L'histoire francaise con un accento italiano

Перед чтением: На логичный и осточертевший авторам вопрос «Какого йуха так долго?» хотим сказать следующее. Во-первых, один из авторов работает в ночную смену. Следовательно, днём этот автор пытается хоть немного поспать. Когда же он пишет? В выходные, ребятки, в выходные: когда он более менее адекватен и не хочет убивать всех подряд от недосыпа. Во-вторых, у другого автора некоторое время были жуткие проблемы с ноутбуком, из-за которых наличие огромного куска главы ставилось под вопрос, – автор просто боялся, что он не сохранится после ремонта. Сохранился, радуемся. В-третьих, когда кто-то из авторов видит что-то вроде «А когда прода?», он автоматически переходит в режим бешенства, а желание писать эту самую «проду» отпадает напрочь. Из всего выше сказанного делаем очевидный вывод: авторы – не роботы, а живые люди, у которых есть реальная жизнь с реальными проблемами. Мы посвящаем себя работе тогда, когда на это есть действительно свободное время (под этим понимается тишина вокруг и относительное уединение). Вы же не хотите получать скомканную йухню вместо развёрнутых полноценных глав?.. Вот и не торопите нас.

      Микеле было плохо. Настолько, что ему хотелось распасться на мельчайшие атомы и стать частью Вселенной, лишь бы по-настоящему не осознавать того, что произошло. Теперь мужчина действительно раскаивался: ему было стыдно за то, что раз за разом он стремился выбить Флорана из привычного (хоть и закостенелого, по мнению итальянца) течения жизни; пытался переломить что-то внутри Мота, что и без того дышало на ладан, но всё-таки продолжало удерживать мужчину в строгих рамках его собственной нормальности. Где-то на краю сознания Микеланджело обосновался возмущённый донельзя голос, который искренне не понимал, почему Локонте вообще должен раскаиваться: он же ничего преступного не сделал... В конце концов, не он, так кто-нибудь другой открыл бы французу глаза на его жизнь, которой тот сам недоволен, но отчего-то не желает что-то менять. Хотя, почему «отчего-то»? Если думать так, как это делает Фло, то причина ясна: стабильность и уверенность, о которых тот так громко заявляет при любом удобном случае, оправдывая этими двумя понятиями собственное нежелание вырываться из установленного для себя ритма жизни.       Микеле видел, что француз не в восторге от каждого прожитого им дня: ему откровенно надоедало каждый раз видеть одних и тех же людей, будь то коллеги или писатели, жаждущие быть опубликованными; его бесила необходимость быть должным кому-то и обязанность следить за кем-то... Ему хотелось быть свободным, и Микеланджело это видел с их первой встречи в издательстве. Итальянец был уверен, что, не работай Флоран там, пойди он за своей мечтой, он бы стал абсолютно другим человеком – без предрассудков, страха быть осуждённым за свои поступки и зависимости от мнения окружающих людей. Микеланджело уже понял со слов Мота, что тот был вынужден расстаться с тем, что значило для него быть счастливым, но пока писателю так и не удалось разузнать, что именно это было. Возможно, если кто-то поможет Флорану вернуться к действительно своему пути, он перестанет быть таким...зажатым.       Все эти мысли лениво блуждали в голове Микеле, который буквально растёкся на мягком стуле, сидя на летней террасе небольшого кафе неподалёку от своего дома. Поскольку роман был исправлен и сдан Флорану, а звонка из издательства пока не было, итальянец решил, что хотя бы один день он может провести со своей сестрой. На добровольной основе, к слову сказать. Именно поэтому, спустя два дня после происшествия в собственной квартире, Микеланджело позвонил Анжеле и почти на грани истерики попросил о встрече. Ситуация запутывалась всё сильнее, и Локонте-младший решил, что совет со стороны не будет лишним. Хоть мужчина до последнего сомневался, стоит ли беспокоить сестру в её положении, но мысли, методично сжирающие мозг и требующие хоть какого-то адекватного решения со стороны Микеле, заставили всё-таки позвонить Анж и, избегая лишних расспросов, попросить встретиться, чтобы поговорить. Девушка, искренне удивлённая таким порывом своего брата, вечно отбрыкивающегося от её заботы, согласилась, и теперь Мике оставалось терпеливо ждать опаздывающую Анжелу в кафе. Ещё одна заразная семейная привычка.       – Привет! – Микеланджело вздрогнул и тут же улыбнулся появившейся перед ним сестре. – Прости, у врача задержалась.       – Не страшно, - отмахнулся мужчина, поднимаясь и целуя её в щёку, взглядом прослеживая контур небольшого живота. – Всё в порядке?       – С точки зрения медицины, очень даже, - ответила девушка, усаживаясь на стул и беря в руки меню. – А если говорить в общем и целом: хочу спать.       – В чём проблема? – Микеле вскинул брови, скрещивая руки на груди. – Если опустить мою просьбу встретиться.       – Ох... – Анж поморщилась и откинулась на спинку стула, указывая брату на образовавшийся с правого бока живота очень заметный бугорок. – Вот в этом и проблема. Он слишком сильно пинается. Почти всегда.       Микеле уставился на неровность таким взглядом, что Анжела не выдержала и расхохоталась, одёргивая футболку так, чтобы живот был не особо заметен.       – Что смешного? – сконфуженно спросил Локонте-младший, переводя взгляд на улыбающееся лицо сестры.       – Ты смотришь так, словно боишься, что он вылезет и начнёт эксплуатировать тебя в качестве своей личной лошадки, - хихикнула та, вновь утыкаясь в меню.       – Да нет... – задумчиво протянул Микеланджело, чуть хмуря брови. – Просто представил, каково это, когда тебя изнутри кто-то постоянно вот так... – кивок на скрытый за складками футболки живот, – растягивает.       – Жаль, что я не могу тебе сказать: «Будешь беременным – поймёшь», - вновь рассмеялась Анж.       – Вот спасибо природе, отвела от такого счастья! – не преминул съязвить Мике, отгоняя от собственного воображения нелепые картинки.       – Ты никогда не изменишься, - закатила глаза девушка, указывая официанту на блюда в меню. – Но... – слишком осторожно проговорила она, когда молодой человек, сделав короткие пометки, скрылся в здании кафе, – что заставило тебя позвонить мне добровольно? Да ещё и эта встреча... Признаться, я шокирована.       – Аналогично, - выдохнул Локонте-младший, чувствуя, как на него вновь обрушивается лавина безрадостных мыслей и мучений внезапно очнувшейся совести. – Вообще-то... мне нужен твой совет. И понимание.       – Господи, Кело... – Анжела резко подалась вперёд и взяла брата за руку, обеспокоенно вглядываясь в серое лицо. – Что произошло? На тебе же лица нет...       – Я... – Микеле сглотнул, судорожно ища связные мысли, которые бы не раскрыли сестре всё полностью, но дали бы понять всю сложность ситуации, в которую мужчина себя так опрометчиво загнал. – В общем, я сделал то, о чём теперь жалею, но хочу исправить и...не знаю, как это сделать, - он покачал головой, ощущая, как холодные пальцы Анж сильнее стискивают его запястье. – Если честно, я даже не знаю, стоит ли пытаться что-то исправить или всё это бессмысленно, а я своим решением сделаю только хуже.       К столику подошёл официант с подносом, и Микеланджело откинулся на спинку стула, позволяя ему расставить на столе принесённые блюда. Он чувствовал напряжённый изучающий взгляд сестры на себе, но не смел поднять глаз, чтобы открыто посмотреть на девушку: ему было страшно и тошно. Парень, опустив на стол чашку с зелёным чаем, немного склонил голову и, пожелав приятного аппетита, скрылся в здании.       – Как-то ты сегодня мало ешь, - отрешённо заметил Микеле, окидывая взглядом только одну тарелку с салатом и небольшую фруктовую тарталетку.       – После твоих слов я даже это есть перехотела, - Анжела сглотнула, всё с тем же беспокойством глядя на брата. – Может... расскажешь подробнее?       – Я бы очень хотел! – выпалил Локонте, вскидывая отчаянный взгляд на девушку. – Но я не могу рассказать всё...в красках.       – Хоть что-то, чтобы я поняла, - тихо проговорила Анж уже на итальянском. На вопросительный взгляд Мике она лишь пожала плечами и на родном языке продолжила: – Так нас мало кто поймёт. И...думаю, тебе так будет легче.       – Да, наверное, - перейдя на итальянский, согласился Микеланджело. – И...это сложно.       – Я постараюсь понять, - ободряюще улыбнулась ему сестра.       – Только не сжигай меня потом на костре, - предупредил Микеле, чуть улыбаясь. – И Пьетро не говори, а то он меня по гроб жизни будет подкалывать, - он замолчал, но через секунду импульсивно добавил: – А родителям тем более ни слова!       – Я – могила, - клятвенно заверила девушка, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться при виде такой паники на лице брата.       – Уф... – Микеланджело тяжело выдохнул и, уперевшись ладонями в край стола, потупил взгляд, словно такое отречение от реальности поможет собрать нужные мысли в связный монолог. – Есть человек. Я знаю его слишком мало, и познакомились мы... – запнулся, исподлобья глянув на сестру, напряжённо облокотившуюся на стол, – при не очень хороших обстоятельствах. Я бы даже сказал – отвратительных по своей случайности и нелепости. Наверное, если бы можно было что-то исправить, я бы пожелал иного знакомства, но... – мужчина тряхнул головой, осознав, что отвлёкся от основной проблемы. – С этим человеком у нас...напряжённые отношения.       – Из-за вашего знакомства? – осторожно уточнила Анжела, избегая лишних слов, чтобы не запутать брата сильнее.       – Отчасти из-за него, отчасти из-за того, какое развитие эти отношения получили, - отстранённо проговорил Локонте, сильнее стискивая пальцами столешницу. – Какой-то злой и явно падкий на шутки рок сводит нас в самое неподходящее время в самых неподходящих местах. Это как...издевательство, я не могу назвать по-другому! – он поморщился, словно от боли. – И если бы это были просто совпадения, не влекущие за собой никаких последствий, я бы даже и не стал задумываться над происходящим, отмахнувшись по привычке, но... Последствия есть, и мне...тяжело не обращать на них внимания, когда они дамокловым мечом нависают надо мной и тем человеком, заставляя кидаться из крайности в крайность, совершать абсолютно идиотские поступки на грани полнейшего сумасшествия, а потом жалеть и пытаться что-то исправить, но неизменно возвращаться к началу круга, вновь впутывая друг друга в его сумбурное вращение...       – Так, стоп, - девушка нахмурила брови, глядя на сильно побледневшего Мике. – Ты мне можешь объяснить, что это за человек?       – Мне бы не хотелось, - как-то жалостливо протянул Микеланджело, вскидывая на сестру взгляд, полный отчаяния.       – Ну, хоть что-то... – мягко попросила Анжела, чуть подаваясь вперёд и ободряюще глядя на потерянного писателя. – Я постараюсь понять, ты же знаешь... – она пару раз моргнула, осенённая внезапной догадкой: – Этот человек – он...мужчина?       Микеле обречённо кивнул, утыкаясь лбом в стол и судорожно вздыхая. Признаваться в этом не хотелось вообще, но раз уж сестра проявила чудеса проницательности, то отпираться от очевидного факта было бы как минимум глупо. К тому же, выдавая Флорана за девушку в разговоре с Анж, проблему не решить, ибо главным препятствием к нормальному существованию хотя бы в рамках рабочих отношений было пресловутое нежелание Мота признавать своё влечение к другому мужчине – это вам не бабские побегушки от назойливого кавалера, хотя иногда в голову Локонте закрадывалось именно такое сравнение. Ведь будь редактор несколько более открытым и адекватным в вопросах гендерных увлечений, всё можно было решать более мирным путём, а не нокаутировать при каждой встрече парочку логик, трезвых мышлений и здравых рассудков, отдаваясь безотчётному желанию кому-то что-то доказать.       – Ну... – девушка откровенно растерялась, не зная, как вообще на такое реагировать, поскольку картинки в её голове вырисовывались крайне непристойные. – Не замечала за тобой такого раньше, если честно.       – Та же история, - мрачно хмыкнул итальянец, поднимаясь и старательно отводя взгляд. – Хотя из последних моих размышлений всё-таки осознал, что вопросом собственной ориентации никогда не задавался, что, видимо, атрофировало во мне отвращение к подобным отношениям, сделав их чем-то обычным и нормальным.       – Ты же пишешь о гомосексуалистах, - выпала в осадок Анжела, искренне начиная считать, что брат окончательно сошёл с ума. От постоянного недопересыпа или вечного бардака в голове – неважно. Факт оставался фактом. Отнюдь не радужным. Хотя, тут уж какой смысл вкладывать в это слово...       – Да, но...там другая подоплёка, Анж, - Микеле вымученно улыбнулся, коротко глядя на сестру и тут же отводя глаза на незатейливый узор скатерти. – В моих романах такие отношения – напряг, острота, если тебе хочется. В обычных парах не бывает такой отчаянной любви, которая балансирует на грани между аморальностью, полным сумасшествием и гибелью в непонимании и чьём-то мнении. У меня не получается описать любовь между мужчиной и женщиной, - Локонте виновато посмотрел на обескураженную Анжелу. – Мне слов не хватает, понимаешь? Как будто любое слово, сказанное об этом чувстве в обычной паре, становится таким же обычным и теряет огромный кусок смысла. Это не значит, что я отрицаю такую любовь, нет... – Микеланджело протянул руку через стол и крепко сжал в ней ладошку сестры. – Она есть, и я вижу это, когда провожу время с тобой и Марко, но я не могу найти слов, чтобы описать эти чувства. Как будто... я своими словами убиваю такие отношения: они не живут в моих мыслях, не находят отклика в душе, не изливаются на бумагу. Это всё не то и...       – ...и теперь я понимаю, почему все твои отношения с девушками заканчивались быстрее, чем кофе у тебя в доме, - смешливо фыркнула Анж, обрывая его на середине фразы. – Не так ярко, да?       – Не знаю, - пожал плечами Микеле, чувствуя, что на душе становится понемногу легче. – Нет желания связываться с вечно кричащим и чем-то недовольным существом, которое решило, что может навязать мне своё мнение и остаться при этом правым.       – А...он не навязывает? – девушка чуть прищурилась, глядя на брата.       – Нет, - качнул головой Локонте. – Но там всё слишком...запутано. Поэтому мне и нужен твой совет, если ты, конечно, всё ещё не хочешь сжечь меня в костре Святой Инквизиции за связь с мужчиной...       Анжела пару раз изумлённо моргнула, а потом громко рассмеялась, прикрывая глаза ладошкой и жмурясь до слёз. Микеланджело, явно ожидавший резко негативной реакции, недоверчиво уставился на заливающуюся искренним смехом сестру, ожидая хоть какого-то объяснения столь безудержному приступу веселья.       – Слушай, - заговорила девушка, отсмеявшись и утерев выступившие в уголках глаз слёзы, – я, конечно, понимаю, что до толерантности нам ещё, как до Китайской стены пешком, но это же не значит, что, узнав о твоих...увлечениях, я побегу в церковь за святой водой и начну бить тебя распятием по голове в надежде искоренить эту дурь, - Анж выдохнула, взглянув на напрягшегося Микеле. – Это, конечно, адски неожиданно, но...это твой выбор, в конце концов.       – Очень подозрительно, - прищурился в свою очередь Микеланджело, явно ожидая какого-то подвоха из тех, когда человек внезапно встаёт и, указывая пальцем на разоткровенничавшегося собеседника, начинает во всеуслышание оглашать доверенную ему тайну. – Либо ты сегодня слишком добрая, либо завтра о моих проблемах будет знать вся Италия.       – Вот я сейчас обижусь, - угрожающе прошипела Анжела, пригибаясь к столу, – и о твоих проблемах узнают ещё и в Бельгии, и во Франции. А объяснять своему благоверному эти слухи будешь самостоятельно.       Микеле истерично хохотнул в ответ на то, как сестра назвала Флорана, но комментировать этот выпад в свою сторону никак не стал.       – Выкладывай уже, - вздохнула девушка после короткой паузы, в которую она успела съесть две вилки салата и сделать глоток немного остывшего чая. – Можно без подробностей, я дофантазирую.       – Никогда в тебе не сомневался, - закатил глаза Локонте-младший.       – Тянешь время? – проницательно хмыкнула Анж, складывая руки на груди.       – Ладно, всё, - сдался Мике, качнув головой. – Проблема в том, что...я даже не знаю, как это обозвать. Он вроде бы гомофоб, но...очень странный, - Анжела вопросительно вскинула брови. – Понимаешь...если убрать эту подоплёку с пародией на романтические отношения, то и обычные отношения у нас не ладятся. Я в том смысле, что... – мужчина поморщился, обличая собственную натуру, – мы постоянно ругаемся. Стоит ему появиться в поле моего зрения, как у меня логическое мышление отключается вообще. Я постоянно его поддеваю, пытаюсь задеть за живое, залезть под кожу и вытрясти из него правду, - заметив, что сестра хочет что-то сказать, Микеланджело выставил перед собой ладонь, призывая к молчанию. – Я знаю, что я – идиот, каких свет не видывал, но я это не контролирую. Если в разговоре с любым другим человеком я в состоянии трезво оценивать ситуацию и могу не перегибать палку, то с ним... Меня как будто прорывает. И когда я говорю, я не задумываюсь, что потом мне будет до одури стыдно: это осознание, приходящее после...оно меня убивает. Я могу целый день просидеть, крутя в голове лишь одну мысль: «А зачем я это делаю?» И я сам не могу дать ответа на этот вопрос!       Анжела вздрогнула из-за резкого восклицания брата. В душе у девушки неприятным комком скрутились тревога и искреннее переживание за брата, которого раньше ей не приходилось видеть в таком состоянии. Он не был таким даже после того, как расстался с девушкой, отношения с которой продлились до потрясения долго – пять лет. Анж тогда серьёзно думала, что у Микеле и Синтии всё может получиться: да, были скандалы и уходы из дома с показательным непоявлением в оном неделю-две, но так же бывает в любой паре. Девушка была счастлива за брата, поэтому внезапный разрыв в этой паре сильно выбил её из колеи. Но сильнее выбивало то, что Мике, кажется, вовсе не был расстроен из-за разрушившихся после пяти лет совместной жизни отношений. Анжела думала, что Микеланджело понадобится поддержка, помощь, какой-то совет, но...нет. Он просто закрылся ото всех, но даже психолог-любитель сказал бы, что не так уж и сильно мужчина переживает из-за такого поворота судьбы. Тогда и появился «Фантом», строки из которого впервые заставили девушку задуматься о душевном здоровье брата...       – Господи, это так сумбурно, - после затянувшейся паузы произнёс Микеле. – Я делаю, но не могу мотивировать это хоть чем-то. Как будто мною кто-то управляет, а я, словно марионетка, овитая десятком тонких нитей, подчиняюсь, выплясывая под дудку кукловода. Я вообще не понимаю. Ни себя, ни его.       – А как он на это реагирует? – осторожно спросила Анжела, делая глоток чая. В горле пересохло.       – Как и ты, - пожал плечами Микеланджело, рассеянным взглядом блуждая по посетителям кафе и случайным прохожим. – Как и многие, в общем-то, если я встречаюсь на их пути. Он пытается защититься словами. Или огрызается. Пытается игнорировать, но моё бунтующее альтер-эго добивается своего и доводит его до состояния бомбы, когда на таймере осталась одна секунда. И понимаешь... – он медленно перевёл взгляд на девушку, – я ведь должен остановиться в какой-то момент, чтобы не доводить ситуацию до...скандала, но я не могу. Как будто рычаг «стоп» внутри меня в такие моменты перестаёт работать. Господи...       Девушка поражённо застыла: она была в смятении, а мысли, лихорадочно проносящиеся в голове, не подлежали адекватному анализу, поэтому Анжела просто не представляла, чем она может помочь брату. Впрочем...       – А ты не можешь с ним просто не встречаться? – предложила она, поразмыслив. – Ведь если он провоцирует в тебе такое бесконтрольное издевательство в свой же адрес, не логичнее ли будет, если ты прекратишь с ним контактировать? Или...всё настолько далеко зашло? – внезапно насторожилась она.       – Суть не в том, как далеко это зашло, - аккуратно обогнул щекотливую тему итальянец. – Суть в том, что у меня пока совершенно точно не получится пропасть из жизни этого человека. Не спрашивай почему, можешь даже придумать любые необъяснимые обстоятельства, которые заставляют меня говорить и делать так, я не могу сказать. Возможно, позже, но...не сейчас. Прости.       – Всё хорошо, - коротко улыбнулась Анжела. – Так, хорошо. А если вернуть историю с гомофобией?       – Тогда всё становится ещё хуже, - мрачно резюмировал Локонте, взглядом гипнотизируя искусственную розочку в вазе в центре стола. – Мало того, что он очевидно находится не на своём месте в этой жизни, так ещё и в моём присутствии ему аналогично рвёт крышу не по-детски. Он...я... Мы срываемся. И нет, это не то, о чём ты уже подумала, - картинно фыркнул Микеланджело. – Всё гораздо прозаичнее, но факт есть, и от него никуда не деться.       – Теперь я вообще проблему не вижу, - покачала головой девушка, откровенно запутавшись. – Если вы оба не в состоянии сдерживаться, то почему...       – Потому что, - резко перебил её мужчина, подаваясь вперёд и машинально понижая голос, хотя разговаривали они всё ещё на итальянском, – стоит ему прийти в себя, как включается режим отрицания, и он не признаёт того, в чём пять минут назад столь активно участвовал.       – Латентный гей-гомофоб? – нервно хмыкнула Анжела, осознав комичность ситуации. – Просто потрясающий кадр, ничего не скажешь.       – А по-другому я его никак и не определю, - развёл руками итальянец, вновь откидываясь на спинку стула. – Стоит мне к нему прикоснуться, как он резко избавляется от всех своих предубеждений, но когда я отдаляюсь... Привет, здравомыслящий ни разу не гомосексуальный мужчина!       – А тебе не кажется, что... – Анж замялась, не зная, как точнее выразить мысль. – Не кажется, что ты слишком навязчиво себя ведёшь? Я в том смысле, что пытаться такими способами доказать человеку что-то, что противоречит его убеждениям, – бессмысленно и обречено на провал? Я ведь правильно догадываюсь, что он всеми силами пытается тебя от себя оттолкнуть, да?       Микеле согласно кивнул.       – Ты не думаешь, что нужно...поумерить пыл? Ведь одно дело – бесконтрольно задираться, провоцируя человека на ругань, и совсем другое – заставлять человека переступать через себя. Ведь потом мучаешься и ты, и, я уверена, он.       – Но...       – Микеланджело, - строго произнесла девушка, – раз в жизни ты можешь быть послушным мальчиком, который хоть немного прислушивается к советам? Особенно к советам тех, кого сам просит о помощи. Я не стремлюсь тебе навредить, но и...смотреть на тебя такого – одна пытка. Если не можешь остановиться, то хотя бы...тормози на резких поворотах.       – Я не могу, - обречённо опустил голову Локонте, ощущая, как тянущее чувство внутри груди всё больше разрастается. – Я же говорю, мне срывает все запреты, стоит оказаться с ним рядом. Я не могу даже адекватно думать, а ты говоришь: «тормози»...       – Ты же понимаешь, что при таком раскладе хорошим всё это не закончится? – на всякий случай уточнила Анж, сочувственно глядя на брата.       – Да. И я не знаю, как это хоть немного исправить. Точнее, - горько хмыкнул, – знаю, но это многим не понравится. И даже возможны жертвы.       – Микеле, - угрожающе прошипела девушка, – не вздумай делать что-то, из-за чего потом всему нашему роду будет стыдно.       – Я всего-то хотел выбить его из этого кокона предрассудков! – воскликнул Мике, насупившись.       – Зачем? – внезапно резко спросила Анжела. – Зачем? Что ты потом с этим будешь делать? Ну, признает он в себе представителя сексуального меньшинства, а дальше? Ведь...в какой-то степени именно ты будешь ответственен за то, каким он стал. Тебе это нужно?       Микеланджело приоткрыл рот, чтобы ответить, но внезапно понял, что из головы исчезли нужные мысли, тут же сменившиеся новыми и какими-то...неприятными. Мужчина вдруг вспомнил, как упрекнул его Флоран, когда в квартире итальянца тот заговорил о чувствах. «О каких чувствах идёт речь, Микеланджело?» – эхом галопировало в голове, напрочь выбивая все остальные связные слова. Локонте вновь пришёл к неутешительному выводу: издеваясь над Флораном в попытках пошатнуть его хрупкое мировоззрение, сам он едва ли задумывался о том, что именно значит выход француза за свои же рамки. Чувства... Хотя бы та же ответственность, как только что сказала Анжела, но она бы появилась, а Мике... Мике не мог сказать, готов он к такому или же лучше...действительно остановиться?..       – Хей, Земля вызывает сумасшедших писателей, - прямо перед его лицом, вырывая из мрачных размышлений, звонко щёлкнули пальцы.       – Да, извини, задумался, - Микеле быстро поморгал и сфокусировал рассеянный взгляд на обеспокоенном лице сестры. – Я...не знаю, Анж.       – Ты просто не думал об этом, я права?       – Да. Вообще не думал.       Некоторое время они молчали, переваривая услышанное. Анжела, решившая, что большего для брата в данной ситуации она сделать не может, маленькими глотками пила чай и разламывала тарталетку на кусочки, аккуратно отправляя их в рот один за другим. Девушка не мешала погрузившемуся в свои мысли Микеле, считая, что сейчас ему определённо есть над чем подумать.       Итальянец же мыслями действительно далеко. Теперь он в какой-то степени понимал запутавшегося Флорана: если вопрос чувств в его случае отступал на второй план, перекрываемый более важным вопросом о собственном определении, как личности, то Микеланджело, спокойно принявший собственное влечение к мужчине, попросту не знал, что делать с чувствами. Абсолютно любыми: будь то симпатия и взаимное увлечение или же что-то более серьёзное, о чём мозг пока категорически отказывался думать.       – Я...       – ...запутался? – закончила Анжела, отставляя чашку с остатками чая и тепло глядя на мужчину.       – Да, - отстранённо выдохнул Микеле, морщась от практически физически ощутимого кавардака в голове. – Я не думал, и...сейчас это очень тяжело сделать. К тому же я уже не надеялся столкнуться с какими-то чувствами в собственной жизни, они все... Мне проще писать о них, чем испытывать на собственной шкуре. Не хочется вновь вспоминать, но... Чёрт, как же это сложно.       – Мике, - мягко позвала его Анжела, прикасаясь к тыльной стороне ладони, покоящейся на скатерти, – ты должен определиться с этим. Если тебе заведомо не нужны ни чувства, ни отношения, ни этот человек рядом, нет смысла терзать его, заставляя покидать привычное для него течение жизни, и себя, мучаясь потом угрызениями совести и сумбуром в собственных мыслях. Если ты не готов к тому, что последует за переворотом его мира, то обруби всё, что есть, как можно скорее. Я... – она на мгновение опустила глаза, но после подняла их с непонятной для Микеле решимостью. – Я не хочу терять брата. Ты не был таким даже после...разрыва с Синтией, - итальянец вздрогнул, – а сейчас тебя как будто подменили. Я думала, что ты зовёшь меня обсудить какое-то предложение по работе, но я совсем не ожидала, что ты расскажешь мне такое.       – Осуждаешь? – с вызовом спросил Микеланджело.       – Нет, - покачала головой девушка. – Но я вижу, что с тобой делает эта ситуация. Ты сам не свой, и это так. Я не знаю, так ли беспокоит тебя вопрос последствий или же тебя терзают мысли, касательно уже произошедшего, а, может, всё вместе, но... Я не хочу видеть тебя таким. Микеле, если ты не готов, прекрати это, прошу тебя.       – Я сам не знаю, готов ли я или нет, - хриплым голосом отозвался мужчина, машинально стискивая ладошку сестры в своей руке. – Я...отвык от такого. И я повторю в сотый раз: я не знаю, что руководит мною, когда я остаюсь с ним наедине, но... Я хочу... – предательское «его» застыло на кончике языка, – хочу, чтобы он разобрался в себе. Возможно, я изначально избрал не самый лучший путь для этого...       – Начнём с того, что это вообще не твоё дело, - вставила Анж, усмехнувшись.       – Но я думаю, что я должен довести это до конца, - проигнорировал её слова итальянец. – Не знаю, опять же, почему... Чёрт, я слишком много не знаю, - нервный смешок. – Мне хочется, чтобы он перестал быть...таким.       – Микеле... – задумчиво протянула девушка, ехидно поглядывая на брата, – но ведь есть ещё два выхода.       Локонте в немом вопросе приподнял брови, не понимая, к чему ведёт Анжела. Та шире улыбнулась и продолжила:       – Ты можешь вернуть всё на круги своя, оставляя этого человека в том состоянии, в котором ты его застал: без сомнений и метаний, без попыток извне сломить и построить заново... Он будет всё тем же мужчиной, который и не подозревает о существовании у себя гомосексуального начала, а ты...ты будешь свободен от чувств, как и хочешь. Или же вопросом перелома личности может заняться кто-то другой. Если ты со своими демонами не в состоянии адекватно реагировать на окружающий мир в те моменты, когда он рядом, почему бы не отступить, позволив другому человеку переиначить того? Раз уж тебе так важно видеть его в другом свете...       – Нет, - отрезал Мике. – Я хочу сделать это сам.       – Аргументов в пользу этого я не дождусь, да? – смешливо фыркнула Анжела.       – Ох, если бы я сам их знал...       Оставшееся время, что они просидели в кафе, эта тема старательно не поднималась. Анжела не хотела лишний раз тревожить брата, решив, что он всё-таки самостоятельно разберётся с этой ситуацией, а Микеле хотелось забыть хотя бы ненадолго о той паутине, в которой он так сильно запутался без шанса выбраться. Что-то внутри настойчиво твердило о том, что он и есть хозяин этой липкой сетки, а Мот – бедная муха, увязшая в белой нитке, но почему-то этот факт не облегчал Микеланджело жизнь. Даже пауки вязнут в собственных ловушках...       Проводив уставшую Анжелу до дома и убедившись, что девушке поможет подняться вернувшийся с работы Марко, Микеле отправился к себе. Дорога, не обременённая мыслями, осталась позади, и теперь мужчина стоял на пороге собственной квартиры, стены в которой буквально сочились избитыми фразами и...яркими воспоминаниями. Пройдя мимо злополучного кресла, мужчина невольно дёрнулся: ушедший ажиотаж не мешал теперь трезво оценивать произошедшее, и поэтому Микеланджело ощущал совершенно неуместные стыд и смущение, заставляющие щёки покрываться ярким румянцем, а сердце пугливо ухать куда-то в низ живота, отдаваясь гулкими дрожащими пульсациями по всему телу. Сейчас итальянец даже не мог понять: так ли он хотел того, что здесь произошло несколько дней назад, или всё-таки он своими необдуманными действиями совершил непоправимую ошибку, и вернуть иллюзию доверия Флорана теперь не представляется возможным?.. Микеле задумчиво провёл пальцами по мягкой обивке, невольно вспоминая чувственные глухие стоны, что срывались с губ француза; перед его внутренним взором вновь предстала та развратная картина, заставляющая прикрывать глаза и тяжело сглатывать, чтобы вернулась способность дышать нормально. Мужчина уже вцепился в спинку, ощущая, как его собственные метания буквально кромсают его изнутри: ровно так же, как он резал страницы собственного романа около недели назад, охваченный спонтанным приступом собственного безумия. В душе итальянца сейчас был самый настоящий хаос: Микеле своими мыслями и действиями ещё больше загонял себя в тупик собственных страхов и сомнений, никак не связанных с чисто физическим аспектом отношений. Он внезапно понял, что боится именно чувств – того, что будет обязывать и, наверное, обременять...       А были ли эти чувства вообще когда-либо? Микеланджело не помнил и не находил ни в сердце, ни в душе нужного отклика. Синтия... Самые долгие и, пожалуй, самые тяжёлые отношения в его жизни. Кажется, прошло года четыре с момента их окончательного разрыва, когда никто из них не пытался «начать всё заново с новыми силами». Сколько раз они в пылу ссоры убегали друг от друга, доказывая, что существование по отдельности вполне реально. И если Микеле, выпадавший в такие моменты в свой личный творческий мир, мог не заметить, что его девушки не было рядом неделю-две, а то и больше, то Синтия же, по возвращении к нему, обязательно говорила о том, что без Микеланджело ей было очень тяжело, и она очень хотела вернуться, но гордость и обида брали верх над желанием обнять любимого человека. Итальянец в ответ на такие заявления лишь хмыкал, прижимая девушку к себе, а в голове стучала одна мысль: «О какой гордости может идти речь, когда ты говоришь о любви?.. Это же ты ушла. И ты знаешь, что ты виновата в случившемся. Так о какой гордости идёт речь, родная?» Вслух он это сказал только в их самый последний скандал, когда Синтия, уязвлённая безразличием Микеле, окунувшегося в мир своего нового произведения, устроила знатный раздрай с выяснением отношений. Локонте к тому моменту уже сам не понимал, что заставляет его терпеть девушку рядом: то ли остатки чувств, то ли старая привычка, то ли неготовность к полному одиночеству – неважно, потому что именно в тот вечер что-то в нём перемкнуло, и он понял, что ему это задаром не нужно. Синтия была послана на все четыре стороны с пожеланиями счастья и любви. Сказал это Микеле с таким пустым выражением лица, что девушка поначалу испугалась и решила, что её любимый просто устал, и им нужен короткий перерыв, но... Итальянец не позвонил и не позвал к себе обратно. Он научился быть одиноким.       Сейчас же Микеланджело не помнил, любил ли он Синтию или же это действительно была привычка. Ему на ум приходили только глухое раздражение её вечными попытками оторвать его от творчества, злость, которая вспыхивала в нём, если попытки переходили известную грань адекватности, и какая-то сосущая пустота, словно не хватало большого важного куска мозаики этих отношений. Да, пустота... Наверное, именно так Микеле хотелось охарактеризовать тот период в своей жизни: пустые слова, наполненные бессмысленными звуками и фальшивыми эмоциями; пустые действия, доведённые до автомата и набившие оскомину; пустые взгляды и прикосновения, искра от которых окончательно потухла ещё на втором году отношений, но они продолжали делать вид, что она всё ещё есть, двигаясь вперёд больше по инерции, чем из-за реального желания идти дальше вместе. Двигались вместе, но медленно и верно приближались к равнине, на которой замирало всякое инертное движение и появлялся густой тягучий застой, превращающий абсолютно любой быт в болото, которое досаждает своей стоячей водой и мерзким запахом прогнивших бессмысленных отношений. Микеланджело тонул в нём, когда душа хотела плыть вперёд, но не было возможности – котлован с болотом огорожен со всех сторон высокими сводами привычек и какого-то чувства отдалённой нужности. Выкарабкаться хочется, но зацепиться не за что, и единственный выход – сломать преграду, мешающую выбраться из стоячей воды, и окунуться в новое течение в надежде, что оно не приведёт его снова в болото. Безграничный океан – вот что нужно было Микеле.       Мужчина сморгнул с глаз пелену и растерянно огляделся. Он по-прежнему был в своей квартире, пальцы его рук крепко сжимали спинку кресла, а ноги затекли от долгого стояния в одной позе. Он немного изменил положение, из-за чего тысячи мелких иголок прошерстили его мышцы под кожей, заставляя скривиться от неприятных ощущений. Микеле аккуратно обошёл кресло и устало опустился в него. Всё происходящее требовало от него хоть какого-то внятного решения.       «Говорила мне мама: сначала подумай, потом делай, - досадливо фыркнул про себя Локонте, рассеянно глядя на плывущие по небу облака. – Кто же знал, что мой внутренний психопат из вредности решит всё делать наперекосяк...»       Микеланджело склонился вперёд, закрывая лицо холодными и немного влажными ладонями, стискивая виски так, что перед глазами заплясали радужные пятна. Решение, решение, решение... Мысли сумбурным водоворотом крутились в голове, не желая выстраиваться в логичную цепочку, из которой можно было бы вычленить хоть какой-то связный вывод, чего уж говорить о возможности принять твёрдое решение, следовать которому он обязуется беспрекословно с поправкой на обстоятельства. Обстоятельства, которые слишком часто меняли ход развития событий, но тут уж ничего не сделать...       Мужчина с обречённым вздохом распрямился, щурясь на яркий свет. Решение появилось внезапно и показалось самым логичным, если брать в расчёт весь тот бред, который проносился в сильно гудящей голове итальянца. Он...отпустит ситуацию. Звучало, конечно, как приговор самому себе, ведь если Флоран останется безразличным, а Локонте успеет к нему привязаться больше, чем сам того ждёт, всё может обернуться не очень хорошим концом. И если верить Анжеле, сейчас Микеланджело выглядит в разы хуже, чем она видела его после разрыва с Синтией, а это значит лишь одно: финал у этой истории с плохим раскладом будет крайне неприятным и даже...болезненным. Микеле поморщился, не желая вообще рассматривать какой-либо исход раньше, чем к нему поведут хоть какие-то события из их истории. В конце концов, если отдаться воле случая, можно не особо заботиться о собственных мотивах и целях, бросив короткое: «Это судьба». Сейчас такое решение казалось правильным и относительно безопасным. Микеланджело искренне надеялся, что совесть поутихнет и перестанет грызть его за неприличные выходки, а сам он, действуя по наитию, сможет-таки выбить Флорана – закоренелого натурала – Мота из его всем осточертевших рамок.       – Господи, во что я ввязываюсь? – истерично хохотнул Локонте, запрокидывая голову и глядя в белый потолок.       Ответом ему была глухая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом проезжающих где-то вдали машин и криками детей, играющих на площадке прямо под окнами. Микеле прикрыл глаза и глубоко вдохнул, резко кивая головой, словно желая самому себе сказать, что будет именно так, как он решил.       Он отпустит ситуацию, вверяя её в руки фатума, на благодушное расположение духа которого оставалось только надеяться, ведь теперь Микеланджело вряд ли мог что-то решать. А если и мог, то не стал бы. Так хотя бы было проще.       О том, что он может потерять самого себя в этой почти что бессмысленной гонке адекватности и нормальности, Локонте старался не думать.

***

      Опять пасмурно. Микеле поморщился, не совсем понимая, нравится ему это или надоело. Впервые за долгое время включённый телевизор вещал об очередных переменах в экономике Голландии (на кой чёрт ему, итальянцу, это надо?..) и мелких реформах в отечественной полиции; о встрече президентов Франции, Германии и России в Берлине; о переговорах, снова реформах, снова переговорах; об открывшейся в Ницце выставке современного искусства и в самом конце – небольшой и не имеющий особого значения (особенно на политическом фоне) репортаж об избиении гомосексуальной пары и попытке поджога ЛГБТ-клуба.       «Бессмысленная жестокость не ведёт к развитию общества и личности в частности. Все мы люди, и несмотря ни на что, даже с представителями сексуальных меньшинств, - репортёр неприятно усмехнулся, – уважающий себя гражданин не должен доходить до рукоприкладства».       Микеле знатно покоробило это «даже». Мужчина невидящим взглядом уставился в экран, картинка на котором сменилась прогнозом погоды, обещающим жителям Парижа и пригорода дождливую неделю. Информация эта едва ли отпечаталась в сознании: в голове итальянца витали совершенно другие мысли.       «Все люди, вот именно! ЛГБТ, да я вас умоляю! Какая разница, кто с кем спит? Содом и Гоморра – не в существовании этих, прости, Господи, «извращений», а в том, что окружающие считают нормальным лезть в чужие постели и судить согласно тому, кого они там обнаруживают. Человек может быть трижды законопослушным, трудолюбивым, порядочным, уступать места в общественном транспорте, спасать чужие жизни, но вот обнаруживается, что он гей, и все тотчас начинают, в лучшем случае, просто смотреть косо, перешёптываясь за спиной и обходя, словно чумного. Почему за «представителем сексуального меньшинства» все видят только физиологию? Как будто они не умеют любить...»       Писатель смотрел в окно, на мутно-зелёные кроны деревьев и такое же мутное, только серое, небо и думал о том, что его роман останется не понятым этой сворой алчных, жадных, как испокон веков, до хлеба и зрелищ людей, мнящих себя разумными. Ни один из них не сможет быть достаточно достойным его работы – совместного творения ума и души. Микеле клялся, что не считает себя высокомерным, но, отпуская себя, признавал: морально, духовно он выше многих людей. Он не кичился этим, он это просто знал. Мужчина думал, что равноправие – утопический термин – ещё не скоро воцарится на Земле, на всех её континентах, что скорее Pangaea Ultima [1] остановит ход времени, чем люди начнут мириться с выбором других, отличающимся от их собственного. Предрассудки – порождение моды, каких-то условностей и мнения большинства людей – верный спутник человечества на протяжении всего его существования. И если мода меняется, искореняется, пропадает; условности стираются и теряют смысл; но вот общественное мнение... Нет, оно не исчезнет никогда, и именно оно будет являться столпом, на котором будут плодиться и процветать предрассудки, не отпускающие разум человека до свободной мысли.       – «Общественное мнение – заведомо ложное мнение, так как большинство людей – полные идиоты», [2] - мрачно процитировал Микеланджело, бездумно крутя в руках пульт от телевизора. – Ведь только идиот может полагать, что однополая пара – это противоестественно. Конечно, возвращаясь к низменному, они не могут размножаться, не могут продолжать род человеческий... – мужчина фыркнул, ловя себя на том, что он и вовсе желает этому роду окончательного вымирания. – Но воспитать достойного человека – да ради Бога, только дайте им эту возможность! – пульт мягко ударился об диванную подушку и отскочил на застилающий пол ковёр. – Почему обычные пары, имея святую возможность к воспроизводству себе подобных, так пренебрежительно относятся к ней? Сколько абортов, детских смертей и сирот даже не по вине врачей, а по желанию самих...родителей? – Локонте бросил ненавидящий взгляд в телевизор, где шла бестолковая утренняя передача с не менее бестолковым названием. – Лицемерные, двуличные мрази, для которых знание, кто с кем спит важнее, чем решение насущных проблем. С бестолочами-родителями мы бороться не будем, но вот ЛГБТ мы должны искоренить. Горите в аду.       Камнем упавшая в пространство комнаты последняя фраза неприятной горечью резанула слух итальянца. Он не мог вспомнить, когда в последний раз поддавался такому отчаянию, что начинал столь яростно ненавидеть весь мир с его политикой и псевдотолерантностью, которую даже не пытались маскировать под истинную. Писателю хотелось выть от безысходности и осознания собственного бессилия перед высшими чинами – что стоит голос одного в море тех, кто, словно зомбированный, повторяет за своими предводителями? Ничего. Лишь пустой звук, проглоченный вакуумом непонимания, в котором он прозвучал. Микеле с каждой секундой, с каждой новой мыслью в своей голове чувствовал растущую кипящую ненависть в душе к современному миру, людям, которые его населяют, а в особенности к тем, кто так нагло ими управляет.       «Стая крыс, отплясывающих под дудку Крысолова, – вот вы кто. Цивилизованное общество не может делить себя на угодных и неугодных, изгоняя «бракованных». Цивилизованное общество не точит зубы на себя же».       Микеле думал, что весь этот современный, развитый и технологичный мир по большому счёту – кривое зеркало Его Величества Времени, самого беспощадного, но самого справедливого из всех убийц, которых носила эта планета, и само общество – тот же Арканар [3] во всей своей прелести. И люди, словно серые штурмовики, они уничтожают – уничтожают и не перестанут, ибо процесс этот столь же необратим, как и рождение. Наука и техника – лишь прикрытие, на деле же мир так и остаётся огромным свинарником с уровнем развития средневекового трактирщика – хитрого, расчётливого, скупого и на удивление безмозглого. Люди признали знания и искусство (хотя последнее всё равно год от года продолжает мельчать), зато продолжили уничтожать в абсолютно каждом заново рождающемся индивиде даже зачатки истинной образованности: собственное мнение, как прежде, считается явлением чрезвычайно губительным для юных умов и общественных масс. Один человек не способен сотворить революцию, но один человек может заразить инакомыслием другого, а дальше срабатывает эффект домино. Этого и боятся все те, кто так прочно сидит в своих морально ограниченных мирках.       Микеле попытался представить себя иным: спокойным, уравновешенным, замкнутым в четырёх стенах общественного мнения офисным служащим (вроде того же Флорана) или даже писателем – автором каких-нибудь трактатов по психологии. Костюм, классическую стрижку, автомобиль Е-класса, жену, детей... Мысли непроизвольно убежали к Анж и её бутерброду со штукатуркой, и Микеланджело вдруг ясно увидел себя с животом, жующего кусок велосипедной шины, и взмыленного Флорана, носящегося вокруг него. Эта сцена оказалась такой яркой, что Локонте на миг остолбенело замер, а затем захохотал на всю квартиру, заглушая слащавое щебетание утренней ведущей.       – Ну уж нет, синьор Локонте, это перебор, - заявил он сам себе, утирая выступившие слёзы.       Микеле отдышался и, отыскав взглядом пострадавший пульт, поднял его с пола. После внезапного приступа смеха в голове не осталось каких-либо мыслей, кроме той, которая настойчиво звала на свежий воздух. Мельком взглянув в окно, Локонте решил, что не такая уж погода и мерзкая, а проветриться ему и вправду не помешало бы. Телевизор с тихим щелчком перестал работать.       Дождь как всегда должен был хлынуть в самый неожиданный момент, но Микеле, уповая на то, что успеет вернуться домой, – а если и нет, то не так уж и страшно найти себя утром с насморком и больным горлом, – легкомысленно проигнорировал лежащий на тумбочке в прихожей зонт, накинул на шею шарф и захлопнул дверь квартиры.

***

      Флоран перебирал пальцами струны гитары. Он не приходил в этот сквер пару-тройку недель, и лишь теперь нашёл в себе смутное стремление вернуться к прежней жизни. Хотя начинать эту жизнь с того же места, где она – пусть и случайно – оборвалась было более чем странно, но француз наплевал на это. Именно сегодня утром он почувствовал, что должен выпустить на свободу всё то, что накопилось внутри за эти бесконечно долгие дни, наполненные чистым безумием, – по-другому классифицировать происходящее Мот отказывался, даже не желая откровенничать с самим собой. Отпустить и, по возможности, больше не вспоминать.       «Странный июнь», - думал француз. Угрюмые асфальтовые тучи нависли низко над городом, царапая кроны деревьев и верхние этажи зданий. Было холодно – то ли в природе, то ли в душе – Флоран ёжился, но застёгивать куртку не спешил, не желая отнимать пальцы от струн, которые впервые за долгое время вновь ощущали почти невесомые прикосновения к себе. Мот старался не думать: ни о том, что случилось, ни о том, что будет дальше. Это было легко на самом деле.       Северо-западный ветер нещадно трепал пряди волос Флорана, а воду в выключенном сейчас фонтане заставлял покрываться крупной рябью. Девочка в лимонном сарафанчике наверняка сидела дома, в тёплой детской, и играла в куклы. Пожилая пара, вероятно, тоже проводила время в каком-нибудь тихом, защищённом от непогоды месте. Девушка (на этот раз она была одна) в плаще и светлом берете приветливо улыбнулась французу, вспомнив его, но поспешила прочь, взволнованно говоря о чём-то по телефону.       Мот наигрывал сочинённую недавно мелодию. У редактора, наверное, даже не отложилось в памяти, когда именно она родилась, и почему он её вообще запомнил, не записывая аккордов, но её медленное течение не располагало вообще ни к каким мыслям. Мелодия ему нравилась, а больше ничто не имело значения. Звук переливался, Флоран, зажмурившись, видел на обратной стороне век пятна глубокого синего цвета. Они пробуждали неоправданную тревогу, и, открывая глаза, Фло на мгновение начинал замечать их на гранях тяжёлых туч. Ре минор мягко сбился, но музыкант вернул его ловким перебором и пробежался по конечным нотам, замыкая круг и возвращаясь к началу. Губы безмолвно повторяли звук или шептали какие-то слова: мысли Мота были далеки от звенящего ропота струн. Ветер перебивал, шумя в ушах, подобно морским волнам, которые мужчина смутно помнил. Пальцы скользили привычно легко, но какое-то неясное чувство дискомфорта не давало покоя.       Флорану впервые в жизни как будто не хватало зрителя. Ему хотелось сыграть этот напевный мелос кому-нибудь. Он хмурился, чуть сжимая губы, силясь избавиться от чувства гнетущего одиночества; ёжился от порывов холодного ветра: Зефир вознамерился довести его до простуды, но запахнуться плотнее француз не мог, не остановившись, и этого ему не хотелось. Он прикрыл глаза, желая остаться здесь статуей, не возвращаться назад, не становиться не собой, являя окружающим застывшую маску обычного человека, который есть лишь во имя родительской гордости; остаться, превратившись в камень, – навсегда в обнимку с гитарой, навсегда с пронзительной мелодией, оставляющей шанс вдыхать полной грудью запах будущего дождя...       – Как называется? – раздался негромкий голос, вырвавший француза из его собственного вакуума, заставляя его вновь окунуться в беспокойный мир звуков.       Флоран медленно поднял голову, всё ещё отдалённо надеясь на качественную слуховую галлюцинацию; пальцы сорвались со струн, разрушая стену звучной гармонии музыки. На бортике фонтана, засунув руки в карманы джинсов, сидел Микеле. На нём была тёмная клетчатая рубашка, не застёгнутая на две нижние пуговицы, чёрная футболка под ней. Кашемировый шарф, небрежно обвязанный вокруг шеи, прятал подвески, которых, по уверению Флорана, снова было немереное количество. Ботинки почему-то были раскрашены в разные оттенки синего, и Моту подумалось, что явно не из магазина они такие взялись. Размазанная по щеке яркая, почти неоново-голубая краска, как раз того цвета, которого был носок правого ботинка Микеле, лишь подтверждала догадку Флорана.       – «Неоновое небо», - бездумно протянул француз, глядя на лицо Микеле. Локонте чуть вздёрнул брови, но подвоха не увидел: о существовании боевого раскраса он, очевидно, не знал.       – Чарующе, - комментарий был коротким, но одно слово этого не понятного ему человека показалось Флорану искреннее и весомее сотен похвал от близких и друзей. То ли дело было в интонации, то ли в отношении...       Мот кивнул, глядя мимо итальянца:       – Спасибо.       – Сыграй ещё? – предложил Микеле, видя неуверенность француза, и потянулся за его зонтом, лежащим на скамье рядом. – Будет дождь, - глубокомысленно добавил он.       – Потрясающий вывод, если учесть, что он уже идёт, - буркнул Флоран. Ещё пока редкие капли медленно раскрашивали асфальт.       Флоран искренне надеялся, что Микеле не заговорит об их последней встрече, не заговорит вообще, уйдёт, пусть даже с его зонтом. Вновь переосмысливать, обговаривать и анализировать всё прошлое не было ни сил, ни желания. К тому же обострившееся шестое чувство подсказывало французу, что подобный диалог вновь закончится чем-то таким, из-за чего мужчина ещё не один день будет пребывать в состоянии глубочайшего шока, а после вновь – в который раз – решит, что больше подобного не должно случаться, наивно полагая, что сможет сдержаться. Нет, вновь подпускать к себе Локонте ближе, чем на расстояние втянутой руки, Флоран не планировал, поэтому сейчас лишь настороженно наблюдал за действиями итальянца из-под опущенных ресниц, не в силах пошевелиться.       «Как кролик перед удавом, ей-богу», - мысленно упрекнул себя редактор, но с места не сдвинулся, крепче стискивая пальцами гриф гитары.       Локонте, между тем, рассматривал редактора со странной смесью иронии и горечи. Воспоминания не давали покоя, заставляя вновь и вновь ковыряться в себе ржавой иголкой, но озвучивать мысли и пришедшие на ум идеи пока не хотелось. Флоран нынче не то чтобы запутался в своей душе, он скорее был каким-то не особо живым. Микеле видел то напряжение, которое сковало француза, заставляя сгорбиться в явно неудобном положении; видел, как белеют в онемении пальцы, вцепившиеся в тёмное дерево, словно оно было той самой соломинкой, призванной спасти утопающего из бурного потока, сносящего его всё дальше к обрыву; итальянец ловил на себе взгляды, в которых смешивались опасение и невысказанная мольба: «Не трогай, пожалуйста, не говори, не заставляй вновь себя уничтожать». Микеланджело хотелось заговорить, но...он не смог.       – Как дела? – невпопад спросил француз, не совсем фиксируя, что говорит, но понимая, что вязкая тишина между ними слишком задержалась.       Микеле пожал плечами, немного обескураженный таким вопросом, но всё же ответил:       – По-осеннему.       Дождь закапал сильнее.       – Очень странно услышать такое в начале июня, - механически отозвался Флоран.       – Я думал, что иначе, как словом «странный» меня нельзя охарактеризовать, - фыркнул итальянец, коротким взмахом ладони отбрасывая с глаз отросшую чёлку.       – Да, наверное... – отстранённо кивнул редактор, фокусируя взгляд на собеседнике. – Микеле, можно вопрос? – рука безвольно упала с невпопад забренчавших струн, Флоран аккуратно прижал их ладонью, останавливая хаотичное дребезжание, и, дождавшись немного скованного кивка Микеле, продолжил: – Родриго и Морган... Почему ты убил их?       – А... – Мике слегка отклонился назад, не перемещая зонт и подставляя лицо дождю.       Вопрос Фло выглядел скорее предлогом для какого-то отвлечённого разговора, лишённого отсылок к их последним встречам, но... Наверное, Микеле был даже этому рад: ведь его решение пустить всё на самотёк не обязывало Мота следовать этому же принципу.       Итальянец задумался. Почему они убили друг друга, он знал точно, но не представлял, как облечь это знание в слова. Мысли сбивчивыми клубками просились на язык, но Локонте, привыкший выражаться развёрнуто – пусть и отвлечённо – и желающий донести собственные идеи до сознания собеседника, не торопился кидаться в объяснения, давая себе время на обдумывание того, что сейчас произнесёт.       – Воображение – полезная штука, - задумчиво протянул он. – Дело даже не в том, что человек может летать на другие планеты, хотя на деле не способен даже встать, - Флорана передёрнуло от неприкрытого цинизма в голосе Микеланджело. – Воображение позволяет построить продолжение сюжета, не переворачивая страницу. Предугадать следующее слово. Реакцию. Поставить себя на место другого, в конце концов. Скажи мне, Фло, - Микеле перевёл взгляд с чёрного неба зонта на него. – Ты ставил себя на место одного из героев романа? Кого?..       Мот дёрнулся, почти физически ощущая, что этот во всех смыслах странный человек только что вывернул всю его душу наизнанку, уличая в том, в чём Флоран не признавался даже самому себе. Если сам боишься заглядывать на обратную сторону своей же медали, тяжело, когда её так легко раскрывает кто-то другой.       – Моргана, я полагаю, - выждав немного, сам же ответил Локонте, заметив, как резко помрачнело лицо француза. – Не кривись, я не пытаюсь тебя смутить. Это нормально; для человека, который прочувствовал книгу, – это нормально. Родриго тебе не подходит, ты едва ли мог представить себя им – безумцем в голове, безумцем в теле... – Микеланджело коротко тряхнул головой, отгоняя липкое наваждение и возвращая мысль в нужное русло: – Значит, Морган. Тогда подумай... Возможно, определённые сцены, - он слегка запнулся, – представлялись легче, чётче, живее, и не надо отводить глаза, Фло. Яркие моменты, насыщенные эмоциями и переживаниями, ощущениями – так было даже проще представлять себя на месте героя. Так ответь себе сам – ты же помнишь роман? – проанализировав все сцены, каждый момент их любви, каждый всплеск безумия Белуччи, вынеси вердикт: казнить или помиловать, смогли бы они остаться в живых или нет.       Закончив говорить, итальянец вложил в руку редактора зонт и осторожно вытянул гитару, снова усаживаясь на бортик фонтана. Флоран задумался, едва ли реагируя на манипуляции Микеланджело. В голове быстрым вихрем пронеслись те самые, наполненные эмоциями, буквально наэлектризованные отрывки из романа, читая которые, француз так ясно ощущал себя на месте одного из главных героев. Конечно, спорить с тем, что такая проекция самого себя помогала лучше видеть каждую деталь произведения, мелькнувшую авторскую мысль или же находить двойной смысл в тех словах, которые казались обычными, было бессмысленно, поэтому Флоран молча смирился с тем, что Микеле прав в своём утверждении о представлении французом себя на месте Моргана. Вольно или невольно – другой вопрос.       Итальянец начал наигрывать какую-то сложную медленную мелодию с восточными переливами, которая вгоняла Мота в подобие транса: мысли превращались в тягучую кашу, вычленить из которой что-то связное становилось тяжелее. Веки словно налились свинцом, и Флоран, сдавшись из ниоткуда появившейся усталости, прикрыл глаза, на мгновения окунаясь в мягкое течение незнакомой мелодии.       – Подумай, - негромкий глубокий голос обострял ощущение ирреальности, становясь продолжением замысловатого мотива. – Представь себя. Спроецируй образы...       Француз почувствовал отдалённые нотки апатично-бессильного раздражения.       «Ты же доводишь меня, - подумал он, распахивая глаза и обводя черты лица Локонте блуждающим взглядом. – Зачем? Флоран-Морган... Микеле-Родриго? Не слишком созвучно, но слишком похоже... Ты так упорно ломаешь меня, разбираешь по кусочкам, а потом пытаешься выстроить что-то своё. Для тебя же нет ничего святого: ни устоявшаяся жизнь и привычки, ни даже бог. Ты же распинаешь его в своей книге второй раз, может, не осознавая, может, возомнив богом себя...» – Флоран вдруг замер, вперившись взглядом в одну точку.       – Белуччи мог бы жить, - прохрипел он. – Ты же описывал современность, хороший психиатр мог если не решить его проблему, то, по крайней мере, облегчить участь. Это же по большому счёту психологическая травма... Точнее, именно она послужила катализатором. С этим можно было справиться. Тем более если Морган имел над ним такую сильную эмоциональную власть, они же любили друг друга...       – А ты не врач, ты литератор, - Микеле резко подался вперёд, обрывая стройное звучание струн. – Рассуждай человеком, таким, каким мог бы быть Эдриан.       – Слишком много! – Флоран повысил голос. – Слишком много Родриго сломал в нём, слишком многое перевернул, слишком много святынь разбил и растоптал по своей лишь прихоти, по своему безумию… – в его голосе сочился безудержный яд. – Они не должны были жить, потому что они уже НЕ СМОГЛИ БЫ, они и вправду ненавидели друг друга – Морган потому, что Белуччи так легко его топтал, и даже вся любовь однажды просто не смогла заставить его простить, смириться, Родриго…он ненавидел просто так. Ненавидел от жертвенности – он же жертва сумасшествия, на которое ты его обрёк. Это всё ты! Ты изувечил жизнь Эдриана… Ты довёл их до убийства – до самоубийства, называй, как хочешь. Суть не в том, что они не могли иначе. Это ТЫ обрёк их. Ты, Микеланджело Локонте, решил их судьбу по своим картам.       – Как прозаично, - скривился Микеле. Мелодия, которую он снова наигрывал, стала ярче, мощнее. – Ты всегда такой романтик в эмоциональном запале? Только это не я виноват в их смерти! Не перекладывай ответственность на меня! Я лишь передал историю, которая случилась, могла случиться, ДОЛЖНА БЫЛА СЛУЧИТЬСЯ ИЛИ НЕТ, но закончилась бы она именно ТАК, а ты, Флоран, ничего не понимаешь!.. – голос Локонте стал глуше, а глаза к вящему ужасу редактора – опять золотистыми. – Я не имел права оставлять их в живых только потому, что мне тоже не хотелось, чтобы они погибали, ты же в самом деле ничего не понимаешь, не знаешь этого чувства, когда хочется написать «белый», а рука пишет «чёрный» – не из вредности, а из безысходности положения. Писатель, Флоран, – это человек, который неплохо знает, что такое ад и Уголовный кодекс, потому что все, кто пишет вещи, подобные моему роману, – преступники, безучастные наблюдатели, не могущие помочь своему герою, не исковеркав его судьбу, ибо ни один герой тебе этого не простит.       Ощущение, будто его окунули в ледяную воду, не покидало мигом остуженного этим монологом Мота. Он смотрел в потухшие глаза Микеле и не понимал, может ли он верить этому человеку и насколько тот действительно безумен. Сколько от этой погасшей ярости писательской психиатрии и сколько – реальной? Флоран впервые – или нет? – поймал себя на шальной мысли о том, что неплохо было бы отвести Локонте хотя бы к психологу, потому что такие всплески агрессии – будь то сознательная защитная реакция организма или бессознательный акт выхода тщательно скрываемого безумия – точно нельзя было назвать нормальными с точки зрения науки. Мысль мелькнула и стремительно исчезла, оставляя после себя прогорклый осадок от своей неправильности: Микеле не психолог нужен, а человек, который его будет понимать. Или хотя бы будет пытаться понять.       Микеланджело тяжело опустился на скамейку рядом с Флораном, сжимая гриф гитары так, что струны врезались в пальцы. Запал прошёл, а острое желание вернуть момент на две минуты назад болезненно вцепилось в подсознание, отравляя его и почти заставляя жалеть о сказанном.       – Scusami. Я не умею объяснять… Это нужно чувствовать. Хотя лучше не надо.       – А... – Мот замялся, мягко обходя неприятную тему и сводя её на «нет». – Родриго... Это случайный образ, рождённый каким-то мгновением, или персонаж обдуманный, возможно, взятый с кого-то? – Флоран постарался выделить последнее слово по возможности небрежно. Микеле непонимающе уставился на него. – Ну, в смысле, - редактор заколебался, подбирая осторожные определения, пытаясь не выбрасывать рвущийся вопрос прямо в лоб, – он итальянец, импульсивен, талантлив, но талант довольно…специфичен по сути своего выражения и силе действия, и ответной реакции. Я не мог не задуматься о том, что он похож...       Микеле понял и качнул головой, заставляя Флорана оборваться на полуслове. Слишком хорошо проскользнул в словах француза намёк, хотя тот и пытался аккуратно завуалировать его под небрежный читательский интерес. От редактора же не ускользнуло то, как сильно Микеланджело содрогнулся, осознавая. Вновь осознавая, что...сам часто думал об этом, но всегда, когда чувствовал себя ближе всего к разгадке собственной энигмы, лихорадочно старался отвлечься, потому что, признаться, боялся ответа: он – прообраз Родриго, или уже после окончания рукописи безумный герой начал завладевать его умом и сознанием?..       – Я не сумасшедший, - тихо, но отчётливо проговорил Микеле.       – Нет, Мике, я не... – торопливо заговорил Мот.       – Я не сумасшедший! - выкрикнул он, оборачиваясь на Флорана и заставляя того испуганно замереть на несколько секунд.       – Шшш!.. – француз, действуя скорее исключительно рефлекторно, поймал его за подбородок и замер, всматриваясь в золотые искры вокруг расширенных зрачков. Следующие слова были произнесены серьёзно: – Микеланджело, ты замечал это? Золотые блики на твоих радужках, - ответил он на немой вопрос, мелькнувший в подёрнутых безумием глазах. – Как у Родриго...       – Я не сумасшедший... – обречённо прошептал Локонте, пытаясь отвести глаза, но цепкие пальцы, держащие подбородок, не давали возможности вырваться и скрыться от такого пристального изучающего взгляда.       – Нет, - Флоран смотрел на искажённое страхом лицо с невыносимым желанием облегчить душевную муку этого гения. – Нет, Микеле, ты не сумасшедший. Ты...творец.       Итальянец жадно вбирал в себя его слова, пытаясь успокоиться, силясь сдержать себя и своё тихое безумие, в котором он боялся отдавать себе отчёт, и редактор видел в этих обычно полных насмешки глазах доверие и одновременно с ним – невозможность верить. Флоран провёл большим пальцем по щеке Микеле, по синему пятну от краски и мягко, но поспешно отвёл руку, словно осознание неправильности этого жеста само направило кисть в сторону от лица итальянца. Писатель поднял глаза к небу, отвернувшись.       – Всё хорошо, - сказал Флоран, отодвигаясь. Локонте кивнул, смаргивая мутную пелену перед глазами и мысленно умоляя заставшие в уголках глаз слёзы оставаться там же, а не прокладывать себе путь по скулам итальянца.       Микеле вновь запутался: он уже перестал понимать мотивы и мысли, которыми руководствовался Флоран, когда в очередной раз пытался остудить безумие итальянца. Просто участие человека, который понял чуть больше, чем все остальные люди вместе взятые? Как бы Локонте хотелось верить в эту «простоту», но что-то внутри совсем тихо и заговорщически шептало об обязательной подоплёке в этих жестах, словах... Да даже в том, что француз, заметив Микеланджело опять рядом с собой, не поспешил скрыться, а остался сидеть в этом сквере, под дождём, наигрывая прекрасную мелодию, так сильно тронувшую писателя. Ведь почему-то же он остался, хотя всегда старается убежать...       – Можно ещё один вопрос? – Микеле вздрогнул, выныривая из собственных мыслей, и посмотрел на спокойное лицо Фло. – Что означают цифры?       Локонте стушевался и задумался. Вопрос, на который он сам не мог ответить...       – Я не знаю, - наконец признался он. – Я тебе говорил об этом состоянии, когда рукой ведёт не мозг, а что-то…не из этих миров, и ты не можешь сопротивляться этому. Так оно было и тогда. У меня были какие-то соображения на этот счёт, но я не помню. Возможно, это фиксации даты или времени написания части. А может, просто чисто творческий подход к нумерации глав вместо набившего оскомину упорядоченного «один, два, три», - Микеле усмехнулся, постепенно возвращаясь в своё обычное состояние. – Как-то так. Ни в чём не уверен.       Флоран кивнул не то ему, не то каким-то своим мыслям. Он уже и сам не знал, зачем ему это знание, но оно казалось ему неотвратимой частью чего-то крайне важного: возможно, для понимания романа, возможно – самого Локонте.       – Ну как? Допрос с пристрастием окончен? – Микеле лукаво уставился на него, склонив голову вбок, постепенно возвращаясь к своему обычному состоянию вечно ехидного существа, которое с лёгкостью и детской непосредственностью надавливает на больные точки людей, а потом с хохотом наблюдает за тем, как они злятся и плюются ядом. Преимущественно в его сторону, но за годы увлечения подобным хобби Локонте уже, кажется, оброс непробиваемым толстым панцирем, надёжно защищающим от очередной порции токсичных комментариев касательно собственной персоны.       – Нет, - Мот качнул головой и резкими движениями вытянул из рук итальянца гитару, чтобы после убрать её в плотный чехол. – Ещё один вопрос. Что за неприятие церкви, синьор? Твои взгляды, конечно, в принципе весьма специфичны, но как-то уж слишком резко Белуччи отзывается о боге.       Микеле снова посерьёзнел и поджал губы. Какая-то часть его сознания ждала этого вопроса, но всё-таки мужчина надеялся избежать обсуждения такой щекотливой темы.       – Дело не в неприятии церкви и не в моей вере, - вдумчиво начал он, старательно подбирая слова. – Я не атеист, и я уважаю любые конфессии, даже если не слишком согласен с ними. Но знаешь… Кто говорил, что бога надо искать в первую очередь в себе? Родриго – слишком отчаялся в этом. В нём больше нет бога. Его вытравили те подонки, уничтожившие в нём святость, отобрав его святыню. Да, он разочарован в Нём. Он верил когда-то, что бог сможет защитить его, но бог не смог или не стал, и Родриго не столько не верит в Него, сколько не верит Ему. Это страшно… – Микеле помолчал, кусая губы, и продолжил: – И теперь он боится за Моргана, боится, что бог однажды предаст его так же, как предал когда-то самого Белуччи.       Флоран откинулся на спинку скамьи. Комментировать не хотелось, да и не было на языке тех слов, которые бы были правильными в такой ситуации.       – Ещё вопросы? – как-то невесело спросил Микеле, чуть поворачиваясь в его сторону.       – Нет, - Мот заторможено покачал головой. – Больше, кажется, нет. Извини, если… – он запнулся, вспоминая танец золота вокруг зрачков. – В общем, извини.       Микеле тяжело вздохнул: слишком громко прозвучала эта недосказанность.       – Не надо. Спасибо, что спрашиваешь. Спрашиваешь, значит, хочешь узнать. Хочешь узнать, значит, хочешь понять. А раз так, значит, прочувствовал. Рад, что писал роман не зря и что хотя бы тебя он зацепил.       – Придёт то время, когда его поймут многие, Микеле, - мягко проговорил Флоран, чувствуя, что понемногу напряжение, буквально рвавшее вены изнутри, начинает отступать, оставляя после себя блаженную пустоту и чувство необъяснимой защищённости.       – Почему ты вообще за него взялся? – фыркнул Локонте, силясь спрятать рвущуюся наружу и такую неуместную сейчас улыбку.       – Я уже отвечал, - закатил глаза француз. – Не заставляй меня вновь повторять то, что я уже говорил несколько раз.       – Мне всё равно этого не понять, - хмыкнул Микеле, наблюдая, как редактор аккуратно опускает чехол с гитарой на асфальт, прислоняя её к подлокотнику скамейки. – Как и то, что человек, так удивительно играющий на гитаре, прозябает в издательстве, изо дня в день читая скучные пустые рассказы бульварных писателей...       – Это хобби, - пожал плечами Фло.       – Читать рассказы или играть на гитаре? – проказливо улыбнулся Мике.       – Терпеть наглого итальянца, который силится залезть в мою личную жизнь! – осадил его Мот, складывая руки на груди и сильнее закрываясь от промозглого ветра. – Отвратительная погода.       – О, да, - итальянец возвёл глаза к небу. – Давай поговорим о погоде – самая подходящая тема!       – Почему бы и нет? – протянул Флоран, наблюдая, как ветер приминает влажную от дождя траву ещё ниже к земле.       – У меня есть предложение получше, - как-то загадочно сказал Микеле и аккуратно придвинулся ближе.       – Вот уж нет! – вскинулся редактор, отскакивая на другой конец скамейки так резко, что едва не перевалился за подлокотник. – Знаю я твои предложения, а также последствия от них, количество жертв и масштаб повреждений!       – Всего-то пара засосов на шее, - оскалился Локонте, впрочем, не делая попыток придвинуться ближе. – Но вообще-то... – замялся он, – я всего лишь хотел поговорить. Ты же понимаешь, что всё...произошедшее не может просто повиснуть мёртвым грузом, изредка напоминая о себе стыдом и муками совести.       – Не думал, что она у тебя вообще есть, - огрызнулся Флоран, исподлобья глядя на посерзьеневшего итальянца.       – Какой бы сволочью я не казался, даже я могу извести сам себя, - бросил Микеле, прожигая макушку француза тяжёлым взглядом.       – Говори по делу, - раздражённо фыркнул редактор, желая скорее покончить с этим разговором. – И желательно без пространных размышлений.       – Что ты решил? – протараторил Микеланджело, сжимаясь внутри в ожидании ответа. Как тот самый приговор: казнить или помиловать.       – Ничего. Мне бы не хотелось, чтобы это повторялось, - выдавил Мот, старательно игнорируя ту часть рассудка, что только что со всей возможной любовью и лаской покрыла его отборным матом. Кажется, даже на двух языках.       – И почему? – опешил Локонте.       – Приехали, - потупился Фло, смотря на него, как на воистину умалишённого. – То есть тебе плевать, что всё это – ненормально?       – Абсолютно.       – Ну в... ЧТО?!       Микеланджело громко расхохотался, складываясь пополам и отчаянно стуча ладонью по собственной коленке: такого растерянного француза он не видел даже после того, как оседлал его бёдра, заставляя забыть обо всём на свете.       – Очень смешно, - состроил саркастичную гримасу редактор, наблюдая за истерикой Локонте с долей иронии и непонимания. – Что тебя так веселит, неугомонный итальянец?       – Твоя ми...мимика, - еле выдавил тот, утирая слёзы, скопившиеся в уголках глаз. – Лицо такое, словно я тебе сообщил, что жду от тебя ребёнка.       Флоран на секунду опешил, глядя на раскрасневшееся лицо напротив, а потом сдавленно рассмеялся, представив эту ситуацию со стороны. Только успокоившийся Микеле вновь разразился громким дёрганым смехом, попутно вспоминая собственные недавние размышления о штукатурке, шинах и взмыленном Моте.       – Фантазия твоя воистину безгранична, - отсмеявшись, подвёл итог Фло.       – Не хочешь от меня малыша? – гротескно насупился Микеланджело, срывая с лица всё веселье.       – Простите, синьор, но для этой миссии я найду синьорину, - отмахнулся редактор.       Микеле судорожно вдохнул, стараясь не выдать тот шквал эмоций, что всколыхнулся в нём после этой фразы: обида, злость, разочарование и...отголосок необъяснимой грусти, к которой нужно было бы быть готовым, но...       – К тому же, ты просто не в моём вкусе, - тихо добавил Фло после промедления.       Микеланджело, окунувшийся в собственные невесёлые мысли и потому откровенно не ожидавший такого выпада в сторону собственной гордости, повернул голову к французу и уставился на него таким взглядом, что Мот счёл за лучшее вскочить со скамейки, на которой они сидели уже добрых полтора часа, забыть про гитару и зонт и попятиться, всерьёз начиная опасаться за сохранность своей тушки. И если раньше подобный страх концентрировался преимущественно в нижней части тела, то сейчас почему-то адски зачесалось лицо. И кулаки, видимо, приготовившиеся обороняться.       – Что ты сказал? – с пугающе ласковой улыбкой протянул Локонте, поднимаясь следом и делая шаг навстречу Флорану, напрочь забывая о своей злости, вновь ловя то самое азартное чувство, которое каждый раз заставляло его поддевать Мота и доводить его до белого каления.       – Ты не в моём вкусе, - дрогнувшим голосом повторил тот, в противовес итальянцу, шагая назад.       Микеле выдохнул, прикрыв глаза. В голове моментально всплыл пункт о пускании всё на самотёк, но не поразвлекаться, дабы развеять серое настроение, заданное погодой, мужчина просто не мог. Именно поэтому, услышав торопливые удаляющиеся шаги, распахнул глаза и, лукаво прищурившись, крикнул вслед уходящему Моту:       – Я не в твоём вкусе? А ну, иди сюда! Ты просто не распробовал!       Флоран в недоумении остановился и пару раз моргнул, не совсем понимая, в чём смысл такой претензии, но откровенно пошлый жест, которым итальянец обвёл свои тонкие губы, толкнул мысль в правильном направлении, поэтому француз оскаблился и с ехидцей в голосе парировал:       – А ты явно распробовал, что я в твоём вкусе.       Мике мгновенно вспыхнул, когда перед глазами невольно встала картина произошедшего в его квартире, рот наполнился слюной, а пальцы судорожно вздрогнули: то ли в попытке унять нервную дрожь, то ли в желании сомкнуться на чьей-то шее. Справившись с бурей эмоций, вызванной одной лишь фразой с известным намёком, итальянец едва заметным движением толкнулся языком в щёку и с абсолютно акульей улыбкой произнёс:       – Тебе бы тоже не мешало. А так ты у меня в долгу.       – Бегу и падаю, - закатил глаза Флоран и скрестил руки на груди, непреднамеренно закрываясь от наглости Локонте.       – На колени передо мной? – продолжал измываться тот, незаметно подступая к замершему редактору. – С ремнём сам справишься или мне следует подготовиться?       – Я уже говорил, как сильно ты меня бесишь? – фыркнул Мот, всеми силами игнорируя собственную поруганную честь, которая требовала немедленного возмездия в виде надругательства над честью оппонента.       – Настолько часто, что скоро я заведу счётчик, который будет фиксировать каждую подобную реплику в моей адрес, - хохотнул Микеле, вновь шагая вперёд.       – А потом выставишь мне счёт? – Фло, заметивший, наконец, поползновения в свою сторону, отступил назад, вновь создавая между ними безопасную дистанцию в полтора метра. – Ну, знаешь, как счета за квартиру приходят...       – Только расплачиваться ты точно не деньгами будешь, - по-лисьи ухмыльнулся Микеланджело, повторяя позу француза и скрещивая руки на груди.       – А чем же? – ядовито поинтересовался Мот. – Эклерами? Из моих «записей в тетрадке» я могу сделать вывод, что ты к ним...неравнодушен.       – Уже теплее, - сверкнул золотыми искрами в глазах писатель и аккуратно подступил ближе. – Но больше я люблю то... – он намеренно выдержал длинную паузу, буквально кожей ощущая, как холод уступает место наэлектризовавшемуся между мужчинами напряжению, – что случается после того, как я их доем.       – Убийство? – иронично хмыкнул Флоран, приподнимая бровь.       – О, теперь это так называется? – копируя интонации француза, спросил Микеле. – Никогда бы не подумал, что прелюдия к жаркому сексу может носить такое...несексуальное название.       – Я бы с натяжкой назвал то, что случилось, прелюдией к жаркому сексу, - злобно прошипел Мот, вновь впадая в приступ безотчётного бешенства.       – Действительно, мсье Морану следовало подождать, пока ты растлишь меня на столе, - картинно закатил глаза писатель. – Вот тогда бы это можно было назвать прелюдией, да, Фло-Фло?       – Растлевают малолетних, чтобы ты знал, - буркнул Мот, игнорируя провокационный вопрос Микеле. – А тебя я бы даже насиловать отказался.       – Не в твоём вкусе? – с притворно понимающей интонацией кивнул Микеланджело.       – Увы.       – Беги.       – Что? – потупился редактор, но вид стремительно надвигающегося на него итальянца вернул ему способность двигаться.       Двигаться быстро, зигзагообразно и крайне прыгуче, дабы отделаться минимально грязной одеждой и максимально цельным телом. Микеле, побежавший вслед за ним, лишь покачал головой, но от цели задолбать редактора до злобных звёздочек перед глазами не отказался и лишь прибавил скорости, силясь схватить Мота за ворот куртки.       – Да ладно? – крикнул Локонте, когда француз в очередной раз увернулся, сворачивая на неприметную тропинку между деревьев. – Я же просто поговорить хочу!       – Это можно сделать и без телесных лобызаний, - надрывно раздалось из-за ближайшего клёна.       – Мы будем говорить сквозь дерево? Поцелуй меня с разбегу – я за деревом стою! – иронично протянул Микеланджело, выныривая из-за ствола и вновь протягивая руку вперёд, но Флоран оказался проворнее. – Знаешь, для своих габаритов ты слишком изворотливый.       – Когда речь заходит о сохранности собственной чести, - Мот вновь затерялся в густых зарослях, заставляя Микеле глухо зарычать от негодования, – и не такими навыками обзаведёшься.       – Давай не будем комедию разыгрывать, - в никуда проговорил итальянец, силясь разглядеть тёмное пятно за бесконечно зелёным маревом перед глазами. – Я тебя ласково убью, тут же прикопаю, и разойдёмся лучшими друзьями.       Нервный смешок слева заставил Локонте дёрнуться и остановиться, прислушиваясь к малейшему шороху. В кронах деревьев неторопливо гулял ветер, из-за чего ветви тихо скрипели, мешая расслышать то, что хотелось.       – Мот, учти, если ты тут заблудишься, я тебя спасать не буду, - тихо проинформировал Локонте, шагая вперёд и попутно убирая мешающие ветки.       – Сквер маленький, и я знаю его, как свои пять пальцев, - раздалось откуда-то спереди, – если кто и заблудится, то это будешь ты.       – А ты этому и рад, да? – вкрадчиво спросил Микеле, идя в ту сторону, с которой только что раздавался голос редактора. – Компанию составишь?       – Прости, не питаю слабости к обществу назойливых итальянцев, которые склонны к извращённым мыслям и действиям, - ответил Флоран, осторожно пробирающийся в густых зарослях и выискивающий в них просвет, который бы вывел мужчину на просторную аллею.       – А как в стену меня вжимать – это мы запросто, - ехидно прокомментировал писатель, упорно двигаясь на голос.       – Надо же было тебя как-то заткнуть.       – Напомню тебе, что тогда я вообще-то ел.       – Это не мешало тебе болтать без умолку, - буркнул Мот, наконец-то, заприметивший вожделенный проём между густыми кустами сирени и жасмина.       – Ты мог затолкать мне в рот бумагу, но ты предпочёл ей свой язык, - иронично парировал Микеле. – Знаешь, это наталкивает на определённые мысли.       Флоран решил благоразумно промолчать и в таком же молчании скрыться на аллее, по которой можно легко выбраться из сквера и пойти домой, но внезапно вынырнувшая из-за ближайшего куста рука с обтянутым платком запястьем и крепко схватившая француза за ворот кожанки на корню разрушила этот великолепный план побега. Мот дёрнулся, но мёртвую хватку неожиданно сильных и цепких пальцев разжать не смог, после чего был самым наглым образом втащен обратно в густые заросли и прижат к ближайшему дубу.       – Ну? – ехидно спросил Локонте, оперевшийся руками по обе стороны от головы Флорана.       – Тебе в рифму или обойдёмся без идиотских вопросов? – выплюнул ему в лицо стушевавшийся редактор.       – Не собираюсь я тебя целовать, расслабься, - рассмеялся Микеланджело и, опустив руки, отступил на пару шагов.       – А поза была более чем двусмысленной, - прокомментировал француз, отлепляясь от дерева и одёргивая задравшуюся куртку.       – Второй смысл ей придаёшь ты, - развёл руками итальянец, – я действительно просто хотел поговорить.       – А ещё есть о чём? – удивился Флоран, поднимая глаза и встречая на удивление спокойный взгляд, лишённый полубезумного танца золотистых искр. – Я думал, мы заключили что-то вроде перемирия и согласились на взаимную неприкосновенность...       – А если раскинуть мозгами? – едва сдерживая врождённое ехидство спросил Микеле, пристально глядя на откровенно растерявшегося Фло. – Господи, ну, неужели ты так свято уверен в том, что это «перемирие», - он изобразил в воздухе кавычки, – продлится долго?       – Я очень на это надеюсь, - процедил редактор, снова чувствуя, что начинает беситься. – Найди себе уже...кого-нибудь и отстань от меня.       – А сам потом не пожалеешь? – неожиданно серьёзно и без прежней смешливости задал вопрос Микеланджело, вытягивая руки вдоль тела.       – Я быстрее начну жалеть о том, что не завёл когда-то кота, чем о том, что не смог построить отношения с тобой, - фыркнул Флоран, абсолютно уверенный в только что сказанном.       – Как же ты меня иногда бесишь, - низко рыкнул Локонте, вновь опираясь ладонями по обе стороны от лица Фло. – Когда ты уже шагнёшь за то, что считаешь нормальным? Какой резон в том, чтобы бегать от собственных желаний?       – У тебя краска на щеке, - ровно проговорил француз, максимально вжимаясь в дерево, чтобы между их лицами был хотя бы десяток сантиметров.       – Что?.. – Микеланджело уставился на него ошарашенным взглядом. – Это такой способ уйти от разговора или...       – ...у тебя правда краска на щеке, - устало закатил глаза Мот, надеясь, что Микеле уберёт руку, чтобы оттереть пятно, а у него самого будет возможность быстрой уйти и не начинать разговор, заведомо не обещающий ничего хорошего.       – Уберёшь? – хитро прищурился Локонте, придвигая своё лицо ближе к французу, впрочем, пока не нарушая его интимного пространства. – А я тебя отпущу.       – Я тебе не мама, а ты уже слишком взрослый ребёнок, чтобы с тебя кто-то что-то стирал, - прошипел Флоран, показательно складывая руки на груди, чем создал между их телами дополнительно препятствие.       – О, конечно, - слишком сладко протянул Мике. – Лучше же стирать что-то моё с себя...       Мот вспыхнул, не в силах остановить кровь, стремительно приливающую к скулам.       – Может, хватит? – срывающимся голосом спросил он, ощущая лихорадочное, пока смутное, но уже такое знакомое возбуждение, понемногу охватывающее тело. – Микеле, это правда ничем хорошим не закончится.       – Ну, тут как посмотреть, - с видом философа отметил итальянец. – Для того, кто окажется снизу, может, будет и неприятно...       – ЛОКОНТЕ! – не своим голосом взревел Мот, пытаясь сползти по стволу и поднырнуть под руку писателя, но колено, резко уперевшееся ему аккурат между ног, не дало совершить этот манёвр. – Отпусти меня!       – Согласись, - Микеланджело склонился ближе, полностью игнорируя толкнувшиеся ему в область солнечного сплетения ладони, – ты же физически сильнее, ты можешь уйти... Что держит тебя на месте?       – Ты, идиот! – рыкнул Флоран, старательно игнорируя горячее дыхание на собственной шее. – Убери свои конечности от меня, и я уйду!       – Ты мог сделать это три минуты назад, - спокойно парировал Локонте, твёрдо вознамерившийся довести Мота до точки. – Почему не ушёл?       – Потому что... Мике, не надо... – Мот постарался оттолкнуть итальянца, прокладывающего влажную дорожку языком по его горлу, но руки предательски дрогнули, лишаясь всякой силы.       – Останови меня, - с вызовом бросил тот, припадая губами к дёрнувшемуся кадыку. – Ведь я тебя почти не держу.       – Не трогай меня, пожалуйста, - едва слышно прошептал Флоран, надеясь, что совесть у писателя находится в активном режиме. – Я не хочу. Отпусти.       Локонте зажмурился и с усилием, последний раз мазнув по солоноватой коже губами, оторвался от своего занятия и поднял глаза на лицо Мота. Такое отчаяние, такая паника...       – Долго ты будешь бегать от этого? – также шёпотом спросил писатель, чуть отклоняясь, чтобы видеть, как светлеют глаза француза. – Ведь, в конце концов, ты сдашься.       – Никогда, - с вмиг вернувшейся решимостью отрезал Фло, чуть отрываясь от поверхности дерева. – Никогда я не сдамся тебе, Микеланджело Локонте. Если ты и возомнил себя богом в созданной тобою вселенной, то здесь ты не можешь управлять каждым так, как тебе того хочется, - расстояние между лицами непозволительно сократилось, но мужчины даже не обратили на это внимание, вновь охватываемые шквалом негативных эмоций. – Если ты чего-то так сильно хочешь, найди того человека, который разделит с тобой эти желания, а не пытайся сломать того, которому это даром не нужно.       – Точно не нужно? – чуть приподнял бровь Микеле.       – Абсолютно, - процедил Мот сквозь крепко стиснутые зубы.       – Именно поэтому ты сейчас касаешься моих губ, когда говоришь? – самодовольно ухмыльнулся итальянец. – Или скажешь, что не заметил?       – Я не... – Флоран пару раз изумлённо моргнул, только сейчас ощущая на собственных губах привкус чужих.       – Ага, - кивнул Локонте и впился крепким поцелуем в приоткрытые губы редактора.       Тот дёрнулся, стараясь разорвать столь вероломное нарушение личного пространства, но ладонь Микеле, властным жестом опустившаяся на затылок, и пальцы, почти болезненно сжавшие волосы, не дали ему возможности отстраниться. Хотя Микеланджело и не заходил за грань, отделяющую невинный поцелуй от развратного и разжигающего кипучую страсть, Флоран начал ощущать, что ещё немного, и он сам переступит эту черту, а это шло вразрез с его планом не повторять ошибок прошлого.       – Хватит, - выдохнул француз, еле-еле отстраняясь от писателя, продолжавшего сжимать волосы на его затылке. – Хватит, Микеланджело.       Локонте медленно открыл глаза и с непонятным выражением уставился на мужчину напротив.       – Что? – смутился тот, вновь вжимаясь в дерево.       – Всё ещё не хочешь от меня ребёночка? – невозмутимо спросил итальянец, отступая на шаг.       – Что?..       – Что?       Тишину сквера разбил громкий истеричный вой, сопровождающийся крайне нелестными эпитетами в адрес умственного развития Микеланджело и его шуточек, таких же плоских, как он сам.       – А вот это необоснованный наезд! – насупился писатель и показательно развернулся к редактору пятой точкой. – Задница у меня очень даже неплохая!       – Иди...а-ахаха...к чёрту, Мике! – сквозь приступы громкого смеха выдавил Флоран, согнувшийся пополам.       – Ты имеешь что-то против неё? – продолжал кривляться Микеланджело, очерчивая бёдрами «восьмёрку». – По-моему, восхитительно!       – Па-ахаха-авлин, - выплюнул Мот, продолжая сотрясаться в истеричном смехе.       – Считаешь, ей не хватает ярких перьев? – Микеланджело с самым умным видом обернулся, заглядывая за собственное плечо и задумчиво разглядывая обтянутую джинсовой тканью пятую точку. – Мне кажется, будет перебор.       Мот взвыл не своим голосом и ломанулся сквозь кусты к заветному просвету, буквально выпадая на аллею, силясь отсмеяться и вернуть себе способность нормально дышать.       – Так я не такой плоский, как ты говоришь? – посмеиваясь, спросил появившийся следом Микеле.       – Шутки всё равно такие себе, - хмыкнул Фло, разгибаясь и шумно выдыхая.       – Ну да, а смеялся ты сейчас потому, что именно возле того дуба была высокая концентрация веселящего газа, - округлил глаза итальянец, наблюдая за попытками Мота привести себя в порядок.       – Всё возможно.       – Надо было про волшебные грибы и их пары сказать, - задумчиво протянул Микеланджело, вытягивая из прядей редактора веточку.       – Господи, Локонте, прекрати употреблять, - фыркнул тот, привычным жестом ладони убирая волосы со лба. – Это незаконно, вообще-то.       – Я бы тебе сказал, что ещё незаконно, но боюсь, что этот скромный сквер рискует пополниться одним крайне нелицеприятным холмиком, - парировал итальянец, закусывая нижнюю губу.       – Думаешь, прикопаю тебя прямо здесь? – хохотнул Мот, старательно игнорируя двусмысленность в словах мужчины.       – Ну да, гитарой своей, - Мике кивнул куда-то за спину редактора, и тот резко обернулся, вспоминая, что оставил свою любимицу возле скамейки.       – Чёрт.       Француз поспешил забрать инструмент, на чехле которого уже образовалась сетка из мелких прозрачных капелек, которые от резкого жеста Фло скатились по ткани вниз, собираясь в более крупные и теряясь среди сотни таких же на мокром асфальте.       – Спасибо, - глухо раздалось из-за спины, заставляя Флорана поёжиться и обернуться.       – За что? – осторожно уточнил он, окидывая подозрительно спокойного итальянца взглядом с головы до ног.       – Другой бы на твоём месте уже меня в могилу отправил, а ты... – Микеле запнулся, – терпишь. Я, конечно, не понимаю, из каких побуждений ты это делаешь, но...спасибо, - заметив обескураженный взгляд тёмных глаз, Локонте вымученно улыбнулся, совсем с другой интонацией произнося: – Не слушай меня. Я просто не выспался.       – По жизни или только сегодня? – хмыкнул Мот, поудобнее пристраивая на спине гитару и старательно отводя глаза, чтобы писатель не прочёл отражающиеся в них эмоции.       – Видимо, по жизни, - едва слышно отозвался итальянец, делая несколько мелких шагов назад. – До встречи, Фло-Фло. Не забудь свой зонт.       Редактор удивлённо вскинул голову, взглядом встречая лишь удаляющуюся спину стремительно уходящего Микеланджело. Флоран хотел окликнуть мужчину, но слова, встречая неведомое сопротивление разума, комком застряли в горле, заставляя лишь резко втянуть ртом воздух в попытке протолкнуть фразу обратно в грудину. Мужчина потупился, машинально сжимая в руке промокший зонт.       «Ну и что мне со всем этим делать?..» – отстранённо подумал француз, прежде чем развернуться и пойти в противоположную от Микеле сторону.       Наверное, всё это было к лучшему.