L'histoire francaise con un accento italiano

Ахтунгов не будет. Вообще. Ну, вот не будет и всё. А. Нет. Будет. Дети до 18 закрывают вкладку и ждут другую главу :3 /авторы истерично ржут и укатываются в сторону Северного Полярного круга/

      Недопитая бутылка полетела в стену. Раздался звон стекла; Микеле чертыхнулся и пообещал себе купить новую рамку для семейного фото...если оно не слишком пострадало от спирта. Вторая бутылка виски пошла быстрее.       Локонте совсем не помнил, откуда, собственно, эти бутылки взялись в его квартире, где, в общем-то, и места для алкоголя-то не было, но... Он же безумец по уверениям окружающих и, как ни странно, собственным, – когда ты пьян, можно не бежать от собственной сущности, – поэтому зачем вообще задумываться о том, что в твоих руках не первая бутылка крепкого алкоголя, а в голове – хаос из истерично метущихся по ней мыслей?..       Микеле хотелось выть. Хотелось кусать губы до болезненной пульсации в них, которая бы говорила, что мужчина всё ещё жив, всё ещё чувствует – пусть и это «чувствует» означало бы лишь физическую возможность держаться за этот мир, забывая о том, что «чувствовать» можно и где-то внутри себя. Мужчина чувствовал себя отвратительно после последней встречи с Флораном: мало того, что француз в очередной раз попытался списать всё происходящее между ними на минутное – как бы не так – помутнение рассудка у обоих, так ещё и своими вопросами умудрился довести Локонте чуть ли не до реального сумасшествия. Насколько бы трепетно Микеланджело ни относился к своему детищу, выворачивать душу наизнанку перед таким противоречивым человеком как Флоран Мот он был не готов. Наверное, Микеле его ненавидел.       Итальянцу хотелось вспарывать каждый сантиметр кожи, через вены, сквозь кости – просто разрезать насквозь, выпуская чёрную, как свернувшаяся кровь, тоску, – и кричать от отчаяния. Перед глазами, застилая пьяный взор, стояли осквернённые страницы его библии – его «Фантома». Белые бабочки с обугленными крыльями порхали в голове, напоминая своим диким танцем падающие на пол обрезки пошорканной бумаги, украшенной затейливой вязью букв, которые теперь тонкими змеями овивали искалеченное сердце, заставляя его ныть и пребольно сокращаться в последних попытках освободиться от этих гнетущих душу воспоминаний о когда-то живых словах, ставших сейчас лишь пеплом на слегка подрагивающих пальцах. Микеле застыл, тупо глядя сквозь пространство напротив себя: перед глазами появился образ Флорана, проклятый писателем уже в тысячный раз.       – Это из-за тебя он умер, - низким хриплым голосом еле выговорил мужчина. – Ты виноват в том, что он не будет жить таким, каким я его создал. Это ты... Всё из-за тебя... Будь ты...       Микеле ненавидел Флорана Мота.       Писатель привалился к стене и устало сполз по ней, упираясь рукой в пол. Осколок разбитой бутылки медленно впился в ладонь – Микеле даже не сразу понял, что произошло. Запоздалая боль пронзила локоть. Разлитый алкоголь начал разъедать ошмётки кожи, стремясь к венам. Локонте отбросил кусок стекла и нащупал окровавленной рукой телефон в заднем кармане джинсов, другой снова поднёс пока ещё целую бутылку к губам. Щурясь от неприятно яркого прямоугольного источника света, он нашёл нужного абонента. Потом, поддаваясь странному желанию анализировать собственные действия, совершённые под влиянием высокоградусного яда в крови, Микеланджело даже не вспомнит о том, что именно толкнуло его на такой поступок.       – Мсье Локонте? – раздался немного растерянный голосок Марс.       – Добрый вечер, Мелисса. Я не вовремя, да? – Микеле сделал ещё глоток.       – Нет-нет, всё в порядке, - заверила его девушка, которая, судя по несколько протяжному последнему слогу, еле подавила зевок. – Я могу вам чем-то помочь?       – Да, я… Мне нужен номер мсье Мота, - под воздействием алкоголя акцент стал заметнее, но Мике надеялся, что девушка смогла разобраться в его пьяном бормотании. Ещё больше мужчина уповал на то, что она не станет задавать лишних вопросов, отвечать на которые у Локонте не было ни сил, ни желания. Как, собственно, и не было логичных адекватных ответов на эти вопросы.       – Я пришлю вам сообщением, вы не возражаете? – вежливо спросила Марс, не подав виду, что от неё не укрылось состояние собеседника.       – Да, спасибо, - Микеле резко нажал отбой, искренне пообещав себе, что извинится перед девушкой при личной встрече. Ещё одно «спасибо» он отправил, когда вожделенный номер высветился на экране.       Звонить он не торопился. Писатель медленно вчитывался в цифры, запоминая каждую, всё больше пропитываясь алкоголем и ненавистью. Микеле судорожно искал в себе те слова, которые бы в красках передали его будущему собеседнику всю гамму эмоций, владеющих сейчас растерзанной душой итальянца: от мелкого раздражения на самого себя за то, что не смог дать достойный отпор и сохранить своё творение в первозданном виде, до лютой ярости на редактора, который потребовал от него такого решения. Если забыть о собственном влечении к этому несносному французу, Микеланджело мог бы вновь сказать, что он его ненавидит – хотя бы за то, что тот весьма глупо и неумело отрицал собственную сущность.       Родриго остервенело рвёт исписанные листы.       Ножницы, как жрецы правосудия, вспарывающие белый шёлк.       Объятия – успокаивающие, упокаивающие, почти удушающие, – руки священника, что прижимает безумца к себе, в почти столь же безумном исступлении шепча отчаянные молитвы и жаркие слова любви.       Длинные пальцы редактора, перебирающие покорёженные страницы, обрывки слов и судеб; их тонкие фаланги, меж которых перекатывается, корчась в муках, дух писателя, отца своего шедевра.       Сбивающиеся поцелуи, прикушенная в экстатическом беспамятстве нижняя губа, горячее тело, призывно изгибающееся под ним, икона божьей матери, следящая из темноты…       Сбивающиеся поцелуи, прикушенная в экстатическом беспамятстве нижняя губа, горячее тело, призывно изгибающееся под ним, неоконченный портрет, следящий из темноты…       Микеле тряхнул головой, отгоняя не связанное с опьянением, странное наваждение, нажал вызов и включил громкую связь. В трубке зазвучало усталое «Да?» француза.       – Добрый вечер, мсье Мот, - вкрадчиво начал Локонте, явственно представляя, насколько ошарашен сейчас будет редактор.       Флоран переменился в лице. Номер был незнакомым, но зато голос – более чем. Внезапная волна бессильного гнева затопила сознание, а желание нажать кнопку отбоя и выключить телефон на ближайшие несколько лет стало практически непреодолимым. Мот глубоко вдохнул, стараясь успокоиться.       – Чем обязан? – подозрительно поинтересовался он.       – Появлением в моей жизни, - фыркнул итальянец и одним глотком опорожнил бутылку до половины.       – Вот уж не нарывался. Говори, какого чёрта тебе надо, и убирайся из моей головы, - Мот злобно поджал губы, услышав на том конце провода истерический смех.       – Да брось, - отсмеявшись, выговорил Микеле, делая ещё один шумный глоток. – А как же светская беседа с хорошим знакомым?       – Чтобы ты понимал, - прорычал Фло, призывая остатки терпения, – для светских бесед слишком поздно, ты чересчур пьян, судя по тем звукам, которые сопровождают наш премилый разговор, да и записать тебя в хорошие знакомые у меня рука не поднимется, знаешь ли.       – Зато поднимется что-нибудь другое, да, Фло-Фло? – пьяно ухмыльнулся Локонте, даже не пытаясь отрицать собственное неадекватно-алкогольное состояние.       – Оставь эти оригинальные шуточки при себе, Микеланджело, - в голосе француза отчётливо проскользнули угрожающие нотки. – Я думал, что после последней нашей встречи ты немного остынешь. На кой чёрт тебе нужно было напиться и вновь развести весь этот балаган?       – Маленькая французская...       – Кто? – враз севшим голосом перебил его ничего хорошего не обещающую фразу Мот.       – Истеричка, - со смаком и нескрываемым весельем закончил Микеле. – Хотя, вполне возможно, что и то определение, которое мелькнуло в твоей голове, вполне можно применить к ситуации...       – О чём ты? – уровень адреналина в крови зашкаливал до опасных отметок.       – Мало ли, как много постелей ты сменил, Фло-Фло, - философски протянул писатель, идя на откровенную провокацию.       Судя по раздавшимся на том конце провода коротким гудкам, она вполне удалась.

***

      Флоран вдавил кнопку звонка в стену. Следующее движение кулака было направлено уже непосредственно на дверь. В квартире послышался негромкий грохот и сдавленные ругательства – Мот поймал себя на мысли, что, чёрт возьми, уже почти понимает их. По большому счёту из-за того, что на итальянском Микеле исключительно ругался.       «Идиот, столь плохо разбирающийся в себе и так хорошо познавший искусство самообмана», – вспомнил он самый лестный отзыв, услышанный им в эту полночь, когда неугомонный итальянец позвонил ему, кажется, в третий раз. Моментально поняв, что ненавистный Локонте в стельку пьян, Флоран пообещал себе не реагировать на чрезвычайно «приятные» выпады в свой адрес. Однако речь звонившего, состоявшая в основном из обвинений, оскорблений и сумбурного итальянского с короткими вставками равно английского и французского мата, доводила до белого каления. «Fucking faggot» [1] прозвучало три раза. Мот всё-таки рассвирепел и не поленился сорваться в ночь с одной конкретной целью: преподать осточертевшему писателю несколько уроков хорошего поведения, попутно оставив десяток синяков. Интуиция кричала, что он собирается совершить нечто крайне, чрезвычайно, вопиюще опрометчивое, но злость кричала громче, уверяя, что долгожданное отмщение принесёт Моту глубочайшее удовлетворение.       Замок щёлкнул, и Фло распахнул дверь, послав далеко и надолго все правила приличия и даже не думая о том, какую реакцию заслужит своим поступком. Однако, вопреки его ожиданиям, Локонте и бровью не повёл на столь фееричное появление француза в собственной квартире – вид у итальянца был вообще не поддающийся какому-либо определению, а сам он, абсолютно по-женски и явно намеренно покачивая бёдрами, направлялся ко входу в ту самую гостиную. Редактор со вздохом скользнул взглядом по обивке печально знакомого кресла.       – Дверь захлопни, - как бы между делом бросил итальянец. Флоран от всей души приложил металлическую поверхность об косяк и проследил взглядом за удаляющимся мужчиной. Нечастые и уже размазанные следы крови на полу ввели редактора в некоторое замешательство, но вновь вспыхнувшие в душе злость и ненависть доверительно сообщили, что обращать внимания на это вообще не стоит: мало ли, что пришло в голову этого сумасшедшего.       Локонте остановился возле столика, как раз рядом с дверным проёмом. На нём лежал плеер. Мужчина оглянулся, мельком окидывая француза взглядом с головы до ног. Флоран выдохнул и, скинув с себя толстовку, сделал шаг вперёд.       – Как бы тебе сказать так, чтобы обидеть… – прошипел он, но Микеле приложил палец к губам, призывая к молчанию. Флоран потупился поначалу, но абсолютно иррациональная потребность выяснить, наконец, отношения, вновь попыталась заговорить: – Что ты...       – Тшш!.. – раздражённо шикнул на него Мике и нажал Play. [2]       Десяток мгновений спустя остолбеневший Мот презрительно выгнул бровь, но выдать уничижительный комментарий не успел. Локонте нетвёрдой походкой приблизился к нему, с преувеличенной осторожностью одной рукой обхватил его за талию, не прижимаясь, однако, вплотную, другой легко подхватил его ладонь и с неожиданной для нетрезвого состояния грацией отвёл в сторону. Флоран, кажется, от такой внезапной наглости потерял дар речи, да и сопротивления, поскольку не попытался оттолкнуть и, словно под гипнозом, последовал за мужчиной, делая первый танцевальный шаг. Сознание, быстро лишившееся своей привычной злости, моментально капитулировало.       – Скажите мне, мсье Мот, - через несколько секунд тишины начал Микеле, – знаете ли вы, что такое боль?       Кадена [3] сменилась резким гиро. [4] Флоран, словно игрушка с заведённым механизмом, шёл за Микеле, почему-то не в силах пресечь очередное издевательство, преподнесённое итальянцем.       – Знаете ли, что такое творение? Когда ты тратишь годы, создавая шедевр, воплощая мечту; когда каждое слово продумано, выведено с идеальной чёткостью, заключает в себе не то смысл, не то эмоцию, - Микеле заговорил свистящим шёпотом, – когда каждый абзац являет собой галактику со своим набором букв-звёзд; когда созданное мимолётной мыслью расцветает под твоим взглядом, ластится к твоим рукам, доверяет тебе свои тайны... И знаете ли...        Он закинул колено Флорана себе на бедро и, гипнотизируя взглядом, заставил француза отклониться назад, слегка запрокинув голову.       – ...что такое убийство?       Микеле дёрнул его на себя, прижавшись так, что расстояние между их лицами непозволительно сократилось. Локонте нарочито медленно провёл языком по губам. Флоран судорожно сглотнул, проследив это движение взглядом. В голове у редактора едва ли остались мысли об истинной цели его визита в обитель этого безумца: тело неконтролируемо подчинялось неожиданно сильным рукам, которые вроде бы и не держали особо крепко, но и вырваться не представлялось возможным.       – Да, убийство, - смакуя каждый звук, повторил Микеланджело, не сумевший скрыть несколько плотоядной усмешки от осознания того, что Флоран сейчас абсолютно в его власти. – Когда ты берёшь в руку нож, обхватываешь его пальцами, физически чувствуя холодную сталь и ледяную мощь, и вспарываешь остриём кожу, сухожилия, вены противника, перерезаешь ему горло или вонзаешь в живую плоть, орошая белый холст кожи алыми чернилами крови. Вы никогда не пытались покончить с собой? – Мот судорожно сглотнул, впервые предпринимая попытку вырваться, но пальцы на его запястье и талии сжались сильнее. – Время пожалеть об этом, - всплеск золота заставил редактора отшатнуться, но итальянец, плотно приставив свою ногу к его, сделал сакаду [5] и обошёл его, подцепляя кончики пальцев и распрямляя их руки.       Флорана насквозь прошило волной острой мелкой дрожи: слова писателя в сложившихся обстоятельствах звучали жутко и оседали на дне сознания неприятным красноватым осадком, который на практике не обещал ничего хорошего.       – Я хочу убить тебя так же страстно, как хочу овладеть тобой, - зашептал он на ухо Фло, откровенно наслаждаясь тем, как тот вздрагивал от мимолётного контакта их кожи. Ненависть внутри удовлетворённо заворочалась, желая получить своё. – Ты просто наглый мальчишка, который возомнил себя властителем своей маленькой вселенной под названием жизнь, упорядоченной в той же степени, что и твой рабочий кабинет. Ты очень ловко заставил меня распрощаться с доброй четвертью моего романа, давя на то, что, якобы, не меньше меня ждёшь его издания. Признайся, Фло: это была изощрённая месть за то, что я обнаружил твою истинную сущность?       – Просто потрясающая способность притягивать надуманные факты к абсолютно реальной проблеме, - выдавил редактор в, кажется, уже привычной попытке отгородиться от столь очевидной правды.       – Надуманные факты, говоришь... – повторил за ним Микеле, а затем тихо рассмеялся: – Мне стоит обзавестись чем-то вроде скрытой камеры, да, Фло-Фло? Может, когда у меня будут неоспоримые доказательства того, что ты – гей... Может, тогда ты перестанешь отрицать очевидное, м?       «Господи, идиот, проспись!» – хотел сказать Мот, несмотря на то, что скулы его мучительно вспыхнули, но не успел.       Локонте развернул его к себе, заводя ему руки за спину, и накрыл полные губы властным поцелуем. Флоран дёрнулся, но хватка на запястьях стала сильнее, а в растянутых мышцах появилась боль. Француз с ужасом снова почувствовал ту опустошающую слабость, которая с немыслимой быстротой задавила вновь рождающуюся в душе мужчины ненависть к тому, кто так сильно стремился сломать его жизнь. Непреодолимое желание поддаться этим губам, этому телу, прижавшемуся к нему; вверить себя той звериной страсти, поднимающейся со дна закованной в дозволенности души, стать лишь сгустком оголённых нервов, лишённых угрызений совести и мучений трезвого рассудка – вот, что требовалось Флорану. Разум стенал от внутренней боли, а отвечающий за любое решение мозг – от разрывающих его противоречий. Горло непроизвольно сжалось, издавая низкий, ещё едва слышный стон, но Микеле жадно поймал его, быстрыми касаниями прикладываясь к губам Фло, чуть оттягивая и прикусывая, а затем втягивая в новый – глубокий и безудержный – поцелуй.       Где-то на периферии почти сдавшегося трезвого рассудка каждый понимал, что исправить эту ошибку потом будет просто нереально: один обязательно начнёт отрицать очевидное, даже если и будет каждый день на протяжении нескольких недель наблюдать в собственном отражении кричащие доказательства собственной сущности, а второй... Второй либо окончательно и в самом прямом смысле сойдёт с ума, либо всё-таки прислушается к полученному совету и... отпустит. Но это потом – тогда, когда разум вновь обретёт способность думать ясно и логично, а не поддаваясь на внешние раздражители. А сейчас...       Мелодия танго продолжала отдаваться в голове и теле, хотелось непроизвольно двигаться в том завораживающем ритме, пробуждающем первобытное желание. Микеле отпустил его и забрался одной рукой под футболку, другой обхватил за шею, пресекая зарождающуюся яростную попытку протеста. Флоран чувствовал почти реальные искры, посылаемые горячим телом рядом. Он зажмурился, изо всех сил пытаясь ещё сопротивляться, но…футболка полетела на пол, и рубашка Микеле скоро оказалась там же – не без невольной помощи француза. Пальцы на горле сжались, и Флоран кожей ощутил, как по ним струится несдерживаемая ненависть, до сих пор тщательно скрываемая писателем в глубинах его искалеченной души.       Внутри всё выло, разрываясь между необходимостью скорее уйти к чёрту, проклиная себя за то, что пришёл, и желанием отбросить, наконец, к тому же чёрту все предубеждения и получить вожделенное, позволить случиться тому, что не довершилось в прошлый раз.       Флоран не заметил, как они оказались на полу. Просто в какой-то момент очередного смутного просветления Мот кроме поцелуев, оставляющих саднящие следы на шее и ключицах, ощутил ещё и твёрдую поверхность под спиной. Локонте был настроен более чем решительно, и Фло выгнулся, облизывая пересохшие губы и сдерживая вскрик, когда Микеле проложил цепочку засосов на его груди, оставив болезненный укус на дуге ребра.       Микеланджело, ослеплённый неугасающей злостью и обжигающим желанием, не хотел верить, что происходящее с ними – правда. Ему вообще не хотелось думать. Он рывком развернул Мота к себе спиной, приложив грудью о пол и выбив воздух из лёгких редактора. Тот зашипел и приподнялся на локтях, выискивая возможность дышать полной грудью. Локонте усмехнулся и провёл ладонью между заострившихся лопаток, подбираясь пальцами к шее француза, мышцы на которой моментально напряглись, стоило Микеланджело вновь усилить хватку на ней. Он наклонился и широко провёл языком по впадине между напряжённым плечом и насильно выгнутой шеей. Флоран, тяжело дыша и отчаянно призывая остатки рассудка на помощь, толкнулся вверх в последней попытке освободиться. Микеле, кажется, вовсе не обративший внимания на это неуверенное движение, упёрся коленом в пол между ног француза, прижимаясь пахом к его бедру. Он опустил руки к поясу мужчины, расстёгивая пуговицу и молнию джинсов, и скользнул пальцами по гладкой коже. От контраста холодных пальцев и горячего тела обоих словно прошибло током. Локонте заставил Фло приподнять бёдра и грубо сжал пальцами наливающийся член, жарко шепча ему на ухо что-то на бессвязном итальянском. Флоран, зажмурившись, задался вопросом, знает ли всё-таки проклятый писатель, как влияет на француза его родное наречие, но когда тот сделал несколько резких движений рукой, одновременно прикусывая выступающий позвонок на его шее, багряно-алое забвение накрыло мужчину с головой.       Микеле избавил их обоих от остатков одежды, оставил дорожку из мелких засосов вдоль выступающего позвоночника Фло, потянул его на себя, заставляя встать на колени, и тут же схватил за шею, прижимая щекой к полу, от чего спина француза изящно прогнулась. Локонте, довольный своим творением, прижался бёдрами к заднице Мота, в красках – наполовину на французском, наполовину на итальянском – описывая своё желание, чтобы редактор прочувствовал, что писатель с ним сейчас сделает. Золотыми кажутся теперь даже зрачки, безумие хочет причинить ответную боль. В мозгу выл ветер и бегущей строкой мигало слово «хочу». Смочив пальцы слюной, Микеле, пока отдающий себе отчёт в своих действиях, начал по возможности осторожно массировать тугую мышцу – какой бы сильной ни была ненависть, жгущая изнутри, травмировать обоих ему не хотелось.       Флоран, до этого стоически терпевший всё, что ему преподносит эта воистину волнующая ситуация, дёрнулся, когда мужчина ввёл в него один палец, и попытался приподняться, но Локонте пальцами второй руки вновь сжал его шею, заставив вернуться в прежнее положение. Мот застонал от собственного унижения, к которому примешивалось очевидное желание и что-то отдалённо похожее на стыд, но вырываться у него уже не было сил. Мужчина крепко стиснул зубы и впился пальцами в ворс ковра, стараясь не закричать от очевидного дискомфорта и отголосков боли внутри. Как сквозь толстый слой ваты Флоран слышал какие-то незнакомые слова, произносимые, видимо, для успокоения и просьбы потерпеть, но даже будь эти фразы на родном французском, редактор едва бы понял их смысл: в ушах неумолимым молотом стучало собственное сердце. Шум этот в один момент сменился пронзительным звоном – Мике задел внутри особенно чувствительную точку и теперь с наслаждением вслушивался в низкий грудной стон Мота.       Несколько мучительно долгих минут спустя Микеле уже уверенно двигался внутри тремя пальцами, каждый раз надавливая на небольшой бугорок простаты, пьяно смеясь, заставляя Флорана извиваться, со стонами запрокидывая голову. Француз чуть повернулся, и во взгляде его Микеле увидел лишь нетерпение и просьбу не останавливаться. Локонте пару раз быстро моргнул, силясь очнуться от наваждения, но Фло, поддавшись собственным инстинктам, резко качнулся назад, насаживаясь на пальцы итальянца до самых костяшек. Микеланджело, обезумевший от такого поступка, сорвался в миг. Мот прикусил запястье, сдерживая крик, когда писатель вошёл в него сразу наполовину. Больно, остро, сладко…       Микеле потерялся в ощущениях и чувствах: то, что двигало им в самом начале, в какой-то момент просто потеряло смысл. Голова кружилась, разноцветные блики плыли перед глазами, и Фло был таким податливым, таким порочным, так сильно сжимал его в себе, и это грехопадение не казалось адом, а если и было таковым, то Микеле с радостью выбирал ад, чтобы только слышать эти глухие стоны, срывавшиеся на всхлипы, и бессознательные просьбы, произнесённые срывающимся шёпотом. Ловить каждое жадное «да», сжимать его бёдра до побелевших пальцев, грубо хватать за волосы, заставляя выгибаться сильнее и насаживаться на свой член до основания, – небо и ад, даже в самых смелых снах Микеле и представить не мог, что будет так ослепляюще.       – Dolce [6], - выдохнул он, касаясь поцелуями кожи Флорана. Француз повернул голову.       О, этот пошлый, голодный, жадный взгляд блестящих тёмных глаз, господи-боже, Микеле готов был от одного этого сорваться и кончить, но он не мог, нет. Он сильно схватил Фло за шею и заставил отвернуться, склонив голову вперёд. В этот момент Микеле поклялся себе загнать его до изнеможения, чтобы, если назавтра этот чёртов развратный нигилист сбежит на другой конец планеты, Локонте мог знать, быть уверенным, что затрахал его до белых искр под веками.       Флоран застонал, скалясь и шипя, потянулся ладонью к своей истекающей смазкой плоти; Микеле шлёпнул его по руке, перехватывая запястье и заводя его за спину. Мот словно в нелепую отместку подался назад, ещё глубже – хотя, казалось бы, куда ещё, – принимая его член. Микеланджело захлебнулся собственным вскриком и отпустил руку редактора, стискивая пальцы на его поясе так, что утром на коже вне всяких сомнений обнаружатся синяки. Фло бил кулаком по полу, впивался пальцами в ворс ковра, едва ли не выдирая его, жмурился и, наконец, сложил руки перед собой, упираясь в них лбом и прогибая спину так, что Микеле застонал от одного этого вида.       – Ты... - прошептал он, без стеснения и с абсолютным восторгом наблюдая, как его член погружается в мужчину, – похотливая... французская... шлюха... – каждое слово сопровождалось яростной фрикцией и жадным взглядом, сопровождающим её.       Флоран зашёлся долгим низким «Локонте-е!..», и Микеланджело, даже в такой ситуации ненавидящий эту особенность французского языка, сильно ударил Мота ладонью по ягодице. Тот зашипел, тут же предпринимая попытку вырваться, но навалившееся сверху довольно тяжёлое тело моментально пресекло её.       – Ты опять это делаешь, мерзавец, - Микеле ощутимо прикусил Флорана за плечо, с звонким шлепком припечатываясь бёдрами к его заднице. – Когда ты перестанешь издеваться над моей фамилией?!       Француз почувствовал его пальцы на своих распахнутых в беззвучном крике губах.       – Никогда! – прорычал он, обхватил верхние фаланги и сомкнул зубы. Локонте вскрикнул и убрал пальцы, ощущая болезненную пульсацию в них.       Живот редактора почти уже свело блаженной судорогой, но итальянский дьявол с хохотом под стать мстительно сжал сильными пальцами основание его члена, чем заставил француза буквально взвиться под собой и низко зарычать.       – Как же я тебя ненавижу, - обречённо и зло выплюнул Фло хриплым шёпотом.       Он тянул гласные, потому что именно на них приходились резкие, до болезненного сладкие трущиеся движения по простате. Мот выгнул спину ещё сильнее, до предела, дабы именно такие толчки подогнали долгожданный оргазм, но пальцы с члена никуда не исчезли, и Флорану грозила смерть от перевозбуждения, если итальянец продолжит так издеваться над ним. Микеле, на короткое мгновение задумавшийся, насколько нужно прогнуться ещё, чтобы сломать позвоночник, захлебнулся своей циничной мыслью, стоило ему ощутить, как жар в низу живота начал скручиваться в тугой узел скорой разрядки. Локонте обхватил одной рукой бёдра Флорана, зажимая пульсирующую возбуждением плоть между своим предплечьем и его напряжённым животом, другой с силой провёл по ровной цепочке позвонков.       Он сам уже был на пределе. Микеле чувствовал, что если и не задохнётся в экстатическом крике, то больше никогда не сможет говорить. Это не алкоголь всё ещё кружил голову – это сводил с ума француз. Француз, развратно стонущий под ним; француз, которого он добивался, кажется, почти вечность; француз, которого хотел до крышеносного состояния; француз, который просто добивал, выбешивал, вгонял в ступор своей приверженностью к собственной стереотипной вере, которой изменил не раз и не два; француз, который, о боже, Иисус, да, принадлежал ему. Даже если утром он будет всё отрицать, – а он будет всё отрицать – даже если купит билет и рванёт в закат, он не убежит от правды, которая уже впиталась в каждый сантиметр этого божественно податливого тела: он заклеймлён, заклеймлён им, Микеле Локонте, и эта истина в нём – горячим семенем итальянца, которым он излился, жадно выстанывая одно-единственное имя; в нём – белёсыми каплями стекающая по животу Флорана, по пальцам писателя; в нём – агонизирующей уверенностью в своей гетеросексуальности и нежеланием противиться оглушительной слабости, опустошившей его. [7]       Руки задрожали, и редактор обессилено рухнул на пол, стараясь продлить ощущение лёгкости, которое охватило всё его тело. Микеле едва нашёл в себе силы откатиться чуть в сторону, а не упасть сверху. Это был, кажется, самый фееричный оргазм на его памяти.       Мозг Фло абсолютно отказывался соображать, а тем более принимать произошедшее. Думать об этом было нельзя, рассудок/совесть/гетеросексуальность лежали в глубоком обмороке, а вот какая-то наглая часть сознания, которую идентифицировать он пока по понятным причинам никак не мог, довольно и загнанно урчала и, несмотря на отдающуюся в пояснице тупую боль, пока не слишком настойчиво, но требовала продолжения банкета. Мужчина тяжело дышал и слышал такое же прерывистое дыхание рядом. Тёплая рука итальянца покоилась на его спине. Безотчётному желанию из едва нашедшихся сил стать ближе он противиться неожиданно не стал и, невнятно застонав от не отпускающей послеоргазменной слабости, вслепую нащупал запястье Микеланджело, притягивая мужчину к себе. Довольная ухмылка Локонте могла бы посоперничать с Джокерской; он приподнялся, скользнул взглядом по откровенно соблазнительным изгибам француза, на которых уже начали проступать синяки, оставленные его пальцами, и накрыл расслабленное тело своим, легко царапая ногтями плечо и оставляя ещё пока ленивые поцелуи на спине и шее.       – Не говори мне, что сам этого не ждал, - промурлыкал он, прикусывая мочку его уха, заставляя Фло, стиснув зубы, повернуться на спину, и навис сверху, глубоко и нежно целуя, глядя прямо в глаза.       Чёртов итальянец, который возбуждал его одним взглядом! Флоран позволил потянуть себя вверх: он поднялся и тут же попятился, спиной прижимаясь к стене. Локонте, облизывая влажные и немного распухшие губы, выставил руки по обе стороны от его лица.       – Думаешь, я тебя теперь отпущу? – хрипло поинтересовался он. – После того, что между нами уже случилось, думаешь, я теперь не напьюсь тобой до фейерверка в глазах? – шептал Микеле, щекоча горячим дыханием ухо Фло. – Impossibile!       Мот невольно слегка закатил глаза от разрядов чистого электричества, пробежавших по его телу, когда писатель прихватил губами мочку его уха. Он сглотнул, посмотрел в глаза чуть отодвинувшемуся Локонте и перевёл взгляд на его губы, ощущая, что низ живота опять свело предвкушающей судорогой. Фло прикусил губу и положил ладони на грудь Мике. Мимолётно сверкнув потемневшими глазами, он неожиданно сполз по стене, припадая на одно колено, и начал медленно опускаться касаниями рук по его торсу. Итальянец тяжело выдохнул, когда редактор провёл пальцами по снова возбуждённому члену. Флоран приближался, приоткрывая губы, и мягко отстранялся снова, дразняще обводя языком контур губ и бросая снизу умопомрачительно игривые взгляды. Локонте даже подумать не мог, что этот француз может так издеваться, но охотно включился в эту игру не по правилам, несколько грубо хватая Мота за волосы и притягивая его ближе. Тот что-то недовольно хмыкнул, дёрнулся, чтобы сбросить со своего затылка руку, но пальцы Микеле, с силой вцепившиеся в тёмные вьющиеся волосы, дали понять, что Флоран не в той ситуации, чтобы командовать. Француз выдохнул и, прикрыв глаза, провёл кончиком языка по сильно выступающей вене, внутренне сжимаясь в ожидании чего-то страшного, но...       Это было…не противно точно. Дико возбуждало одно мелькнувшее осознание того, как, чёрт возьми, они выглядят со стороны. Фло отстранился, насколько это позволяла мёртвая хватка на затылке, и широким движением облизнул ствол, чувствуя тяжело сдерживаемое стремление любовника толкнуться вперёд. Он переместил ладони на бёдра Микеле, задержал дыхание и взял в рот, ощущая на языке терпкий привкус выступившей смазки. Микеле одной рукой облокотился на стену, с удовольствием глядя на разворачивающуюся картину сверху вниз и ловя очередной взгляд явно увлечённого Флорана. Вторая рука, по-прежнему стягивающая волосы на затылке Мота, подтолкнула того чуть вперёд, заставляя взять глубже. Флоран отпрянул, подавляя рвотный рефлекс, когда головка члена упёрлась в корень языка, и провёл губами по стволу, лаская и вырисовывая языком и кончиками пальцев хаотичные узоры. Обхватив член рукой, он отодвинул крайнюю плоть, принял глубже и неожиданно с пошлым чмоканьем начал откровенно сосать – с грубой бесстыжестью, с каждым быстрым движением стараясь зайти ещё дальше, втягивая щёки и плотно прижимая языком к нёбу. Микеланджело, откровенно не ожидавший такой страсти со стороны обычно спокойного и даже в какой-то степени пассивного Флорана, забыл, что намеревался полностью контролировать сие действо: его стоны едва не срывались на крики. Его затуманенный взгляд не мог оторваться от француза, который выбрал плавный, завораживающий темп; от сверкающих кофейных глаз, что дарили такие наглые взгляды – да, Фло понимал, что именно сейчас он хозяин этой ситуации, даже несмотря на руку итальянца на собственном затылке. Господи, и этот мужчина клялся в своей натуральности!..       Локонте подался чуть вперёд и прикусил побелевшие костяшки стиснутых пальцев, стеная сквозь них и двигаясь навстречу горячему рту. Флоран отстранился, сглатывая и хватая ртом воздух. Микеле стиснул его волосы, заставляя сдавленно зашипеть и поднять голову. Он не знал, откуда на этом совершенно прекрасном лице выражение кристальной ярости, но вкупе с растрёпанными волосами, алеющими, слегка опухшими губами и тонкой ниточкой слюны на подбородке это выглядело настолько вызывающе притягательно, что Микеле зарычал, чувствуя тяжёлую волну желания, накрывающую, подобно цунами. Француз вывернулся из хватки и снова обхватил его член, и Микеланджело почти отпустил себя, подаваясь навстречу горячему плену его рта в том же темпе, в каком двигался Мот.       Флоран чувствовал, что Локонте на грани; он отказывался отдавать себе отчёт в том, что происходит, просто упиваясь неожиданной властью, чувствуя себя царём и богом, от которого зависит наслаждение любовника. Он даже не пытался коснуться себя, хотя от собственного возбуждения всё внутри сжималось, требуя немедленной разрядки.       Микеле почувствовал, как сильнейшей судорогой удовольствия свело живот, и сжал пальцы на затылке Флорана в кулак, заставляя того замереть и покорно проглотить вязкую жидкость. Итальянец застонал: кажется, этот экстаз обогнал предыдущий по ослепительности. Мике, не открывая глаз, обессилено привалился к стене и не успел заметить, как Мот бросил на него нечитабельный взгляд и облизнул губы, поднимаясь с колен. Локонте с всё так же закрытыми глазами притянул его за талию и напористо поцеловал. Сопротивления – даже подспудного, из чистого упрямства – он уже не встречал. Фло ласкал ладонями его плечи, ероша волосы, и отвечал на поцелуй с не меньшей жадностью. Микеле легко водил пальцами по его напряжённому в ожидании разрядки члену, обещая себе отыграться на редакторе за его наглое издевательство, которое он затеял в самом начале того выбивающего землю из-под ног минета, когда сверкал тёмными глазами сквозь взмахи густых ресниц.       Итальянец с трудом заставил себя оторваться от податливых губ и взглянул в эти глаза. Дикая смесь горечи поражения и страсти, с которой жрец мог бы отдаваться на милость своему божеству, плескалась в глубине расширенных зрачков и оседала на радужках цвета кофе каплями чистого обсидиана. Микеле смотрел на мужчину и не понимал ни его, ни себя: как можно так сильно хотеть кого-то и так противиться этому; как можно чувствовать себя дважды сумасшедшим – от своего больного рассудка и от этих глаз с их лихорадочным блеском – и продолжать наслаждаться этим личным безумием?..       Флоран опять видел золото в его взгляде. Туманный карамельный свет настенных бра отбрасывал на лицо итальянца призрачные тени. Фло с тревогой вспоминал сцену в парке и его отчаянное «не сумасшедший». Микеле, Микеле… Редактор лихорадочно думал, что этот человек слишком заблудился в себе и своём таланте, этого человека хотелось, да и было бы надо обнять и защитить от самого себя, потому что иначе он окончательно потеряется, подобно Родриго, а это допускать было жестоко, было нельзя... Он дотронулся рукой до шеи Микеланджело, погладил по щеке, склонив голову вбок, коснулся мягких, вьющихся прядей. Взор его задержался на приоткрытых губах итальянца: Флоран сглотнул и подушечкой указательного пальца, едва касаясь, обвёл их контур. Микеле невольно чуть приподнял верхнюю губу, и мужчина провёл по очертившемуся изгибу вниз, остановился на щербинке между передних зубов. Локонте мазнул языком по его пальцу, ещё на несколько бесконечных секунд поймал его взгляд и, обхватывая крепче, увлёк в глубокий поцелуй.       Затем потянул Мота в комнату:       – Иди ко мне.       Он лёг на кровать и вытянул руки в темноте, ловя Фло за плечи. Француз опустился сверху, сжав коленями его бока и потираясь пахом о его член. Микеле вплёл пальцы в волосы мужчины и снова поцеловал его, покусывая губы. Фло обхватил ладонью его плоть, делая плавные и настойчивые движения вверх-вниз. Хриплые выдохи итальянца врывались в поцелуй, он подавался бёдрами навстречу ласкающим пальцам. Мот испытывал настоящее наслаждение, за которое, он был уверен, позднее загнобит себя до состояния «прогуляться пешком с крыши». А сейчас... Сейчас было жарко от тёплых рук, с силой скользящих по телу, от пряных поцелуев не хватало воздуха, истома острого желания сковывала мышцы. Флорану даже не хотелось отрицать, что теперь, когда он добрался, наконец, до желанного тела, пусть даже ценой поруганной чести натурала, необъяснимое чувство цельности заполнило его изнутри. Он знал, что не сможет легко это принять и смириться с этим, но об этом...он подумает завтра.       Француз прижался лбом ко лбу Микеле, когда он, направляя рукой, помог ему осторожно опуститься до основания, сделал первое движение и закусил губу. Тянущее ощущение в низу живота сменилось острым напряжением. Фло упёрся руками в грудь Локонте, приподнимаясь. В этой позе каждый сантиметр его члена ощущался особенно ярко, и француз ахал, вздёргивая верхнюю губу, и двигался завораживающе плавно. Микеле обвёл взглядом изгиб его спины, и художник в нём получал отдельную долю экстаза.       «Как он красив!..»       Микеле не мог отвести глаз от линии его плеч и шеи. Флоран слегка отвернул голову, и освещаемый тусклым светом, льющимся из окна, его антично совершенный профиль заставил итальянца подавиться стоном. Будучи слишком на взводе, чтобы терпеть эту скульптурную красоту редактора, мужчина зарычал и рывком поднялся, меняя позиции и вжимая теперь Фло в кровать. Флоран стонал, вцепившись пальцами в свои влажные от пота волосы, когда при каждой мощной, размашистой фрикции Локонте проходился по простате, одновременно пальцами умело лаская его член и оставляя на, должно быть, уже багрово-синей шее Мота новые засосы. Француз выгнулся, крепко зажмуривая глаза, губы его распахнулись в немом крике. Микеле подался вперёд ещё раз и застыл, прихватывая зубами кожу на шее Фло. Наслаждение скрутило тела, чтобы потом развязать этот узел и швырнуть обоих в густую, вязкую воду. С тихим стоном редактора Микеле вышел из него и упал рядом. Сил хватило на то, чтобы набросить на них двоих покрывало и переплести пальцы. Флоран устало выдохнул. Фонари за окном погасли.

***

      Утро обозначилось для Флорана ноющей болью в пояснице и несколько ниже и вполне логичным для помутившегося ночью сознания вопросом: «Что произошло?». За первым последовали и другие, стремящиеся обозначить местонахождение редактора и причину столь странного характера боли. Мот медленно открыл глаза, готовый увидеть даже саму смерть, но...ничего. Белые очевидно помятые простыни, которые свидетельствовали о том, что совсем недавно на них кто-то лежал. Фло медленно вытянул вперёд руку и прикоснулся к мягкому хлопку, отмечая, что он уже не хранит тепло тела – значит, этот «кто-то» встал довольно давно. Мот зажмурился, восстанавливая в голове картину вчерашнего вечера и ночи, умоляя свою память подсунуть ему фальшивые воспоминания, ведь интуиция и совесть в один голос вопили о том, что провести всё это время француз мог только с одним человеком, имя которого не принесёт ему радости, но... Если память и могла солгать, то тихие шаги за спиной и негромкое покашливание резко кинули Флорана в сумбурную реальность, обрушивая на него весь ужас произошедшего.       – Фло? – слишком робко и неуверенно прозвучало за спиной. Кажется, Микеле теперь не знал, как себя вести. – Ты... Я... Господи... – тяжёлый вздох. – Как ты себя чувствуешь?       – Ты уверен, что это именно то, о чём мы должны сейчас говорить? – сквозь зубы процедил Мот, медленно поворачиваясь к Микеланджело лицом, старательно игнорируя ноющие мышцы и протестующую одеревеневшую шею.       – Так и знал, - покачал головой Локонте.       – Что именно ты знал? – недобро прищурился француз, отмечая, как стушевался Мике под его тяжёлым взглядом.       – Что утро начнётся именно с этого, - выдохнул тот, старательно избегая пристального взгляда.       – Знал и всё равно сделал?       – Знаешь, ты не особо-то сопротивлялся, - решился на дерзость писатель, возвращая себя в своё привычное состояние и чувствуя, как внутри вновь закипает ненависть. – Начнём с того, что ты мог вообще не приезжать ко мне. Но нет! Куда там! Нужно же кулаками разбираться с пьяным человеком.       – С абсолютно эгоистичным и беспардонным человеком, которого заботит лишь собственное удовольствие и который не стремится к пониманию других людей – это ты хотел сказать, да? – рыкнул Фло, садясь и мысленно благодаря высшие силы за то, что он укрыт покрывалом по пояс.       – Так, стоп, - Мике выставил руки перед собой, призывая к спокойствию. – Я не хочу сейчас скатываться до обычной истерики и выяснения отношений. Это уже случилось, и нам придётся столкнуться с последствиями, хочешь ты того или нет. Я наперёд знаю, что ты мне скажешь: опять начнёшь всё отрицать, да, но, прежде чем ты приступишь к этому увлекательнейшему занятию, подумай хорошенько над тем, как именно ты реагировал на всё происходящее ночью. Если, конечно, вообще вспомнишь... – невесело хмыкнул Микеле, приваливаясь к косяку.       – Ненавижу тебя, - от души выплюнул Флоран, отказываясь даже думать о случившемся. – Чем я тебе так не угодил, что ты постоянно пытаешься изменить меня и мои мысли? У тебя это хобби – находить людей и портить им жизнь?       – Нет, - огрызнулся Микеланджело, скрещивая руки на обнажённой груди. – Я просто не люблю, когда эти самые люди лгут. Себе и окружающим.       – Какое тебе дело до того, кому и зачем они лгут? – прищурился редактор, помимо воли отмечая, что итальянец одет лишь в лёгкие домашние брюки.       Микеле молчал, сверля взглядом пол. Флоран не мог понять, какие мысли занимают его голову: пристыжен ли он словами француза или же просто обдумывает, как быть дальше... Честно сказать, Мот готов уже был вновь вступить в яростную перепалку, после которой он бы больше никогда не увидел этого странного человека, но... Подошедший к кровати и опустившийся возле неё на колени писатель откровенно вогнал в ступор таким поступком.       – Прости, - выдохнул он, упираясь лбом в край матраса.       Француз опешил, глядя на тёмные волосы на макушке. «Прости»? И это всё, что он может сказать после произошедшего?!       – А если и нет? – мрачно поинтересовался он, поддаваясь бессмысленному, но такому нужному порыву отмщения.       – Что? – вопрос Флорана сбил Микеле, продумывающего в голове длинный текст извинения, с мысли. Он поднял голову, заглядывая в тёмные и отчего-то страшные глаза француза, и с трудом сглотнул.       – Что ты сделаешь, чтобы я тебя простил? – растянул губы в неприятной улыбке Фло.       – А если мне это не нужно? – моментально окрысился Микеланджело, пожалевший о своих словах.       – О, будь оно тебе не нужно, ты бы и не предпринял попытки, чтобы извиниться, - торжествующе проговорил Мот, протягивая руку к растрёпанным волосам итальянца. – Ну так?       – Ты же не...       Флоран грубо схватил Мике за волосы и потянул вверх, резким движением опрокидывая того на кровать. Локонте застонал от боли в ушибленном затылке, которым он крайне удачно приложился об изголовье кровати, и распахнул глаза, глядя на очевидно взбешённого Мота. И почему от него такого у Микеле дрожь по позвоночнику?..       – Ты не ответил, - задумчиво протянул Фло, склоняясь над лицом итальянца, упиваясь его беззащитностью и покорностью.       Микеланджело отвернулся и прикрыл глаза, стараясь дышать глубоко и ровно и не реагировать на провокационные вопросы и... Господи, почему он такой сексуальный, когда в бешенстве?!       – О, да брось, - смешливо фыркнул Мот, с силой проводя по бедру Локонте, кончиками пальцев цепляя наливающуюся жаром плоть, – тебе достаточно видеть меня, чтобы возбудиться так быстро?       – А тебе достаточно поцелуя? – оскалился Микеланджело, тут же получив за свою дерзость хлёсткую пощёчину. Мужчина стиснул зубы и тяжело втянул воздух в лёгкие, ощущая, что дышать стало ощутимо труднее.       – Какой же ты... – Фло помедлил, подбирая определение, – словно создан для того, чтобы быть под кем-то...       – Кто бы говорил, - вернул ему шпильку Локонте, тут же предпринявший попытку выбраться из-под француза.       Флоран, ощутив новый прилив раздражения, перехватил запястья Микеле и крепко стиснул их, заводя руки тому за голову.       – Думаю, больше тебе они не понадобятся, - задумчиво протянул редактор, глазами выискивая подходящий аксессуар. – А вот это... – свободной рукой он дотянулся до тонкого браслета Мике, лежавшего на тумбе возле кровати, – нам очень даже пригодится.       Итальянец расширившимися глазами наблюдал, как Фло ловким движением обмотал его запястья ремешком, свободный конец которого был тут же перекинут через планку в изголовье кровати и надёжно закреплён.       – Мот, какого дьявола?! – вскрикнул Локонте, дёргая связанными руками в попытке освободиться.       Флоран, не реагируя на поползновения тела под собой, стянул с тумбочки объёмный платок – один из тех, что постоянно обхватывали запястья писателя, – и, скрутив его в плотный жгут, заткнул им приоткрывшийся в шоке рот Локонте.       – Ты не заслужил моих поцелуев, извини, - преувеличенно пафосно прокомментировал свои действия Мот, взгляд которого уже с интересом скользил по выгибающемуся в попытках освободиться телу под ним.       Микеле обессилено застонал и откинулся на подушку, какой-то частью разума понимая, что Флоран заслужил отмщения. В конце концов, случившееся ночью с трудом можно было назвать тем, что происходит с сознательного согласия. Конечно, когда ситуация начала развиваться, Мот был бессилен что-то сделать – истинное «Я» требовало своего, – но...Микеле ведь не получил его прямого одобрения, и то, что происходило сейчас, было лишним тому подтверждением. Микеланджело оставалось только смириться.       Фло тем временем внимательно изучил черты итальянца, отметив его излишнюю худобу и выпирающие из-за неё рёбра. Мужчина поднялся и оседлал бёдра Локонте, ладонями прочерчивая линии от ключиц до мягкого живота, мышцы на котором тут же поджались, реагируя на прикосновение. Француз склонился к шее Микеле и, втянув носом едва уловимый запах геля для душа, укусил место, где особенно отчётливо чувствовалось биение обезумевшего сердца. Микеланджело дёрнулся и замер, прислушиваясь к собственным ощущениям: губы француза прикоснулись к месту укуса, а язык медленно провёл по горячей коже, заставляя толпу мурашек пробежать от затылка к пояснице. Флоран, вернувшись ладонями к груди Микеле, нашёл пальцами соски и медленно обвёл каждый, чувствуя, как они затвердевают от этой нехитрой ласки. Итальянец выгнулся, но, словно опомнившись, вновь вжался в постель, честно стараясь абстрагироваться от происходящего, но губы, спустившиеся к ключицам, и пальцы, всё настойчивее обводящие чувствительные ореолы, абсолютно не способствовали выпадению из реальности.       Флоран с чувством укусил мужчину за выступающую ключицу, животом ощущая возбуждение того, обтянутое тонкой тканью домашних брюк. Мыслей в голове Мота было ровно столько же, сколько книг он пустил в публикацию за последние несколько месяцев – ноль. Им двигало лишь желание отыграться за эту ночь, за собственное унижение, за постоянные попытки Локонте вывести его из себя, за то, что постоянно поддавался на эти провокации... Фло ненавидел Микеланджело столь же сильно, как тот в ответ ненавидел его. И только это чувство – ослепляющее и одурманивающее – двигало их поступками в последнее время. Так было и сейчас.       Микеле взвыл, когда почувствовал зубы ниже своего пупка и ощутил руки, стягивающие с него брюки. Таким беззащитным Микеланджело не чувствовал себя даже в кабинете Мота, когда тот, разозлившись, впечатал его в стену: конечно, тогда Локонте было страшно, но он понимал, что сможет дать отпор в любом случае, а сейчас... Сейчас он был в руках человека, который хочет отомстить; человека, который ненавидел его и не скрывал этой ненависти; человека, которому Микеле был готов отдаться, пусть даже после они вновь натолкнутся на стену непонимания и отрицания.       Флоран с силой провёл руками по бёдрам Микеланджело, не сводя при этом горящего взгляда тёмных глаз с лица итальянца: скулы у того порозовели, ноздри сильно раздувались, выдавая тяжёлое дыхание мужчины, а желваки отчётливо проступали под кожей из-за неудобства, связанного с кляпом во рту Локонте. Француз хмыкнул, отмечая, что под пальцами на коже проступили мелкие мурашки.       – Шлюха... – со смаком протянул Мот, возвращая Микеланджело его же слова.       Секундная ярость в золотистых радужках сменилась гримасой смятения и блаженства, стоило Флорану с силой стиснуть член Локонте у основания и резко увести руку вверх, заставляя того вскинуть бёдра навстречу движению и толкнуться в кулак, требуя повторить ещё раз. Фло усмехнулся и медленно провёл ладонью вниз по органу, оттягивая крайнюю плоть, а после обводя обнажившуюся головку большим пальцем по кругу. Микеле заскулил, поджав пальцы на ногах, и замотал головой в попытке выплюнуть кляп, но тщетно: Мот продолжал издеваться, мучительно медленно водя рукой по твёрдому члену, а итальянцу только и оставалось, что подаваться навстречу, стыдясь собственных желаний и одновременно сгорая в них, сдерживая себя от умоляющих взглядов и жестов. Пальцы на руках нещадно затекли и ныли, но жаркий огонь, расползающийся от паха, полностью отвлекал Микеланджело от неприятного покалывания в них.       Флоран же, с довольной улыбкой отметивший мелькнувшее во взгляде итальянца почти безумное нетерпение, подался вперёд и ловким движением вытащил кляп, заменяя его своими пальцами.       – Тебе же лучше, если ты не будешь кусаться, - хмыкнул Фло, разгадавший намерения писателя. – Давай же, несколько дней назад у тебя была прекрасная практика. Правда...несколько в другом месте...       Микеланджело, покрывшийся очевидным ярким румянцем, зло покосился на Мота, но всё-таки обхватил его пальцы губами и, подчиняясь ритму, который задавала ладонь Флорана на его члене, стал посасывать их, проводя языком по фалангам, с замиранием сердца ожидая и боясь собственной участи.       – Вот видишь, каким ты бываешь сговорчивым, - почти ласково протянул Флоран, вынимая собственные пальцы изо рта Мике, и, прежде чем тот успел возмутиться или огрызнуться, накрыл его губы жёстким поцелуем.       Локонте застонал, бессознательно выгибаясь навстречу разгорячённому телу и яростно отвечая на столь пылкий поцелуй, желая лишь через прикосновение губ и языков передать все те эмоции, что обуревали его изнутри. Фло, не разрывая этого бешеного действия, резким движением раздвинул ноги Микеланджело и устроился между ними. Итальянец, почувствовав прикосновение между ягодиц, ощутимо напрягся, но властный поцелуй, распаляющий внутри самый настоящий пожар и превращающий кровь в раскалённую лаву, частично отвлёк его от неприятного проникновения первого пальца. Писатель резко разорвал поцелуй и отвернул голову, стискивая зубы и всеми силами пытаясь расслабиться и не паниковать. Ладонь Флорана вернулась на его член, и волна удовольствия перекрыла ощущение дискомфортного растяжения.       – Ну же, - тихо, почти мурлыча проговорил Мот, – расслабься, иначе я не пожалею тебя и сделаю больно. Ты же знаешь, что мне не хочется причинять боль.       – Какая забота, - язвительно отозвался Микеле.       Фло притворно вздохнул, и следующее, что ощутил Локонте, – три пальца в себе. Мужчина вскрикнул, с трудом узнавая в таком высоком звуке собственный голос, и попытался уйти от очередного проникновения, но вторая рука Мота крепко стиснула его бедро, раскрывая мужчину сильнее и не давая ему сбежать. Флоран сделал ещё одно резкое движение и на несколько мгновений замер, отыскивая пальцем заветный бугорок – Микеланджело в ответ выгнулся совершенно неестественным образом и издал низкий горловой звук, который Мот поймал в поцелуй. Ещё несколько движений рукой, на которые Микеле сам подавался вперёд, и Фло убрал пальцы, заменяя их своей плотью. Локонте зашипел и взвился, краем сознания задаваясь вопросом, как француз ночью смог вытерпеть такое: именно сейчас мужчина ощутил весь дискомфорт своего положения, который проявлялся в неудобно вывернутых суставах, сильно затёкших запястьях и практически онемевших пальцах. О том, какая сильная боль пронзила его поясницу, Микеланджело старался не думать, тяжело и размеренно выдыхая воздух, который, кажется, загустел и утратил абсолютно все свои свойства.       Флоран же, видя, что пыла у итальянца поубавилось, осторожно толкнулся вперёд, тут же попадая по простате. Толчок был встречен сначала шипением, а после – мелодичным стоном и прикушенной нижней губой.       – Твою мать... – выдохнул Микеланджело, моментально вернувшийся в своё полубезумное состояние. – Сильнее, чёрт тебя...       Мот низко рассмеялся и тут же выполнил просьбу итальянца: сильные мощные толчки сопровождались поистине неземными звуками, срывающимися с искусанных губ Микеле. Флоран склонился над его лицом и, обхватив пальцами за подбородок, выровнял линию взгляда, заставляя смотреть в глаза. Микеланджело судорожно выдохнул, сильнее раскрываясь перед Мотом и выгибая спину так, чтобы член, двигающийся внутри податливого тела, как можно чаще задевал самую чувствительную точку, волны удовольствия от которой жидким огнём растекались по жилам, отключая сознание и рождая совершенно первобытное удовольствие.       Подёрнутый золотистой пеленой взгляд не отрывался от почерневших глаз, в то время как фрикции становились глубже, грубее и несдержаннее: Флоран не прервал этой пытки глаза в глаза даже тогда, когда опустил вторую свою руку на изнывающий член итальянца и начал ласкать его в совершенно безумном темпе. Микеле, не выдержав, обхватил француза ногами за талию и сильным движением повалил его на себя, зажимая своё возбуждение и руку Фло между их телами. Мот хмыкнул в ответ на такое явное нетерпение, но намёк понял без лишних комментариев и ускорился, наслаждаясь тем, как туго обхватывают его ствол конвульсивно сокращающиеся мышцы, свидетельствующие о том, что Микеланджело близок к финалу.       Срываясь на бешеный темп, француз прикрыл глаза, стараясь запомнить это ощущение полного обладания душой и телом безумного гения, который столь развратно подавался навстречу сильным – почти болезненным – толчкам; который стонал так, что у Флорана волосы на голове вставали дыбом от эстетического удовольствия; который неистово выгибался под ним, выкрикивая его имя и кончая.       Мот, ощутив подступающую всё ближе разрядку, опустил своё лицо и сильно укусил Микеле за плечо, стараясь сдержать собственный крик и наслаждаясь финальным «Флора-а-ан», сорвавшимся с раскрасневшихся губ итальянца. Мужчина чуть приподнялся, вытаскивая руку и прямо на глазах Микеланджело облизывая собственные пальцы, на которых осталось несколько белёсых капель. Писатель в ответ на это лишь покраснел и прикрыл глаза, не сдержав тихого стона, когда опустошение внутри сменилось необъяснимым теплом и усталостью.       – Развяжи, - тихо попросил он.       – Таким ты мне больше нравишься, - хмыкнул Мот, выходя из него и скатываясь на простынь. Грудь его тяжело вздымалась, а непослушная чёлка спадала на глаза, из-за чего мужчина морщился, но поднять руку и убрать её с лица было слишком невыполнимой задачей для него после такого оргазма.       – Мне тоже... – почти шёпотом признался Микеланджело, ловя на себе удивлённый взгляд посветлевших глаз. – В смысле... ну...       – Да? – с ехидным выражением на лице поторопил его Фло.       – Ой, иди в задницу, Флоран Мот,- беззлобно рыкнул Микеле, дёргая руками.       – Я только что оттуда, - самым неприличным образом заржал француз, закрывая лицо руками.       – Ты невыносим.       – Кажется, мы поменялись местами, - с нотками веселья в голосе резюмировал редактор, с любопытством глядя на распростёртое рядом обнажённое тело.       – Так и будешь смотреть на меня или всё-таки смилостивишься и облегчишь мои страдания? – Микеланджело показательно дёрнул связанными руками, вопросительно глядя на Фло.       – А вдруг ты меня придушишь после такого? – притворно-недоверчиво спросил тот, с самым серьёзным видом размышляя о необходимости освобождения писателя.       – Знаешь, учитывая очевидное нарушение кровотока в моих запястьях и пальцах, я вряд ли в ближайшее время хотя бы одеться самостоятельно смогу, а ты говоришь о такой вещи, как удушение – это же просто что-то невыполнимое при заданных условиях, - насмешливо фыркнул Локонте, напуская на себя преувеличенно пафосный вид.       – Никогда бы не подумал, что у тебя есть мозг, - хмыкнул Флоран, всё-таки снимая ремешок с запястий итальянца, с толикой сожаления отмечая тёмные следы на них и сильно выступившие вены.       – Я и обидеться могу, - мрачно пообещал Микеле.       Мот проигнорировал эту реплику, молча глядя на то, как мужчина рядом с ним аккуратно растирал пострадавшие руки и прикрывал глаза, когда движения выходили особенно болезненными. Флоран, сознание которого внезапно завопило не своим голосом о дурости своего владельца, резким движением поднялся и на вопросительный взгляд Мике коротко бросил:       – Я в душ.       Итальянец опешил, но после медленно кивнул, свято полагая, что за то время, которое уйдёт у редактора на приведение себя в подобающий вид, он не надумает себе ужасов и не решит, что Локонте нужно убить, дабы тот не разболтал на всю Францию о случившемся. Трижды случившемся. Три с половиной раза, если уж быть до конца точным. О том, сколько раз мужчины оказывались в довольно компрометирующих обстоятельствах до этой ночи, Микеланджело старался не думать.       Флоран аккуратно прикрыл за собой дверь в ванную и, включив воду, привалился к деревянной поверхности, выдыхая скопившееся внутри напряжение. Перед глазами у мужчины ощутимо поплыло, а в голове появилась полная картина произошедшего: то, от чего он так долго бежал, случилось, и теперь ему предстояло как-то разобраться с последствиями, как и сказал некоторое время назад Микеле. И Моту не хотелось этого делать. Больше всего на свете он мечтал сейчас о том, как он уходит из этой квартиры, вместе с тем уходя из жизни Микеланджело, оставляя его за закрытой дверью с запретом на её открытие. Фло даже бы не жалел, если бы так и было: забыть, как страшный сон, ночной кошмар, вырвавшийся из подсознания и затопивший своим ужасом и ирреальностью окружающий мир, втянувший в себя ни в чём не повинных людей и заставивший их плясать под свою дудку.       Мот тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и забрался под нагревшиеся струи воды, едва не застонав от сильного жжения в тех местах, которые особенно сильно пострадали от губ и зубов Микеле. Фло взглядом нашарил губку и гель для душа и со всей возможной аккуратностью принялся очищать кожу от пота и застывших капель спермы. Вода, вопреки убеждениям, облегчения не дарила, но назойливая тупая боль по всему телу немного стихла, уступая место неприятному покалыванию. Мужчина поморщился и отбросил губку, опуская голову, позволяя струям стекать по волосам на спину и грудь. В голове, казалось, не осталось вообще никаких связных мыслей и цельных образов: хаос в сознании представлялся множеством разрозненных картинок, которые мелькали перед внутренним взором француза в абсолютно хаотичном порядке. Он пытался выцепить из этого фееричного круговорота какую-то особенно назойливую мысль, но она, ехидно виляя хвостом, постоянно ускользала, теряясь среди серых и ненужных образов, призванных только смутить и запутать без возможности найти выход из этого сумасшедшего лабиринта.       Первый шок фактически сошёл на нет, и теперь остался только голый скелет ситуации, обрастающий фактами-мышцами по мере того, как в голове у Флорана всё начало раскладываться по полочкам, подчиняясь привычной логике и трезвому мышлению.       Он был напуган? Нет, скорее безгранично смущён и потерян: француз не знал, к чему всё это приведёт, и неизвестность эта была хуже любой из пыток, придуманных когда-то человечеством. Флоран не знал и не мог знать, как поведёт себя Микеланджело: поддастся ли тот своей эксцентричной натуре и расскажет кому-то о произошедшем или же, наоборот, будет молчать, изводя Фло неистраченной возможностью сообщить всему миру, что они...       – Нет, ну, не настолько же он идиот, - злобно буркнул Мот, смаргивая с ресниц мелкие капельки воды.       В первом случае Флорану ничего бы не оставалось, кроме как покинуть зону досягаемости всех своих знакомых и друзей, попрощаться с устоявшейся и почти налаженной жизнью, чтобы избежать того позора, который непременно повлечёт известие о его ориентации. Мот внутренне сжался от этой перспективы: ему совершенно не хотелось срываться в неизвестность из-за прихоти этого невозможного человека, но и оставаться там, где все будут знать об их...взаимоотношениях, мужчина бы не смог. Был ли он трусом или это было веление почти сломленной гордости – Флоран не знал.       Во втором же случае редактор становился типичной для дешёвого кино жертвой шантажа: идти на поводу у кого-то, лишь бы он держал язык за зубами, – малоприятная перспектива. А уж зная импульсивный характер итальянца, помноженный на его же безумие, не приходилось даже и мечтать о том, что Микеле будет молчать просто так, просто потому что на него нашёл какой-то невероятный порыв благодушия.       Флоран хмыкнул: он был в тупике. Сознание, кажется, капитулировало ещё в первую официальную встречу с Микеланджело, поэтому сейчас оно, в очередной раз махнув белым флагом, оставило Мота наедине с самим собой. Ему нужен был чей-то совет, но с горечью и долей паники мужчина понимал, что в жизни никому не расскажет о том, насколько кардинально изменилась его жизнь за последние несколько недель.       Чёртов гений, живущий внутри этого несносного человека! Фло от души приложился кулаком о влажный кафель, внутренне взвыв от собственной беспомощности. Если бы не этот роман, если бы не его чёртово великолепие, подкупающее безграничной искренностью и чистейшим безумием, если бы не Микеланджело – псих в шкуре нормального человека, чьё сумасшествие вряд ли можно назвать действительно психическим отклонением, а не отнести к особому складу души, если бы не слабость и незащищённость Флорана перед пронзительным взглядом едва золотящихся глаз... Если бы не все те обстоятельства, сведшие их в одной точке времени и пространства, не было бы сейчас ничего: ни саднящей кожи, ни квартиры итальянца, ни его самого, ни разрывающейся в метаниях души – не было бы ничего. Всё было бы нормальным.       Флоран с трудом подавил зарождающийся в груди вопль отчаяния: нельзя давать в руки Микеле очередное доказательство собственного бессилия. Он и без этого достаточно получил, нажимая на особенно болезненные точки в сознании Мота и раздирая руками едва залатанные раны на душе.       В голове так некстати встал образ Родриго и Моргана, а в ушах зазвучали слова Микеланджело, сказанные им в парке несколько дней назад: «Ты ставил себя на место одного из героев романа? Кого?.. Моргана, я полагаю...». Понимал ли он, насколько точными были его слова? Осознавал ли Микеле по-настоящему, что именно эти его слова заставили что-то в душе Флорана оборваться и извернуться, представляя роман в совершенно ином свете?..       Фло зажмурился, опираясь руками на стену, и тяжело вздохнул: образы, появившиеся в голове, накладывались один на другой, мешая различать реальные воспоминания от тех, которые осели в подсознании после прочтения «Фантомного условия». Теперь образы Флорана-Моргана и Микеле-Родриго были практически неразличимыми – они сливались в единую личность, мешая написанные безумной рукой гения строки с реальными фактами.       Мужчина негромко застонал: нужно было положить этому конец, но он не знал, как. Слишком много прочных и острых нитей связало его с итальянцем.

***

      Шум воды в ванной стих, и внутри у Микеле что-то испуганно ухнуло вниз: он понятия не имел, что сейчас выкинет Флоран. В конце концов, если после ночи итальянец был уверен в том, что Мот привычно попросит его забыть обо всём и никогда больше не поднимать эту тему для обсуждения, то после сегодняшнего утра писатель даже предположить не мог, как поведёт себя Фло.       Микеланджело снял закипевший чайник с плиты и поставил его на стол рядом с тарелкой бутербродов и вазочкой печенья. Тихие шаги Флорана и шуршание одежды определили его в спальне, и итальянец осторожно выдохнул, радуясь ещё нескольким минутам облегчения перед определённо тяжёлым разговором. Впервые за всё время своих издевательств и насмешек над этим непонятным человеком Микеле не знал, как ему себя вести.       – Слушай... – Локонте подпрыгнул от неожиданности и зашипел от боли в спине, резко оборачиваясь на совершенно бесшумно появившегося Мота. – Ну ты и дёрганый, - хмыкнул тот, аккуратно присаживаясь на ближайший стул.       – Давай без предисловий, - отчего-то раздражённо проворчал в ответ на его подколку Микеле и устроился напротив. – Ты планируешь снова сбежать?       – Да, - после некоторого промедления ответил Фло, старательно игнорируя появившуюся на лице итальянца злость. – Слушай, - примирительно начал француз, скрещивая пальцы на руках, – ты же не тот шут, которым себя постоянно выставляешь, ты должен понимать, что всё...это ни к чему не приведёт. По крайней мере, это точно не может обернуться чем-то хорошим.       Микеле опустил глаза, стискивая зубы. Именно сейчас он вспомнил о словах своей сестры, которая говорила ему примерно о том же: поскольку сам итальянец не был готов отвечать за то, к чему всё может прийти, хорошим финалом ситуация действительно не располагала. Но тогда что это за неприятное чувство внутри, которое медленно, но больно и остро впивалось своими коготками в истерзанную душу, рождая опрометчивое желание встать и заорать на француза, обозначив его собственную трусость и великолепное умение выставлять ситуацию в выгодном для себя свете?..       Микеланджело молча кивнул, показывая, что готов слушать дальше.       – Я не отказываюсь от дальнейшего...сотрудничества и общения, но мне бы хотелось ограничить это общение стенами моего рабочего кабинета, - тихо продолжил Флоран.       – Ну, ты ещё скажи, что будешь разговаривать со мной только в присутствии адвоката, - озлобленно отреагировал Микеле, поднимая на редактора глаза.       – Вполне возможно, - серьёзно кивнул тот. – Может, это будет не адвокат, но, например, Мелисса или Маэва... – итальянец закусил губу, чтобы не расхохотаться. – Надеюсь, присутствие стороннего человека удержит тебя от посягательств на...       – ...твою не так давно испорченную девственность? – невинно округляя глаза, оборвал его Микеланджело.       – Что?.. – потупился Фло.       – Говорю, что в своём издательстве ты уже известен, как Флоран-я-не-гей-Мот, поэтому даже твои помощницы не уберегут твою тушку от моих домогательств, - плотоядно облизнулся Микеле, вытягивая из вазочки трубочку с шоколадной начинкой.       – Идиот, - прорычал француз, старательно игнорируя очередную попытку Микеле вывести его из себя играми со съедобными продолговатыми предметами.       – М-м, - писатель проглотил печенье и облизал кончики пальцев. – Некоторое время назад ты меня называл совсем по-другому.       – Да. Шлюхой, - спокойно ответил Фло, наслаждаясь сменой эмоций на побледневшем лице.       – Могу то же самое сказать о тебе, - в той же манере парировал Локонте.       Между ними повисло тяжёлое враждебное молчание. Каждый был слишком растерян и слишком ненавидел своего собеседника, чтобы сейчас принять какое-то решение, которое устроило бы обоих, но лишило бы их возможности шантажировать и изводить друг друга. В создавшейся тишине особенно громким казался звук мерно тикающих часов. Фло, разорвав зрительный контакт с итальянцем, медленно перевёл взгляд на часы и громко нецензурно ругнулся, чем заставил Микеланджело неприлично расхохотаться.       – Никогда бы не подумал, что ты знаешь такие слова, - сквозь смех выдавил он. – Весь из себя приличный и правильный Флоран Мот ругается, как рабочий на заводе, несите клетку, санитары!       – Да, а ещё смирительную рубашку и кляп, а то этот ненормальный прутья перегрызёт и сбежит покорять Марс, - огрызнулся Фло, подскакивая со своего места и уходя в коридор.       – Я думал, у Мелиссы есть жених, - паясничая, отозвался писатель, появившийся следом.       – Клоун, - буркнул француз, взглядом отыскивающий собственную толстовку. – Я уже говорил, что твоё чувство юмора плоское, как...       – ...как моя задница, да? – закончил за него Микеле.       – Да, именно так, - проворчал в ответ Флоран приглушённым из-за надеваемой толстовки голосом.       – Ну и куда такая спешка? – прислонившись к стене спиной, спросил Локонте, искренне полагавший, что они придут хоть к какому-то решению, но сейчас вынужденный смотреть на то, как мсье Мот снова сбегает.       – Мы обязательно поговорим, - угрожающе протянул тот, справившись, наконец, с собственной кофтой. – Только знай, что размер той катастрофы, которая обрушится на тебя, будет прямо пропорциональна той взубчке, которую мне сейчас устроит мсье Моран за почти двухчасовое опоздание на работу и появление на ней в неподобающем виде.       – Аж коленки затряслись, - с притворным ужасом прокомментировал складывающуюся ситуацию Микеланджело. – В который раз сравниваю нас с супружеской парой на первых двух годах отношений.       – Что? – Мот завис с кроссовкой в руке и непонимающе уставился на писателя.       – Ну, знаешь... – итальянец широко улыбнулся, – скандалы из-за глупостей, «непримиримые» противоречия, - он изобразил в воздухе кавычки. – Мало того, секс просто офигенный, но трахать друг другу мозг – это как основополагающий фактор, да-а-а...       – Ты всё ещё пьян? Или уже успел с утра закинуться? – недоверчиво покосился на него Фло, начавший искренне беспокоиться за здоровье писателя. – По-моему, у тебя в мозгу явно что-то не так.       – Конечно, - кивнул Мике, – я хочу одного человека, а он меня динамит, хотя всего несколько часов назад стонал и выгибался подо мн...       Его речь была прервана сильным ударом кулака, опустившегося на стену в нескольких миллиметрах от виска Микеланджело. Почерневшие от злости глаза, оказавшиеся слишком близко, заставили подавиться собственными словами и испуганно замереть в ожидании, что сейчас этот самый кулак впечатается ему в нос или глаз.       – Слушай, ты... – процедил Мот, старательно сдерживая заклокотавшую внутри ярость. – Ты всего лишь мелкий и ничего не значащий человек, появившийся в моей жизни по глупому стечению обстоятельств и считающий, что может в ней что-то менять так, как ему того захочется. Так вот, - почти прошипел мужчина, вглядываясь в потрясённые глаза Микеле, – знай, что этому не бывать. Никогда. Я не позволю твоему самовлюблённому эго восторжествовать над моей сломленной гордостью. Я уже миллион раз пожалел о том, что приехал к тебе ночью, но мне хватает смелости признать, что с этим уже ничего нельзя сделать, разве что забыть, как отвратительный кошмар, последствия от которого в скором тоже забудутся.       – Надо же... – глухо проговорил Микеланджело, ощущающий внутри расползающуюся пустоту, которая едкой кислотой разъедала абсолютно всё. – Никогда бы не подумал, что ради собственной неправильной жизни человек будет готов самообманываться так...часто.       – Тебе никто не давал права судить так о моей жизни, - выплюнул ему в лицо француз. – В конце концов, это моя жизнь, и я не собираюсь терпеть столь вероломного вмешательства в неё.       – Иди уже, - пожал плечами Локонте, попросту уставший препираться с таким непрошибаемым человеком. – А то мсье Моран не преминет сотворить с тобой что-то аналогичное прошедшей ночи.       – Когда-нибудь у тебя появится мозг, я верю в это, - издевательски подытожил Фло и, развернувшись на пятках, вылетел из ненавистной квартиры, громко хлопнув дверью.       – А ты когда-нибудь перестанешь отрицать себя истинного, - тихо вздохнул Микеланджело, на лице которого через несколько мгновений появилась совершенно неуместная для ситуации весёлая улыбка. – Боюсь, что на твой «неподобающий вид» никто не обратит внимания. Чего стоят синяки и следы зубов на шее...

***

      – Мсье Моран! – торопливо начал Флоран, залетевший в кабинет своего начальника не хуже урагана, атакующего побережье Атлантики. – Я...       – Опоздал, - кивнул Лоран, не отрывая взгляда от документов, лежащих перед ним на столе. – Мне бы хотелось знать причину и... – мужчина, наконец, оглядел подчинённого с ног до головы. Его брови после столь детального осмотра рисковали выйти на орбиту планеты. – Что за вид?       – Знаете... – Фло судорожно соображал, как бы оправдаться так, чтобы за его словами не последовало уличающих в сотворённых непотребствах вопросов. – Так получилось, что...       – Вас что, душили? – Моран цепким взглядом уставился на очевидные синяки на шее главного редактора. – Или... Вы всё-таки воспользовались моим советом предаваться любовным утехам не в стенах издательства?       Мот ощутил, как к щекам стремительно приливает кровь, а в горле встал неприятный комок, мешающий ответить внятно и опровергнуть догадку Лорана.       – А можем мы не обсуждать...этого? – Фло, всё так же не поднимая головы, постарался натянуть ворот толстовки как можно выше. – Меня и того...писателя не связывает ничего, кроме сугубо деловых отношений.       – Да, я так и понял, когда в прошлый раз заглянул к вам в кабинет, - кивнул директор. – Настолько деловые, что в последнюю неделю всё издательство только и гудит о ваших...отношениях.       – Что?! – взвился Флоран, не ожидавший от собственных коллег такой подставы.       – В наше время очень тяжело держать что-то в тайне, мсье Мот, - философски отметил Лоран. – Либо никто ничего не знает вообще, либо все знают всё. Ну, а поскольку вы отказываете признавать, что ваши отношения давно не носят деловой характер, люди строят догадки. Знаете, - ухмыльнулся мужчина, – одна чуднее другой.       – Очень мило с их стороны обсуждать меня за моей спиной, - пробормотал Мот, больше всего желающий сейчас испариться с рабочего места на неделю-другую.       – Мне кажется, вы не в состоянии сегодня работать, - словно прочитав его мысли, произнёс мсье Моран. – Езжай домой и...постарайся, чтобы как можно меньше людей стали свидетелями твоей живописной сине-зелёной шеи. Особенно позаботься о том, чтобы тебя не увидел твой закадычный товарищ...       – Рим! – шикнул редактор, мысленно четвертуя друга за его длинный язык.       – Идите, мсье Мот, - кивнул Лоран, махая на дверь за спиной подчинённого. – Жду вас завтра к началу рабочего дня. И...скройте эти следы...удушения.       Фло вновь ощутил, что краснеет, и вылетел из кабинета начальника настолько быстро, насколько это позволяла ноющая поясница и жжение между ягодиц. Мужчина быстро пересёк третий этаж и, буквально пробежав лестницу, попутно натянув на голову капюшон толстовки, вылетел из издательства под ничего не понимающий взгляды Мелиссы, Маэвы и нескольких постоянных авторов, сидящих в холле. Лишь оказавшись в относительной безопасности салона собственной машины, Флоран смог выдохнуть. Он повернул к себе зеркало заднего вида и аккуратно обнажил собственную шею, мысленно заорав от увиденного: синяки и кровоподтёки совсем не походили на следы, которые остаются после сомкнувшихся на горле пальцев. Фло обвёл пальцем след от особенно отчётливого укуса и зашипел от неприятных саднящих ощущений. Мот встретился глазами с собственным отражением и отчётливо увидел в тёмной глубине панику: он понятия не имел, как долго всё это будет проходить, и не знал, что теперь с этим делать.       – Господи, ну, за что?.. – простонал француз, скрывая отвратительные следы на шее и заводя мотор.       Он ненавидел Микеланджело Локонте за это.