Микеле двусмысленно поиграл бровями.       – Книга отправится к цензорам в конце недели, - подчёркнуто нейтрально ответил редактор.       – А ты ко мне домой в среду, - безапелляционно заявил итальянец, смешливо глядя на вновь вытянувшееся лицо француза. – Ну что? Хотел предложить попытку мирного сосуществования в одном помещении.       – Ты серьёзно? – Фло звучно ударился лбом об собственную ладонь. – После всего того, что между нами происходит в закрытых пространствах, ты предлагаешь нам вновь остаться наедине? Очень правильное решение.       – Слушай... – Микеле выставил руки перед собой, словно пытаясь так успокоить редактора. – Давай попробуем. Я...хочу тебя нарисовать.       Флоран поражённо уставился на Микеланджело. Рисовать?..       – Господи, Мот, ты сейчас родишь, - рассмеялся писатель. – И ладно, если гениальную мысль, а не ёжика...       – О, ну да, как я забыл, каждый вечер натурщиком подрабатываю, - тут же оскалился Флоран, откидываясь на спинку кресла. – И...как ты себе это представляешь?       – Приходишь, садишься в кресло, я тебя рисую, - пожал плечами Локонте. – Всё спокойно, все довольны, никто никого не убил, не трахнул, не довёл до самоубийства. Ну, или убийства, а то иногда в твоих глазах мелькает такой план моей ликвидации, что мне даже становится немного страшно.       – Идиот, - закатил глаза редактор, повергнутый таким предложением в глубокие сомнения.       – Это я уже слышал, - вздохнул Микеле. – Ну так?       Предложение было странным. И Флоран сомневался, стоит ли его воспринимать всерьёз, чего уж говорить о том, чтобы соглашаться на него. Микеланджело смотрел весело, но вполне серьёзно, поэтому стоило задуматься о том, чтобы...попробовать снова.       – Соображай быстрее, - фыркнул итальянец, закидывая сумку на плечо. – Не буду я тебя трогать, чувствительная ты тушка. Всё это...действительно вышло за рамки.       Мот изогнул бровь, уставившись на него, как на восьмое чудо света.       – У меня ощущение, что передо мной абсолютно другой человек сидит, - протянул он, не веря, что о рамках ему говорит именно Микеланджело, уже дважды заставивший Флорана переступить через них.       – Адрес ещё раз назвать? – вполне дружелюбно улыбнулся Микеле, игнорируя комментарий француза.       – А я уже согласился?       – А разве нет?       Два пристальных взгляда встретились. Флоран судорожно искал в светлых карих глазах подвох и какую-то двусмысленность, а Микеланджело ради интереса поддерживал эту дуэль.       – Ну? – нарушил молчание писатель.       – Во сколько? – почти что обречённо выдохнул Мот, вообще не понимая, зачем согласился.       – Часов в пять, - широко улыбнулся итальянец, поднимаясь со стула.       – Ага, как раз кто-то проснётся и позавтракает... – проворчал Фло, убирая рукопись в шкаф, стараясь не глядеть на её разрезанные листы.       – Ради тебя даже уберусь, - закатил глаза Локонте.       – Иди уже, - раздражённо бросил Мот. – А то передумаю.       – Тогда буду совращать тебя дальше, - цокнул Микеле и, не дожидаясь ответной реакции, выскользнул за дверь.       – Это можно считать угрозой?..       Флоран громко выдохнул, ощущая, как сковывающее всё тело напряжение отступило, а дышать стало намного легче. Воззвав к анализу и логике, мужчина получил грубый отказ в нормальном функционировании: видимо, в мозгу включилась защитная реакция, которая решила отрицать любое потрясение психики, закрывая доступ к осмысливанию ситуации. Редактор устало потёр пальцами виски, ощущая, что сердце вновь бьётся медленно и ровно, а не трепещет бешеной, заключённой в маленькую клетку пичугой. «Снова сорвался...» – пронеслось в голове, но Мот едва ли хотел обдумывать эту мысль.       Наверное, лучше забыть.

***

      – Господи, что я тут делаю... – тихо пробурчал Флоран, поднимаясь на этаж, где находилась квартира Локонте.       Мужчина вообще не понимал, какой сумасшедший чёрт дёрнул его согласиться на эту авантюру после всего, что произошло в баре и в издательстве. Несколько раз Мот выдохнул, отгоняя прилипчивые воспоминания, которые заставляли его тело покрываться мурашками и изгоняли способность связно думать не хуже заправского экзорциста, избавляющего тело от демона.       Флоран запутался. И запутался настолько, что не представлялось возможности самостоятельно выбраться из этой липкой паутины, по которой медленно ползал огромный паук по имени Микеланджело, то и дело атакующий собственную жертву. Мот не мог понять его: настолько ли итальянец уверен в себе, что намеренно провоцирует редактора на неприличные выходки, или же для него это не больше, чем увлекательная игра, которую Фло по глупости поддерживает?.. Он несколько раз проклял себя за то, что сорвался в издательстве, но отрицать уже очевидное становилось всё труднее: он хотел Микеланджело. И хоть пресловутая Секта в голове вопила не своим голосом и читала ему задушевные проповеди о его собственной свято чтимой ориентации закоренелого гетеросексуала, Флоран, наверное, просто устал отмахиваться от весьма красноречивого факта своего желания. Тело его, кажется, вообще начинало жить отдельной жизнью, стоило Микеле появиться в поле зрения француза и начать вытворять что-то в духе «я тебя не соблазняю, ты сам ведёшься на меня». В такие моменты разум, логика и совесть коллективно поднимали белые флаги и сваливали в самые тёмные уголки сознания, где, сбившись в кучку, материли Флорана, на чём свет стоит, злобно хихикали и иногда ехидно комментировали происходящее. Мот же готов был молить о помощи, лишь бы его с этим возбуждением и неумением его контролировать выдернули из загребущих итальянских рук, хорошенько встряхнули и громко напомнили о том, какой он ориентации и что сейчас делает, полностью опровергая этот громкий факт.       – Ну, и долго ты собирался медитировать тут? – Флоран подскочил, машинально отшатываясь от раскрывшейся двери, и поднял глаза на ехидно улыбающегося итальянца. – Я видел тебя в окно. Подумал, что пятнадцать минут подниматься до моей квартиры – это явный перебор, – Мот потупился, машинально скользя взглядом по Микеланджело. Тот хмыкнул: – Боишься, что изнасилую? Не бойся, сегодня я спокоен, как удав. Заходи.       Микеле посторонился, пропуская гостя, и захлопнул дверь. Мот недоверчиво покосился на действительно бесстрастное лицо Локонте, его расслабленную позу и...сам невольно успокоился, отгоняя от себя недавние мрачные мысли. Думать опять не хотелось.       – Да не бойся ты, - хмыкнул Микеланджело, пристально глядя на подвисшего гостя. – Я к тебе больше не прикоснусь.       «Пока сам не попросишь», – тут же промелькнуло в голове итальянца, и он плотно сжал губы, чтобы продолжение фразы не прозвучало вслух.       Флоран нахмурился, но промолчал, разрываясь между детским желанием обидеться и абсолютно взрослым – фыркнуть и показать, что ему всё равно.       – Напомни мне, - проговорил он, снимая ботинки и лёгкую куртку, – на кой чёрт ты это затеял?       – По-моему, хороший способ находиться в одном помещении без желания... – Микеле запнулся, понимая, насколько слово было неудачным, – убить друг друга или начать оскорблять.       Мот неопределённо кивнул, сделав вид, что не заметил заминки в словах Микеланджело. В конце концов, он никогда не позировал для художников, почему бы не попробовать сейчас? При таком раскладе вероятность того, что Локонте вновь начнёт изгаляться, сводилась к минимуму, поэтому Фло был почти уверен, что сможет держать себя в руках и не думать о событиях прошедших дней. Им ещё работать и работать вместе, поэтому нужно было учиться воспринимать друг друга адекватно, а не с примесью из сумасшедшего коктейля ненависти, восхищения, животного желания и какого-то совершенно необоснованного азарта. Ведь именно из-за него Флоран сейчас следовал по коридору за Микеле, который что-то говорил о его внешности и том, как будет его рисовать. Мот надеялся, что такой необычный опыт поможет ему справиться с собственными демонами, усмирит их пыл, и мужчина перестанет своими же руками рушить то, что так долго и тщательно выстраивал все годы своей жизни.       – Садись, - Микеле махнул рукой в сторону большого кресла, развёрнутого к окну. – У тебя потрясающий профиль, поэтому... Думаю, смотреться будет шикарно.       – И многих едва знакомых тебе людей ты так рисуешь? – поинтересовался Флоран, усаживаясь удобнее и обводя комнату беглым взглядом.       – Тебя бы я точно не отнёс к категории «едва знакомый», - тихо пробормотал Локонте, подтаскивая к себе мольберт и выкладывая на низкий заляпанный краской столик карандаши разной твёрдости.       – Что? – редактор обернулся и чуть приподнял брови.       – Ничего, - улыбнулся итальянец, отгоняя от себя образ полуобнажённого Мота, прижатого им к стене в туалете бара. – Смотри в окно и постарайся не двигаться. Сядь так, чтобы тебе было удобно.       Флоран немного поёрзал на своём месте, откинулся на спинку, опустил руки на подлокотники, на мгновение прикрывая глаза, дабы избавиться от прыгающих перед ними цветных точек. Вся ситуация держала мужчину в сильном эмоциональном напряжении, и он буквально силой заставил себя расслабиться, чтобы можно было спокойно вынести это испытание собственной воли.       «Я к тебе больше не прикоснусь», – эхом пронеслось в голове, и стало даже как-то действительно обидно. Даже не от того, что Микеле фактически отказался от признания всего того, что между ними творилось, а скорее от осознания, что Флоран ему не...нравится.       Мот чертыхнулся и распахнул глаза, уставившись на ясное небо за окном, подёрнутое тонким флёром едва заметных облаков, которые медленно плыли, поддаваясь лёгким порывам ветра. Мужчина почти расслабился, и даже не заметил, что Микеланджело, слегка улыбнувшись, взял в руки тонкий остро заточенный карандаш и начал делать набросок. Флоран с приятным удовлетворением ощутил, что терзающие его разум мысли о подоплёке происходящего между мужчинами немного отступили, оставляя после себя едва ощутимый осадок, выражающийся в абсолютно мимолётных наблюдениях Фло: француз запомнил, что в домашней растянутой футболке, свободных брюках, без платков и боевого раскраса на лице Микеле выглядит гораздо лучше, чем когда облачается в свой кричащий образ. Наверное, поэтому сейчас Мот воспринимал всё происходящее, как стандартную жизненную ситуацию, когда художник просит своего знакомого быть своей моделью. Флоран не был против. Хотя бы потому, что считал этот опыт – испытанием собственной воли и хорошим способом избавиться от наваждения, которое постоянно посещало его голову, когда он оказывался в одном помещении с Локонте. Словно что-то огромное билось и крушило внутри все затворы, сдерживающие француза в обычной жизни. Ведь, строго говоря, редактор никогда и не смотрел на мужчину так, как глядел на Микеланджело. И всё можно было бы разрубить, вырвать с корнем, если бы этот назойливый итальянец не выбивал каждый раз своими выходками почву из-под ног, заставляя сходить с ума и идти на поводу у приземлённых животных инстинктов. Флоран мог бы сказать, что не чувствует к Микеле ничего, кроме ненависти и одновременно с ней восхищения его безусловным талантом, но... Самому себе врать бессмысленно, хотя француз был бы рад обмануться. Всё между ними могло бы быть хорошо, если бы не постоянные шутки и провокации, которые посыпались ещё в первую их официальную встречу. Ведь если бы Локонте не начал подстёгивать редактора, тонко намекая на его латентность, ничего бы из событий прошлых дней не было: мужчины бы либо ненавидели друг друга, терпя выходки и отвратительный характер из-за необходимости работать вместе, либо стали бы неплохими приятелями без намёка на что-то большее. И видит Бог, Флоран был бы рад любому раскладу, но не тому, что сейчас лежал прямо перед ним. Он просто...не мог так легко сорваться и свалиться в ту бездну, в которую так старательно затягивал его Микеланджело: не мог, как бы сильно он не желал затащить этого итальянца в какой-нибудь укромный угол и трахнуть до искр под веками, до онемения во всём теле...       Мот был зажат в тисках, которые сам же и создал: он слишком зависел от общественного мнения, от происходящего в мире, от предрассудков... Он никогда не думал о себе. Отказываясь от мечты стать музыкантом, он думал только о том, что его родители будут гордиться им в будущем, если он сделает так, как они просят. Надежды оправдались, и мама с папой действительно пылали неимоверной гордостью за сына, который в свои годы занимал довольно высокий пост и мог не думать о том, как себя прокормить, но... Флоран каждый день, идя на работу, с какой-то непередаваемой тоской смотрел на собственную гостиную, больше напоминающую студию звукозаписи с её бесконечными листами текста, нотами, стойкой с гитарами, и понимал, что он живёт абсолютно неправильно. И Микеле это увидел. Он сказал об этом тогда, в баре, но Мот не захотел откровенничать: ему было стыдно признаться в том, что в угоду ожиданиям других людей он отпустил собственные желания, фактически растоптав их. Француз жалел. Жалел, но ничего поделать не мог, боясь разочаровать родителей, коллег, друзей... Он боялся, что его не поймут, оставят, осудят. Он зависел от окружающих и ненавидел себя за это.       – Фло, ты ещё здесь или бороздишь просторы бесконечного космоса? – Микеле, спустя почти полчаса неотрывного рисования, решил-таки разрядить слишком молчаливую атмосферу. – Вид у тебя такой, будто тебе только что открылись все тайны Вселенной.       – Знаешь... – Мот едва заметно улыбнулся, не ощущая ничего, что могло бы вновь выбить его из душевного равновесия, – Вселенной стоит поражаться уже хотя бы из-за того, что она действительно бесконечна. Почему бы не подумать о вечности?       – Твои мысли были явно далеки от этого, - проницательно хмыкнул Локонте, сменяя обычный карандаш на угольный. – У тебя же на лице всё написано.       – М-м, - задумчиво пожевал губами француз. – И о чём же я, по-твоему, думал?       – О себе, - как само собой разумеющееся произнёс Мике. – О том, что ты чувствуешь себя чужим там, где тебя принимают за своего. Тебе это не нравится, и это видно, но...что-то мешает тебе вырваться из этой круговой поруки и сделать так, как действительно хочется.       – Ты ещё и психолог? – с нотками иронии в голосе протянул Флоран.       – Да тут и не нужно быть великим психологом, чтобы видеть, что творится в душе у человека, - Микеланджело плавной линией положил тень возле ключицы француза, чуть растушёвывая её кончиком пальца. – У меня иногда ощущение, что ты душой наизнанку ходишь. Бывают такие люди, но редко.       – Это плохо? – Флоран чуть переместился, ощущая, как от бедра к колену словно впиваются тысячи маленьких иголочек. – Ш-ш-ш, ногу отсидел.       – Говорил же, сядь удобнее, - прокомментировал Микеле поползновения француза. – А душа... Знаешь, на мой взгляд, лучше прятать. Тебе же неприятно, что я в неё лезу, а не залезть я не могу. И даже не потому, что любопытно, хотя и неприлично, просто... Ну, ты как на ладони. Словно с огромным транспарантом ходишь, где в подробностях написана вся твоя жизнь.       – Как прозаично, - немного раздражённо буркнул Мот. – И да, мне не нравится, что ты начинаешь копаться во мне. Я тебе не кролик для экспериментов с препарированием.       – Даже в мыслях не было, - покачал головой итальянец, придирчиво оглядывая собственное творение и протягивая руку для нового штриха. – Тебя это пугает?       – Что? – потупился Фло, пытаясь соотнести вопрос с тем, о чём они говорили.       – То, что происходит, - мягко пояснил Микеле, старательно вырисовывая всё новые детали. Он боялся услышать ответ. Хотел, но боялся.       – А ты как думаешь?       – Тебе же не нравится, когда я лезу в душу, - возмутился Микеланджело, кидая почти обиженный взгляд поверх мольберта на замершего мужчину. – Ответь сам. А то я как ляпну, потом буду ходить с фингалом...       – Какой же ты неугомонный, Господи... – редактор на мгновение свёл лопатки, разминая затёкшие мышцы, и вновь расслабленно уставился на проплывающие по небу облака. – Пугает, конечно. Я запутался в себе, в поступках, в попытках объяснить логически то, что творится. Я был бы рад однажды проснуться и понять, что всё это было ночным кошмаром.       – Всё настолько плохо? – бесцветным голосом уточнил итальянец, неслышно откладывая карандаш и вытирая руки влажным полотенцем.       – Чёрт, Микеле... – Флоран поморщился. – Почему ты меня вообще об этом спрашиваешь? Сама ситуация в принципе ненормальная, понимаешь? Ни я, ни ты не должны подобного допускать, но... – выдох, – иногда я чувствую, что реальность распадается на мельчайшие частицы и медленно уплывает от меня. Я не могу себя контролировать, хотя в голове всё буквально не своим голосом орёт о том, что я делаю что-то отвратительное, а самому мне потом будет очень стыдно...       – А сам ты как считаешь? – Микеле стоял за мольбертом, хотя самому уже давно хотелось подлететь к французу и заткнуть его, забыв о своём заявлении не прикасаться к нему, лишь бы не слышать этих оправданий, режущих похуже затупленного ножа. – Если отбросить предрассудки и собственные уверения в том, что ты не гей.       – Это бессмысленный разговор, - дёрнулся Мот, поворачивая голову к писателю и буквально прожигая в нём дыру своим тяжёлым взглядом. – Я пришёл сюда не с целью разбираться в ошибках прошл...       – Ошибках?.. – поражённо выдохнул итальянец, перебивая мужчину на середине слова. – То есть...       – Не начинай, - оборвал его Флоран. – Ты закончил?       – Пара минут, - со сталью в голосе отозвался Микеланджело и с какой-то злостью схватил мягкий карандаш, вперивая взгляд в такой живой рисунок перед собой. Словно фотография, а не карандашный портрет.       Микеле разозлился. Сам не понимал, на что, но волна сжигающего всё внутри чувства теперь билась в горле, подбивая мужчину заорать не своим голосом и в подробностях объяснить, где, как и сколько раз Флоран не прав, говоря, что всё это – бессмысленно. Локонте, забыв о рисовании, сверлил взглядом тёмных глаз затылок Мота, который явно вновь ушёл в нирвану, размеренно дыша и медленно моргая, умудряясь при этом полностью игнорировать присутствие Микеланджело в этой комнате. Итальянец сглотнул и чуть внимательнее пригляделся к редактору: тёмные волосы немного вились и постоянно спадали на лицо, из-за чего Флорану приходилось их то и дело забирать назад, закладывая пряди за уши; тёмные глаза, которые, ловя свет, льющийся из окна, причудливо переливались, сменяя оттенок на более светлый; расслабленная шея и линия плеч; сильные руки, на которых едва заметно проступают вены; кисти с длинными пальцами, которые небрежно свисали с подлокотников кресла...       «Да что ж такое...» – Микеле чуть не взвыл вслух, ощущая, как в паху всё наливается тяжестью, а тело медленно, но верно выходит из-под контроля разума. Иначе как объяснить ту мягкую поступь, с которой Локонте начал подкрадываться к замершему и ничего пока не подозревающему Флорану?..       Микеланджело остановился ровно за креслом, стараясь дышать медленно и размеренно, а не срываться на короткие, едва ощутимые вдохи. То, что он хотел сейчас сделать, не укладывалось в сознании, но Мике решил идти до конца. Бешеный авантюрист внутри него возликовал и всеми конечностями поддержал идею. О мотивах сознание как всегда предпочитало молчать.       Микеле мягко опустил ладони на плечи тут же испуганно дёрнувшегося Флорана.       – Локонте, ты серьёзно? После моих слов о том, что всё это неправильно, ты продолжаешь меня домогаться? – возопил Мот, силясь подняться, но неожиданно окрепшая хватка на плечах удержала его на месте. – Микеле, не ты ли сказал, что не прикоснёшься ко мне больше?       – Ты же сам хочешь, - тихо рассмеялся итальянец, ероша своим дыханием волосы на затылке Фло.       – Нет! – грубо рыкнул тот, вновь подаваясь вперёд, но пальцы, больно впившиеся в плечи, заставили вернуться в прежнее положение.       – Почему ты постоянно пытаешься врать? – Микеланджело склонился к самому уху француза, понижая голос до хрипловатого шёпота. – Плевать, что ты обманываешь меня, хотя прекрасно знаешь, что выходит у тебя это хреново, но... Зачем лгать самому себе? – одна рука, ловко забравшись за ворот футболки, опустилась к груди, чувствуя, как тяжело бьётся сердце. – Разве это жизненно необходимо – уходить от реальности, не замечать того, что происходит, и пытаться забыть то, что уже произошло?       Флоран сглотнул тугой комок в горле. Он хотел ответить, оттолкнуть, ударить в конце концов, лишь бы доказать, что он прав во всём, и он не зависит от тех зашкаливающих эмоций, что появляются рядом с итальянцем. Мужчина с трудом дышал, ощущая, как тёплые пальцы мягко скользят по коже, поднимаются к соску и дразнящее обводят его.       – Лжец, - тихо рассмеялся Локонте, слыша судорожный выдох. – Пытаешься отвертеться, - пальцы продолжают играть с затвердевшим соском, чуть сжимая его и выкручивая, – пытаешься казаться невозмутимым, ведёшь себя так, словно ты в этом не участвуешь... – вторая рука поползла к поясу, а губы итальянца коснулись основания шеи Фло. – Как можно вообще вытворять такое, когда ты даже вырваться не в силах, стоит мне к тебе прикоснуться?.. – ладонь легла на пах и чуть сдавила начавший наливаться член.       Француз зажмурился, чувствуя, как в сознании разливаются стыд и презрение к самому себе за слабость, за то, что он действительно не в состоянии уйти, потому что тело словно пригвоздило к этому креслу, хотя хватка у Локонте уже не такая сильная. В голове болезненными воспоминаниями проскользнуло всё то, что Мот так старательно пытался забыть. Эти прикосновения... Губы, которые едва касались шеи, заставляя невольно склонять голову набок, подставляясь под эту незамысловатую ласку; пальцы, которые настойчиво оглаживали сосок, заставляя вжиматься в спинку кресла, словно сквозь дерево можно прижаться к стоящему позади него человеку; ладонь, дразняще двигающаяся по промежности – всё это действительно распаляло лишь дикую, необузданную страсть, глуша на корню уже ослабшие выкрики совести и трезвого рассудка о неправильности происходящего.       Флоран крепко вцепился в подлокотники, не удержав предательского стона, когда Локонте, словно в отместку, сильнее сжал ладонь на джинсах.       – Что ты делаешь со мной, Флоран Мот? – почти прорычал Микеланджело, в пару шагов обогнул кресло, бесцеремонно усаживаясь на бёдра Фло и обхватывая их коленями, и заглянул в его помутневшие от возбуждения глаза. – Какого чёрта я не могу сдержаться, когда ты рядом? Почему все запреты летят к чертям, стоит тебе посмотреть на меня чуть пристальнее, чем нужно? Cosa stai facendo? [14] – прошептал почти в губы.       Флоран снова ощутил, как внутри, срывая все запоры, вырывается на свободу бурный поток эмоций, желаний, ощущений. Мужчина уже не думал, грубо притягивая к себе итальянца за шею и увлекая того в бешеный поцелуй. В голове окончательно перемкнуло, сдаваясь на милость физическому влечению, а ощущение того, как крепко прижимается к нему Микеле, как яростно отвечает на поцелуй, переплетая языки и ощутимо кусая губы, полностью выбило все мысли, кроме одной: «Хочу. Сейчас. Немедленно».       Микеле мысленно возликовал: француз снова сдался, снова не смог оттолкнуть, а все его уверения в неправильности таких отношений между двумя мужчинами разбились, стоило Флорану скользнуть пальцами под футболку Микеланджело и требовательно потянуть её вверх. Итальянец на секунду оторвался от горячих губ, даже не открывая глаз и позволяя сдёрнуть с себя ненужную сейчас часть гардероба, и потянулся обратно, тут же втягивая редактора в глубокий поцелуй, больше походящий на борьбу за доминирование: они кусались, сталкивались кромками зубов, что-то неразборчиво стонали и едва успевали вдыхать воздух в короткие промежутки, когда губы отрывались друг от друга.       Микеле повторил манёвр Флорана, и скоро его футболка присоединилась к футболке итальянца, валяющейся где-то за спинкой кресла. Локонте разорвал поцелуй, тут же опускаясь к шее и прикусывая кожу. Тело француза прошило резкой дрожью, которая от затылка пронеслась по позвоночнику и осела очередным горячим болезненным комком дикого возбуждения в низу живота. Член неприятно ныл, упираясь в жёсткую ткань джинсов, и Микеланджело, скользнув рукой по обнажённому торсу к кромке брюк, тут же расстегнул пуговицу и ширинку, ловя в новый поцелуй вздох облегчения. Мужчина готов был поклясться, что сейчас его оторвёт от его занятия только внезапно начавшаяся война, не иначе. Губы уже горели от поцелуев и укусов, а руки, обретя собственную волю, скользили по телу, ощущая волны дрожи, пробегающие по нему, стоило кончикам пальцев зацепить соски или пробежаться по ключицам.       Локонте чуть ли не заурчал от удовольствия, ощущая ладонь Флорана на собственном паху. Движения были неуверенные, но явно преисполненные искреннего желания доставить итальянцу как можно больше удовольствия. Микеланджело прекратил терзать сильно припухшие губы француза, ощущая, как кожа вокруг собственных начинает покалывать от щетины Фло, и прижался лбом ко лбу Мота, прикрывая глаза и чуть подаваясь навстречу ласкающей руке. Флоран не спешил касаться мужчины напрямую: он лишь настойчиво оглаживал его напряжённую плоть сквозь одежду, наслаждаясь тихими постанываниями Микеле, ощущением тяжести его тела на собственных бёдрах и гладкой кожи под пальцами второй руки, которая легла на поясницу итальянца.       – Facciamo, [15] - прохрипел Локонте, стискивая пальцами плечи Фло и резко откидывая голову назад, раскрываясь перед мужчиной.       Мот подавился собственным стоном: настолько интонация была возбуждающей, что реагировать на неё спокойно не представлялось возможным. Француз выдохнул, перемещая одну руку выше по спине Микеле, заставляя того прогнуться, и прильнул губами к тёмному соску, с абсолютно извращённым удовольствием слыша протяжный низкий стон, в котором проскользнуло что-то итальянское, но Моту было не до этого. Вторая его рука неуверенно скользнула за пояс свободных домашних брюк Микеланджело, и пальцы аккуратно коснулись горячей головки, тут же размазывая выступившую на ней каплю. Это было необычно, но заводило так, что перед глазами потемнело.       Микеле вновь застонал, впутывая одну руку в волосы Флорана, притягивая его невозможно близко, и одновременно чуть приподнимая бёдра навстречу неловким касаниям к собственной плоти. Мот сдавленно хмыкнул и прикусил сосок, из-за чего итальянец зашипел, но хватки не ослабил. Редактор выдохнул на влажную кожу и цепочкой поцелуев добрался до напряжённой шеи, одновременно с этим увереннее обхватывая налившийся член, с силой проводя по нему от головки к основанию. Микеланджело от этого действия взвыл не своим голосом, а ощутимый укус на ключице добавил этому наслаждению какого-то налёта отдалённой боли, обостряющей ощущения до предела. Микеле извивался и выгибался, когда Флоран разными касаниями изучал его реакцию и находил самые чувствительные места: писатель вцепился в волосы на затылке француза мёртвой хваткой и ритмично подавался бёдрами навстречу руке, которая теперь двигалась с уверенностью и необъяснимой силой, из-за чего по коже Локонте методично пробегали толпы мурашек, словно через все нервы пускали разряды электрического тока.       – Чёрт... – просипел он, когда Мот мягко обвёл головку большим пальцем и чуть надавил на неё, сдвигая крайнюю плоть. – Только попробуй сказать, что ты не хочешь э-этого... – слово потерялось в новом стоне, стоило Флорану опуститься пальцами к уздечке, одновременно поднимаясь губами к уху, прихватывая зубами мочку.       Сам же француз едва мог думать: все его желания сконцентрировались сейчас на таком гибком теле, столь доверчиво извивающемся в его руках и стонущем так, что уши закладывало, а возбуждение только усиливалось. Ему нравилась гладкая кожа под собственными пальцами; нравилось ощущать, как бешено стучит в венах Микеле кровь; нравилось чувствовать, что на головке то и дело появляется капля, подтверждающая, что итальянцу действительно хорошо.       Где-то на задворках сознания что-то ещё продолжало кричать о неадекватности француза, но голос быстро заткнулся, стоило Локонте вновь припасть губами ко рту Флорана и втянуть того в острый поцелуй, ощущения от которого локальным пожаром прошлись по всему телу, заставив пальцы на ногах судорожно поджаться от накатившего удовольствия. Микеланджело, сконцентрировавшийся на собственных ощущениях, даже забыл на время, что Мот тоже возбуждён. Итальянец требовательнее начал двигать бёдрами, одной рукой обвивая шею француза, а второй вцепляясь в его руку – ту, что теперь так смело оглаживала его член.       – Un po 'più, [16] - почти проскулил мужчина, распахивая глаза, но едва ли видя что-то перед собой.       – Я же просил не говорить на итальянском, - рыкнул Мот, резким движением перемещая ладонь на затылок Локонте и притягивая его к своим губам. – Ты никогда не научишься слушать.       Два полностью обезумевших взгляда встретились: один – почти чёрный от накатившей страсти и болезненного возбуждения, второй – с золотыми крапинками вокруг невозможно расширенных зрачков. Каждый видел в глазах другого своё отражение и не узнавал себя, но и это залегло на дне сознания, стоило губам соприкоснуться, а второй руке Флорана начать двигаться в рваном ритме, за которым Микеланджело даже не успевал уследить, подаваясь вперёд так же беспорядочно и отчаянно.       Микеле простонал в поцелуй, прикусывая верхнюю губу Мота и жмурясь, когда почувствовал, что всё возбуждение, скопившееся в теле, сконцентрировалось в члене и взорвалось так, что в глазах потемнело, и итальянец обессилено привалился лбом к плечу тяжело дышащего Флорана. Микеланджело замер, чуть постанывая от послеоргазменной слабости. Он почувствовал, что француз отвёл запачканную руку в сторону, а второй потянулся за оставленным Мике на спинке кресла влажным полотенцем.       – Слезешь? – хриплым надрывным голосом спросил Фло, откидывая окончательно испорченную вещь в сторону.       – Нет, - Микеле поднялся с плеча француза.       Тот вздрогнул: зрачки у Локонте сузились, из-за чего теперь радужка казалась полностью золотой, а плещущиеся на дне глаз удовлетворение вперемешку с благодарностью просто сводили с ума.       Флоран не успел сориентироваться, как Микеле с коротким рыком опустил голову и впился в шею именно в том месте, где совсем недавно багровел поставленный им же засос. Мот со сдавленным стоном откинул голову, позволяя настырному итальянцу делать с ним всё, что ему заблагорассудится, раз уж соображалось обоим с ощутимым трудом. Микеланджело, воспользовавшись таким немым дозволением, с силой провёл ладонями по бокам, немного сползая ниже и начиная покрывать короткими отрывистыми поцелуями ключицы француза, спускаясь ниже - к твёрдым соскам, от прикосновений к которым Флоран ощутимо изгибался и низко шипел, зарываясь пальцами в мягкие волосы Микеле. Тот же, забываясь в диком желании доставить мужчине удовольствие, то прикусывал сосок, обводя его после языком, то дразнил губами, выдыхая тёплый воздух на влажную кожу, из-за чего Мот сильно вздрагивал, крепче стискивая волосы на затылке Мике.       Итальянец упёрся ногами в пол, сгибаясь над Фло и вновь целуя его. Руки уверенным жестом подцепили джинсы за шлёвки и потянули их вниз. Флоран приподнялся, помогая стянуть с себя брюки и мягко оглаживая ладонями руки Локонте, которыми он вновь упёрся в подлокотники.       В голове у Микеланджело был план абсолютно развратных действий, но его не останавливал даже тот факт, что он никогда подобного не делал. Азарт, руководящий сейчас сознанием, доверительно сообщал, что при должном внимании и старании всё получится. Микеле оторвался от губ француза и, глядя ему прямо в глаза, съехал по его телу вниз, становясь на колени между широко разведённых ног.       – Что ты... – глаза у Флорана расширились, когда тот заметил шальную полуулыбку на лице итальянца и мелькнувший между губ кончик языка. – Сумасшедший...       – Tranquillo! [17] – шикнул Локонте и потянулся руками к белью Мота, подцепляя кромку и медленно стягивая его вниз.       Микеланджело прикусил губу, глядя на возбуждение Мота, и протянул руку, оглаживая член по всей длине, упиваясь сорвавшимся с губ француза рыком. Где-то глубоко в сознании Локонте был смущён не хуже девушки в её первый раз, но эти стоны, эти подрагивающие пальцы, опустившиеся на затылок, этот мужчина, который так яростно доказывал всем свою «нормальную» ориентацию, но так легко возбуждался от близости другого мужчины, – всё сводило с ума, заставляя забыть о смущении, склониться ближе и прикоснуться кончиком языка к выступающей вене.       – Мике... – мягко и почти неслышно, но этого было достаточно.       Итальянец обхватил пальцами основание члена и склонился, проводя по коже языком и тут же дёргая головой от ощущения того, как сильно Флоран сдавливает его волосы пальцами. Хватка ослабла, и Микеланджело опустился ниже, принимая в рот головку, тут же ощущая на языке странный привкус, вопреки логике не вызывающий должного отвращения: он был густой и терпкий, не похожий ни на что из того, что когда-либо пробовал Локонте, но... Губами он обхватил ствол плотнее, сжимая и надавливая, слепо ища особо чувствительные места, на прикосновения к которым Флоран глухо стонал и чуть вскидывал бёдра навстречу.       Языком Микеле провёл по уздечке, сильнее обхватывая пальцами основание и двигая ладонью в такт тому, как язык оглаживал ставшую влажной головку. Мот яростно зашипел, из последних сил сдерживая опрометчивое желание толкнуться глубже, схватив Микеланджело за волосы, и грубо вколачиваться в его рот, пока немыслимое возбуждение не отпустит сведённое судорогой тело.       Микеланджело, буквально чувствуя это нетерпение, взял чуть глубже, с силой провёл языком по стволу и резко поднялся, отстраняясь с громким причмокиванием, тут же вновь обхватывая только головку, сдвигая языком крайнюю плоть, с наслаждением слушая, как Флоран буквально задыхается от удовольствия, хрипло повторяя его имя.       Микеле действовал неосознанно, он запоминал, какие его движения вызвали у Мота особенно яркий отклик, и старался повторять их, усиливая ощущения надавливанием и поглаживаниями. Он вновь отстранился, провёл ладонью вверх и обратно вниз, медленно оттягивая крайнюю плоть и вновь беря член в рот, проводя всей поверхностью языка по оголённой головке.       – Твою ма-а-ать, - просипел Флоран, поперхнувшись собственным стоном и толкнувшись навстречу так, что Микеланджело, откровенно не ожидавший такого вероломства, с протестующим мычанием отстранился, в отместку проводя кромкой зубов по раскрасневшейся от прилившей крови коже.       Сделав пару коротких вдохов, Микеле вновь склонился над членом, дразнящее провёл языком по уздечке, обвёл им головку и опустился, начиная ритмично двигать головой, беря настолько глубоко, насколько позволял пресловутый рвотный рефлекс, из-за которого горло невольно сжималось. Флоран метался под ним, одной рукой крепко сжимая подлокотник, а второй подталкивая его голову, задавая нужный темп и иногда тормозя движения. Микеланджело сам потерялся в этих ощущениях: ему определённо нравилась такая реакция француза, она заводила не хуже обычных прикосновений, но мужчине было странно из-за отсутствия вполне логичного отвращения. Ведь...то, что они делали, было в известной степени против даже природы, чего говорить о человечестве, нормах морали и...       – М-м-м, - мысли вылетели из головы, не желая додумываться, когда Флоран, сильнее надавив на затылок Локонте, заставил его взять чуть глубже и тут же содрогнулся от того, как корень языка рефлекторно приподнялся, давя позыв.       Микеле ускорился, плотнее прижимаясь языком к гладкой коже и помогая себе рукой, сильно сжимая основание и прослеживая влажной ладонью путь вслед за двигающимися на члене губами. Локонте обвил свободной рукой Флорана за пояс, фактически вжимаясь в него и отпуская его бёдра, которые теперь лихорадочно двигались навстречу ласкающему рту, силясь приблизить такой долгожданный оргазм.       Мот вообще отказывался понимать происходящее. Эти губы, этот язык, поначалу такие неуверенные и почти робкие, но от этого не менее настойчивые в желании сделать приятно, что получалось весьма и весьма неплохо... Мужчина жмурился, а потом распахивал глаза, опуская взгляд вниз, не в силах побороть желание наблюдать за таким поистине порочным, но безумно возбуждающим действием. Он готов был кончить только от одного вида того, как мягкие тонкие губы настойчиво обхватывают его плоть; как язык скользит по сильно проступающим венам; как рука оттягивает крайнюю плоть, большой палец тут же обводит головку, а язык вновь припадает к члену, слизывая смазку; он невольно любовался золотящимися глазами за опущенными ресницами, которые придавали итальянцу какой-то совершенно безумный вид. У Флорана плыло перед глазами, и он не отдавал себе отчёта, когда требовательно надавливал ладонью на затылок итальянца, заставляя опускаться ниже, брать глубже; не понимал, что делал, когда бёдра лихорадочно вскидывались в ответ на становящиеся всё более откровенными ласки; мужчина потерялся в ощущениях, в этих прикосновениях, он хотел только одного – кончить. Каким-то десятым чувством он осознавал, что это будет самый яркий и мощный оргазм в его жизни: и от того, что довёл его до этого оргазма мужчина, и от того, как именно он это сделал.       Мот был уверен, что у Микеле это первый опыт, и это была единственная мысль, сдерживающая его звериную похоть, которая буквально требовала вцепиться в волосы итальянца и иметь его грубо, не опускаясь до осознания того, что тому может быть неприятно или больно. Флоран стонал без стеснения, иногда срываясь на низкое рычание, переходящее в сиплое шипение, когда язык проходился по особенно чувствительному месту под головкой.       Когда Микеланджело освободил его, позволяя двигаться навстречу, Мот руководствовался лишь одним: если его сейчас не отпустит, он рискует взорваться от перевозбуждения. И в этот момент ему было действительно плевать на то, что минет ему делает мужчина, что он снова поддался, а вся его гетеросексуальная ориентация стремительно летит в Тартарары. Было только возбуждение, горячий рот и влажный язык, ласкающий увереннее и сильнее.       В последний раз вскидывая бёдра, Флоран буквально ощутил, что падает в бездну, а потом резко взлетает, на несколько секунд переставая видеть из-за ослепительной вспышки, мелькнувшей перед глазами. Всё тело скрутило в крепкий жгут, а после резко развязало, заставляя буквально обмякнуть в кресле.       Микеле дёрнулся, ощущая, как по языку стекает вязкая тёплая сперма, но не отпрянул, как-то даже робко проглатывая жидкость и слизывая её с раскрасневшейся головки. В сознании понемногу светлело, и Локонте, отстранившись, поднялся на ноги, едва ощутимо пошатываясь. Тут же сильные руки обхватили его за бёдра и притянули на колени к Флорану. Итальянец изумлённо уставился на по-прежнему не отошедшего от послеоргазменной истомы редактора, который резко потянул его на себя, даря новый сумасшедший поцелуй, полный благодарности.       – Чёрт... – голос у Мота был хриплым и немного дрожал. – Даже не хочу выяснять, откуда у тебя такие познания.       – Всё ещё будешь отрицать, что ты меня хочешь? – хмыкнул Локонте, возвращаясь к тому, с чего всё началось.       – Господи, Микеле... – Флоран потупил взгляд, машинально водя одной рукой по бедру итальянца. – Если бы ты только знал, какая анархия сейчас в моей голове. Физическое и психологическое влечение – разные вещи.       – Опять пытаешься увернуться от прямого ответа, - прохладно бросил писатель, наблюдая за движением ладони по своей ноге. – Ты меня хочешь, и то, что сейчас произошло, – лишнее тому подтверждение.       – То, что сейчас произошло, – желание моего тела, а не меня самого.       Локонте на секунду замер, осмысливая услышанное, а после – резко поднялся, одёргивая брюки, и отошёл к окну, давя в себе порыв разораться громким матом. Итальянским. Назло.       – Хочешь сказать, что тебе не понравилось? – сквозь крепко стиснутые зубы процедил итальянец, немного успокоившись и прислушиваясь к возне за своей спиной.       – Микеле, - как можно мягче откликнулся Флоран, закончив приводить себя в относительный порядок. – Я запутался. Запутался настолько, что мне было бы проще всё это забыть, чем разбираться в том, с чего всё это началось и как грозит закончиться. Может, я и усложняю всё до неприличного, но я не могу в один раз полностью сломить себя самого. Я...никогда этого не сделаю.       – И ты говоришь мне это после того, как видел меня на коленях с твоим членом во рту? – истерично и зло хмыкнул Локонте, бросая на мужчину тяжёлый взгляд через плечо. – Говоришь после того, как сам залез в мои брюки и...       – Да, чёрт возьми! – взорвался Мот. – Да, я говорю тебе это после произошедшего, и говорил каждый раз в надежде, что этого не повторится, но по какой-то не зависящей от меня причине всё это замкнулось в круг, из которого ни я, ни ты не можем выбежать! Да, я говорю тебе это сейчас с той же самой надеждой на то, что такого больше не произойдёт!       Повисла тишина, разбиваемая только тяжёлым дыханием обозлившегося Флорана и прерывистым – обескураженного Микеле.       – Ты...       – Микеланджело, давай ты включишь режим адекватного взрослого человека, - Мот устало покачал головой, сам не до конца понимая, зачем он вообще всё это говорит. – Я – убеждённый гетеросексуал. Я никогда не видел в себе...склонности обращать внимание на мужчин, более того, я уж точно никогда не хотел мужчину в том смысле, в каком хочу...тебя, - глаза у Локонте сузились. – Не смотри так. Я признаю своё влечение к тебе, но в голове... Я не принимаю этого. И не хочу, чтобы это зашло дальше, чем уже есть.       – Режим адекватного взрослого человека? – мрачно усмехнулся Микеле, поворачиваясь к Флорану и начиная медленно идти в его сторону. – А для тебя – адекватного взрослого человека – абсолютно нормален тот факт, что тебя почти трахнул мужчина? – яда в голосе столько, что Мот невольно поёжился, из последних сил оставаясь на месте, а не начиная пятиться. – Для тебя – рассудительного и мудрого – в пределах нормы то, что вообще в принципе происходит? Для тебя нормально искать глупые отговорки? – итальянец, оказавшийся в шаге от редактора, крепко стиснул кулаки. – Лучше бы ты использовал отмазки из чисто женского арсенала, чем пытался объяснить собственный диссонанс чувств и разума.       – Чувств? – француз уставился на мужчину, как на умалишённого. – О каких чувствах идёт речь, Микеланджело? Я знаю тебя от силы месяц, и, как ты выразился, ты меня чуть не трахнул, но... Чувства? – Флоран нервно хмыкнул. – Ей-богу, давай не будем превращать и без того запутанную ситуацию в типичную романтическую Санта-Барбару.       – Знаешь что... – гневно прошипел Микеле, подходя почти вплотную, из-за чего Мот беспрепятственно мог видеть, как вновь загораются в его глазах золотые крапинки. – Меня уже задолбала эта твоя зона комфорта, которую ты даже под угрозой расстрела не покинешь. Ограничил свой мирок какими-то нелепыми предрассудками и мнением абсолютно посторонних людей и радуешься! – Локонте всплеснул руками, повысив голос. – На кой чёрт, объясни мне?       – Я не обязан тебе что-либо объяснять, - холодно отозвался Флоран, всё-таки отступая на шаг назад.       – О, действительно! – вспыхнул Мике. – Я всего лишь сделал тебе минет!       – Это была сугубо твоя инициатива.       – Что-то ты не особо сопротивлялся, - угрожающе прорычал Микеланджело. – И даже поддержал, не я первый...       – Замолчи, - оборвал его француз, поражаясь собственной холодности. В голове царил хаос.       Микеле замер, сверля злым взглядом Флорана. В голове предательским строем проносились картинки только что произошедшего и запоздалый стыд вперемешку с каким-то омерзением захлестнули душу итальянца мощной волной. Привкус, оставшийся во рту, ситуации не улучшал, заставляя желудок скручиваться, отправляя комок тошноты к горлу. Микеланджело тяжело сглотнул и, не сказав ни слова, вышел из комнаты, через мгновение захлопывая за собой дверь в ванную.       Он склонился над раковиной, открывая холодную воду. Микеле тупо смотрел, как струи воды стекают в трубу. Тошнота внезапно прошла. Омерзение тоже. Остался лишь неприятный осадок, который вызвали слова Флорана. Микеланджело решительно не понимал, почему француз себя так ведёт: почему, стоит им соприкоснуться, как он срывается, забывая о предрассудках и предубеждениях, но после того, как запал проходит, Мот ведёт себя так (или пытается), словно вообще ничего не было, а он просто мимо проходил и не гей вовсе?       Микеле дёрнулся. Само слово уже вызывало отвращение: с того самого момента, как Локонте всё-таки осознал, что над собственными пристрастиями особо не задумывался, его начала раздражать подобная градация людей по половому влечению. В чём смысл, собственно? В конце концов, «нормальные» пары никогда не исчезнут, поэтому человечеству не грозит вымирание, так почему, если человека тянет к представителю своего же пола, он должен считать это ненормальным, встречая лишь неприятие со стороны общества?.. Почему у людей со временем появилась нехорошая привычка, идя на поводу у которой, все начинают лезть в личную жизнь друг друга, стараясь вытащить из тёмного шкафа как можно больше обличающих подробностей?       Мике сдавленно фыркнул и поднял глаза на собственное отражение в зеркале: взгляд затравленный, словно его только что оттолкнула любовь всей его жизнь, бледные щёки, слишком выступающие из-за этого скулы, немного опухшие губы, приобретшие красноватый оттенок, и кожа вокруг них, на которой проступали едва заметные крапинки раздражения.       – Ну и вид... – сипло прокомментировал мужчина и, согнувшись над раковиной, плеснул себе в лицо холодной воды.       Ярость, связанная с произошедшим, немного отступила, отдавая бразды правления над разумом холодному рассудку, который тут же заявил, что Локонте – идиот. Пытаться выстроить нормальные взаимоотношения с французом, пообещать себе, что не станешь трогать его, и буквально тут же сорваться – верх логичности и определённо путь к успеху. Да, Микеле злился на то, как абсурдно Флоран пытается его оттолкнуть, не желая разбираться в постоянно происходящем между ними, но... Сам-то итальянец был определённо не лучше. Злиться нужно было на себя за то, что фактически безобидная шутка довела до...такого.       – Гей, не гей... – буркнул Локонте, выключая воду и промокая лицо полотенцем. – Какая к чёрту разница, кого лю...бить...       Полотенце шлёпнулось в раковину, когда Микеланджело пустым взглядом уставился прямо перед собой. «О каких чувствах идёт речь, Микеланджело?» – эхом прозвучал в его голове голос Мота. Микеле, издеваясь и приставая к редактору, совершенно не думал о том, что повлечёт это не столько физическое влечение, сколько эмоциональное с перспективой перехода в более серьёзное чувство, к которому итальянец, честно говоря, не был готов. Он даже не знал, что испытывает Флоран, не пытался узнать. Разумеется, добрая часть мыслей француза отражалась в его глазах, но было что-то такое, до чего Микеланджело с его природной надоедливостью пока не мог добраться. Как и не мог найти в себе отклик на этот вопрос.       – Чёрт, - ругнулся мужчина, пулей вылетая из ванной. – Фло?       Тишина.       Микеле грустно улыбнулся и сразу прошёл в прихожую. Одежды Мота, как и его самого, не было.

***

      Флоран буквально вылетел из подъезда Микеланджело, чуть ли не бегом пересекая улицу в слепом желании скрыться от мира в собственной машине. Уйти. Убежать. Как можно дальше оказаться от того, кто порождает жгучее желание, буквально сжигающее душу и лишающее рассудка. Мужчина не хотел, не мог, не должен был идти на поводу у этих ощущений, которые дарил ему Микеле; он должен был сопротивляться, отталкивать, говорить своё твёрдое «нет». Должен был!       Мот медленно начинал ненавидеть себя за такие моменты слабости: он хотел вырваться из этого колеса, по которому бежал, как ошалевший грызун, в беспочвенном желании просто бежать. Без цели, без чего-то хоть сколько-то весомого и оправдывающего этот бег на последнем издыхании. В лихорадочно метущемся сознании не было ни одной мысли, которая бы достойно оправдала все поступки, которые Флоран совершал под воздействием просто дикого возбуждения.       Хлопнула дверца машины, мерно загудел мотор.       Конечно, мужчина мог списать инцидент в клубе на алкогольное опьянение, которое достигало той отметки, перевалив за которую человек уже вообще не отдавал себе отчёта в том, что делает и говорит. Да, это было идеальным алиби по мнению Флорана, но почему-то легче от этого на душе ни капли не становилось: ведь алкоголь выветрился из головы ещё после первого поцелуя, стало быть... Он мог оттолкнуть. Он мог дать отпор, наорать, уйти. МОГ!       Руки крепче стиснули руль, а нога чуть сильнее вдавила педаль газа в пол.       А если мог, то почему не сделал? Хотел. От осознания этого становилось только хуже: казалось, что сердце, заведённое в неистовом ритме бессмысленной чечётки, пробьёт рёбра и выскочит прямо на ладони к своему хозяину, обнажаясь перед ним и обнажая ему его собственный внутренний мир. Душа металась под загнанной мышцей: она душила её своим биением, не давала расправиться, перестать сжиматься тугим комком, который приносил столько боли, сомнений, терзаний. Казалось, ещё несколько минут в таких судорогах, и душа разорвётся на тысячи острых кусков, которые прорежут кожу и навсегда оставят Флорана с кровоточащей пустотой в груди, в которой даже сердце замрёт, обрастая непробиваемым жёстким панцирем.       Непрошенные слёзы бессильной злости на самого себя застлали глаза полупрозрачной пеленой. Мужчина прикрыл их, смаргивая влагу, и вновь пустым взглядом уставился на дорогу, серым полотном убегающую под колёса автомобиля.       Мысли, занимавшие голову, не радовали от слова совсем. Флоран не хотел принимать то, что с ним происходило. До последнего надеяться, что всё это – кошмарный сон, казалось более привлекательным, нежели увериться в том, что устоявшееся мировоззрение разлетелось мелкой пылью и осело к ногам мужчины, лишь слабым блеском отдельных частиц напоминая о том, что оно вообще было. Воскресить его или воздвигнуть аналогичное не получалось, а выстраивать кардинально новое...страшно.       – Нет, чёрт возьми! – бессильно и зло.       За окном внезапно начал накрапывать мелкий дождь. Флоран отдалённо удивился: когда он был в квартире Микеле, небо было ясным с едва заметными прозрачными облаками.       Мужчине плохо: физически, морально. Он просто не в состоянии сейчас соображать трезво и обдумывать какую-то тактику, которая поможет избегать подобного рода столкновений. Флоран по-прежнему непоколебим в своём желании помочь Микеланджело издать роман – пусть переделанный и урезанный, – потому что талант итальянца заслуживает того, чтобы его увидел свет. «Фантомное условие» – книга, которая выворачивает душу наизнанку, заставляет переосмысливать многие аспекты человеческих поступков; книга, которая призвана научить человека думать. Где-то не периферии сознания мелькнула мысль о том, что Моту хотелось поступить в корне противоположным образом: издать единственный экземпляр, в котором будет всё до последней точки, и оставить только себе. Флоран понимал, что это эгоистично, но под ним не было какой-то подоплёки вроде нежелания давать «Фантому» жизни в умах читателей, наоборот, мужчина хотел, чтобы это увидели, но одновременно с этим ему совершенно не хотелось, чтобы роман начали трактовать на разные лады. Кажется, это осквернит произведение так, что оно и вовсе потеряет свой истинный смысл.       – Идиот! – непонятно к кому.       Флоран даже не замечал, что за окном уже не городской пейзаж, а ровные поля, подёрнутые тонкой водяной дымкой мороси. Тело на чистых рефлексах управляло машиной, мысли же были далеки от реальности.       Словно наяву перед глазами встал образ искромсанного романа. Смятые листы, ощерившиеся страницы, кое-где ровно разрезанные, а кое-где выглядящие так, словно ножницы, прошедшиеся по ним, были ржавыми и затупленными, лишёнными своей способности уничтожать написанное, но от того не менее опасные: рваные края, зажёванные и изодранные буквы, рисунок которых складывался во въевшиеся до нервного зуда в мозг слова. Даже если бы Флоран хотел, он бы никогда не забыл этих строк: то безумие, что сквозило в них, то сумасшествие, что буквально напитывало светло-карие глаза их создателя, та отчаянная ярость, с которой Микеле защищал своё детище – всё это по мельчайшим деталям оседало в голове и цеплялось, не желая быть изгнанным или подавленным. Мот был уверен, что у Микеланджело нет копии. Рукопись – единственная и не имеет аналогов или второй такой же, написанной рукой своего творца. И сейчас она, безбожно испорченная острым лезвием итальянца и навязанной волей француза, лежит в верхнем ящике стола главного редактора одного из крупнейших издательств города Парижа. Лежит и ждёт своего часа, когда Флоран должен будет отправить её на растерзание цензорам. Мысли уходят слишком далеко...       Мужчина вздрогнул, фокусируя взгляд на дороге. Под судорожно сведёнными пальцами ощутимо нагрелась кожа, которой был обтянут руль. Поджатые губы болезненно пульсировали, возвращая воспоминания...       Что происходит? Почему Мот не в состоянии контролировать себя? Откуда это сжирающее изнутри желание обладать другим мужчиной, которого, по сути, и не знаешь толком? Фло заплутал в лабиринте собственных мыслей, которые противными скользкими змеями извивались в голове и не давались в руки, низко шипя. Мужчина ощущал физический упадок сил: хотелось лечь под одеяло и забыться долгим сном, который, казалось, решит все проблемы. Глупо и по-детски, но именно в такие моменты хотелось вернуться в светлое детство, когда ты мог скинуть принятие решения и ответственность за него на плечи взрослых. Ты же ребёнок.       Флоран не чувствовал боли в сведённых судорогой пальцах, которые так крепко сжимали руль, перестал ощущать, как по щекам изредка скатываются прозрачные слёзы уже остывающей злости, не видел ничего перед собой, кроме дороги, которая уводила его прочь от итальянца, образ которого намертво засел в голове.       Что делать? Сознание Фло не желало сдаваться: оно дико вопило о том, что если он поддастся этому порочному вожделению сейчас, никогда больше не сможет отмыться от того позора, что обрушится на его плечи. Француз уже сейчас буквально каждой клеточкой тела ощущал неимоверную тяжесть вины. Непонятно только перед кем, но хотя бы перед собой: так громко утверждать одно, а на практике доказывать обратное. Нет, Флоран не должен был сдаваться, да и... Сдастся ли? Ведь кроме физического желания он не испытывает ничего. Да, бесконечно восхищается талантом Микеланджело, что помог ему родить поистине шедевр современной литературы, но... Симпатия?       Нет.       Флоран ненавидел.       И больше всего ненавидел именно за то, что Микеле не давал ему существовать спокойно: он как будто бы решил вытрясти из редактора всю душу, вывернуть все её тёмные уголки и с мрачным торжеством в золотящихся глазах показать Флорану, насколько он неправ в том, что так упорно доказывает словами. Французу была отвратительна мысль о том, что в какой-то момент Локонте так и сделает.       Машина мягко съезжает с дороги, двигатель затихает. Фло, не раздумывая, выходит наружу, подставляя лицо усилившемуся дождю.       Капли разбивались об кожу в мелкую водяную пыль, оседающую на бровях и ресницах. Дождь смывал слёзы, а вместе с ними и слабость француза, которую он так опрометчиво позволил себе проявить. Сейчас Флорану даже стыдно за то, что произошло в квартире Микеланджело. И стыд этот не от ощущения гладкой кожи под пальцами, которое до сих пор напоминает о себе едва ощутимым мягким покалыванием; не от застывшего на губах вкуса полубезумных поцелуев, которые он сам часто и начинал; но от того, что он снова сорвался. Сорвался в бездну, которую так любезно распростёр под ним Микеле, появившись в спокойной размеренной жизни редактора известного французского издательства.       Каждый раз, падая в непроглядную темноту, забываясь в запретном удовольствии и отключая разум, Флоран начинал чувствовать себя собой. Какая-то незначительная часть его истерзанной души пока скромно и почти неслышно говорила о том, что в этом падении он, Флоран Мот, обретает свою сущность. Становится тем, кем должен быть: человеком без глупых предрассудков и стен непонимания, без страха быть непонятым и осуждённым, без лишних мыслей и с правильной жизнью.       – Нет, пожалуйста...       Капли стекали в волосы, из-за чего те неприятно холодили кожу на затылке и шее, а ветер сдувал отдельные прядки на лицо, напитывая их новой порцией дождевой воды.       Расстаться с принципами ради выхода на тот путь, о котором мечтал с детства, или проигнорировать всё, что случилось в последние дни, сводя общение с Микеланджело к минимуму и только в рабочей обстановке?.. Флоран разрывался между безотчётным желанием послать весь мир к чёрту, загрузить Локонте в машину и свалить с ним в закат, и страхом потерять всё, что так бережно взращивал своими же руками все эти годы. Не будет больше родителей, которые всегда с гордостью смотрели на сына, делающего огромные успехи в своей карьере, не будет высокого поста в издательстве, постоянного дохода и уверенности в том, что ты действительно крепко стоишь ногами на земле. Ничего этого больше не будет.       Флоран абсолютно точно не был готов к такому. Да и разве можно в угоду собственной прихоти бросать всё, что создавалось большим трудом, и всех, кто с такой надеждой смотрит на тебя, приводя в пример знакомым?.. Нет, нельзя всё решать так.       Капли легко скользили по влажной коже, затекали за воротник футболки, остужая пылающую кожу и принося некое умиротворение. Шея затекла, поэтому Флоран выпрямился, растирая ладонью кожу над ноющими позвонками.       У мужчины зарябило в глазах, но через пару секунд наваждение прошло, и мир выкристаллизовался, как и очистилось сознание. Мот глубоко вдохнул, только сейчас ощутив запах мокрой земли и озона. Он приложил ладонь к груди, чувствуя под пальцами лишь мерное биение успокоившегося сердца. Душа, кажется, больше не страдала, а из груди пропало давящее чувство непонятной паники.       Он решил забыть. Теперь с твёрдой уверенностью в том, что больше никогда не поддастся на очевидные провокации со стороны Микеланджело Локонте. Даже если тот захочет лишь поговорить, пропустить через себя снова или просто поностальгировать, – вполне в его духе – Флоран не отреагирует. Переведёт тему в безопасное русло или грубо пресечёт попытку всколыхнуть то, что зажигает в них опасный огонь безумия, сжигающий запреты и срывающий одежду с обоих. Мот готов даже научиться пропускать мимо ушей пресловутый итальянский, на котором так часто невольно говорит Микеле; готов терпеть боль и оглушающее возбуждение в случае провала этой затеи; готов злиться на самого себя за такую реакцию на иностранный говор. Готов, лишь бы:       – Больше никогда.