Если бы не одно «но»:...

      Фелисити проклинает этот вечер, чертовы каблуки, организатора, свалившегося с обострением аппендицита, и, совсем немного, Уэйна и Куина, решивших закатить торжество в честь слияния двух кусков их компаний. У нее болят ноги, подол платья затоптан, а пальцы залиты шампанским. А еще ей нужно следить за Наполеоном, который, только переступив порог богато украшенного зала, арендованного у какого-то отеля, тут же оккупировал бар. Спустя некоторое время вокруг него начала собираться стайка девушек-моделей, приглашенных в качестве украшения.       Фелисити хмурится каждый раз, когда слышит звонкий девичий смех: Наполеон, кажется, показывает фокусы. Она ежится, когда вспоминает полный бурлящей ярости взгляд Ильи, с которым тот вынес дверь с ноги, а после одним ударом сломал нос Соло. Ей чертовски не хочется устраивать еще один ремонт (потому что вынести несколько дней ворчания Кларка она просто не в состоянии) и чертовски хочется виски (потому что с этими олухами она скоро сопьется, потеряет работу и пойдет на панель, продавая свое тело ради бутылки).       — Замерзла? — ее локтя касаются мужские руки, и она вздрагивает, отвлекаясь от созерцания профиля смеющегося Соло. Оливер подходит сзади бесшумно, очевидно, замечая ее дрожь, ошибочно принимая панику за холод.       — Нет, все в порядке, мистер Куин, — Фелисити старается улыбаться как можно естественнее и не может заставить себя называть начальника по имени (хотя он и настаивает), отчего Оливер чуть хмурится. Она пожимает плечами, мелко кусая нижнюю губу, и совсем не замечает, как у наблюдающего за этим действием Куина на мгновение темнеют глаза. Смоук смотрит на Наполеона, который, заметив ее взгляд, насмешливо салютует ей бокалом и одними губами шепчет: «Расслабься». Его плечи гладят тонкие девичьи пальцы, но он словно не замечает.       — Твой друг неплохо устроился, — замечает Оливер, и Фелисити кажется, что чуть более жесткий тон голоса можно трактовать и как ревность, и как недовольство тем, что модели, вместо того, чтобы ходить по залу, столпились вокруг одного франта.       — Он не мой друг. Не то чтобы друг. Это сложно, — она путается в словах, стушевываясь под внимательным взглядом Куина, как всегда, терпеливо ожидающего окончания бесконечного потока слов. Она делает глубокий вздох. — В любом случае, это ничем хорошим не закончится. Не для моей квартиры, — еле слышно добавляет она, а после резко щурится, хватая за руку проходящего мимо официанта и шикая на него за то, что на подносе нет бокалов.       — Слушай, ты и так хорошо справляешься, просто отлично, — Оливер говорит с улыбкой, прячущейся в уголках губ, с каким-то теплым подобием нежности, притаившейся на дне зрачков. — В том, что организатор заболел, нет твоей вины. И ты и так сделала достаточно, чтобы все прошло идеально. Так что ты вполне можешь расслабиться, хорошо?       — Я не думаю, что все идеально, — однако плечи все равно опускает, вращает шеей и переминается с ноги на ногу, чтобы чуть меньше ощущать появляющиеся мозоли. — Я думаю, что это катастрофа.       — Тогда просто увеличим количество алкоголя, и гостям будет наплевать на то, что оркестр фальшивит, потому что первая скрипка отсыпается после пьянки в подсобке, — Куин берет ее руку в свою и чуть сжимает пальцы. — Ты отлично справилась, Фелисити. Спасибо тебе за это.       Фелисити чуть краснеет, сердце громко и часто долбится изнутри о ребра, она широко открывает глаза и понимает, что под взглядом Куина становится труднее дышать. Оливер улыбается и подается чуть вперед.       Женский смех режет уши, и Фелисити, поддаваясь чутью, как собака — нюху, резко поворачивается назад. Соло в баре нет. Она чертыхается.       — Мне срочно нужно найти кое-кого, извините, — она резко разворачивается и, морщась от боли в ногах, уходит, тщательно высматривая среди людей высокую фигуру в очках. Пальцы горят от чужого прикосновения, и она подносит их к лицу, едва касается губами.       Оливер какое-то время держит в руках воздух, а после идет в сторону бара. #       Кларку совершенно не нравится то, как ведет себя его брат. Наполеон смеется, собирает вокруг себя стайку восторженных девиц и много пьет. Он ведет себя, как обычно, как раньше, и это настораживает. Кларк чуть сильнее сжимает в руках блокнот, но совершенно не думает о том, что ему следует навострить уши и выдергивать из разговоров собравшихся на приеме шишек свежие сплетни. Кларк поджимает губы и смотрит на брата.       Наполеон закатывает глаза, заливает в себя еще один мартини и усмехается, чувствуя озабоченный взгляд Кларка нутром. Он смотрит на него, оголяет белоснежные зубы и проводит по идеально уложенным волосам ладонью. «Перестань беспокоиться обо мне, братец, я в абсолютном порядке. Разве я могу быть не в порядке? Это же я», — Кларк слышит насмешливый голос у себя в голове, Кларк может даже представить, как именно движутся губы брата, когда он произносит эти слова.       Кларк чувствует в Наполеоне надлом, кажется, можно прищуриться, и увидишь длинные тонкие трещины, ползущие по идеально отточенной маске, под которой тот привык скрываться. Он слишком хорошо знает брата, чтобы не жалеть его, чтобы не сочувствовать, хотя все равно испытывает жгучее желание вмазать пару раз по этому слишком ухоженному лицу.       Щебечущие девушки рядом с Соло кажутся неправильным куском мозаики, зачем-то воткнутой в общую картину. Это чувствуется при одном взгляде на него, это слишком четко видно, чтобы не вызывать подозрений, так что Кларк просто подается порыву и делает шаг по направлению к бару, думая, что, может, стоит заканчивать этот балаган. Идея отрубить Наполеона и запечатать его в коробку, чтобы по почте отправить в Нью-Йорк, не кажется такой уж плохой.       Кларк замечает идущего впереди официанта слишком поздно. Делает отчаянный шаг назад, в надежде избежать столкновения. А после чувствует, как кто-то хватает его за плечи и практически оттаскивает назад.       — Это могло бы быть неприятностью. Небольшой, но все же, — чье-то жаркое дыхание обжигает ухо, чьи-то жаркие ладони все еще держат плечи, даже сильнее сжимаются пальцы на ткани его пиджака. И вообще становится слишком жарко. Кларк чувствует смущение, когда поворачивается и, поправляя очки, бормочет:       — Эм, спасибо, — он благодарно улыбается, оголяя клыки. Поднимает глаза. Улыбка прилипает к лицу, он шокировано моргает. — Брюс Уэйн, — имя получается произнести только на выдохе. Уэйн усмехается, подавляя улыбку.       — Это мое имя, я его давно знаю, — он тянется к бейджу аккредитации журналиста с именем и названием издания, прикрепленным к пиджаку. — Кларк Кент, журналист, который настолько стремился вперед, к сенсации, что чуть не снес официанта.       — Это была случайность, — оправдание кажется Уэйну забавным, даже милым. Кларк вообще кажется ему милым с его открытой улыбкой, выразительными глазами, спрятанными за стеклами очков, и какой-то парадоксальной трогательностью, несмотря на весьма внушительный и габаритный внешний вид.       — Это был комплимент, мистер, — Брюс делает вид, что забыл фамилию, хотя просто использует это как предлог, чтобы придвинуться ближе, якобы рассматривая имя на бейдже, — Кент. Я был бы польщен, если бы вы с таким рвением стремились поймать меня, чтобы взять интервью.       — А вам есть, что сказать, мистер Уэйн? — наконец берет себя в руки Кларк. — Например, что вы думаете о слиянии Уэйн Тек и Куин Инкорпорейтед?       — Мы долго шли к такому решению, рассматривали различные варианты. Знаете, гораздо проще двигать науку вперед, когда люди объединяются, когда перестают ставить во главу всего личную прибыль. Уверен, что совместными усилиями наша работа будет продвигаться намного быстрее, что, в свою очередь, принесет куда больше пользы, чем если бы мы и дальше сидели каждый за своим столом и тряслись над каждым патентом, боясь упустить лишний цент, — очки Кларка съезжают вниз по переносице, пока он делает пометки в блокноте. Брюс облизывает губы. — Я ответил на ваш вопрос, мистер Кент? Как насчет того, чтобы ответить на мой?       — А разве не я должен задавать вопросы?       — Играть по правилам слишком скучно.       — И часто вы нарушаете правила, мистер Уэйн?       — Хотите узнать об этом поподробнее?       — Только если вы будете честны.       — Тогда как насчет того, что вы позвоните моей помощнице, и она скажет, какой вечер у меня свободный, чтобы я мог посвятить его моим ответам на ваши вопросы, — Брюс резко замолкает и чуть тише добавляет. — Только у меня есть одно условие, мистер Кент.       — И какое же?       — Вы тоже ответите на мои вопросы. Баш на баш. Как вам такое предложение?       — Согласен, — Кларк отвечает быстро, почти не задумываясь; осознание того, что он только что получил возможность взять интервью у самого Брюса Уэйна, который в лучшем случае игнорировал журналистов, а в худшем выставлял их на посмешище, пугает и интригует одновременно.       Фелисити возникает словно из ниоткуда, хватает Кента за руку крепко, до белеющих костяшек пальцев, бегло выдавливает: «Мистер Уэйн» и, вставая на носочки, что-то быстро шепчет на ухо Кларку, который после этого быстро поворачивается в сторону бара и хмурится.       — Извините нас, — выпаливает девушка и тащит Кента за собой. Кларк оглядывается и чуть пожимает плечами, словно извиняясь. Брюс ловит себя на мысли, что ему совершенно не нравится, с какой легкостью помощница Куина подошла к нему, с какой непринужденностью чуть не касалась губами ушной раковины, что-то нашептывая. Он хватает с подноса проходившего мимо официанта бокал с шампанским и жадно его пьет, надеясь, что этот заинтриговавший его журналист все же позвонит насчет интервью. #       — Его нигде нет. Как ты думаешь, какова вероятность того, что он припрет ее домой, а не в отель?       — В случае с Наполеоном, я бы не стал делать ставок, — задумчиво произносит Кларк, почему-то думая о том, как Уэйн растягивал губы в улыбке, когда смотрел на него.       — Это была идиотская идея, да?       — Он бы и сам пошел в какой-нибудь бар и нашел себе кого-нибудь. Как и всегда.       — Тогда нам точно следовало убедиться, что он так не сделает, — вздыхает Фелисити, — потому что это явно не самый лучший путь. Кстати, Кент, как ты смог зацепить Уэйна? Он же просто ночной кошмар любого журналиста.       — Я не знаю. Обаяние Кентов?       — Ты не можешь все свои удачи списывать на это.       — Спорим, что могу?       — Почему мне кажется, что однажды я напилась, и мы уже на это поспорили, но помнишь об этом только ты?       — Потому что все так и было.       — Так и знала, что нельзя напиваться с тобой без свидетелей. Ладно, иди дальше окучивай замкнутых язвительных миллиардеров, а у меня есть еще куча дел, кроме твоего чокнутого брата.       — Я никого не окучивал, — беспомощно оправдывается Кларк, но Фелисити его не слышит. Он лишь вздыхает и отчего-то ищет в толпе взглядом Уэйна, но того и след простыл. #       Фелисити возвращается домой под утро; со вздохом облегчения бросает на пол туфли, которые несла в руке, и закрывает дверь. За окном светает. На полу в прихожей валяется чужое платье, и она брезгливо морщится, шлепая босыми ногами на кухню.       Наполеон в одних штанах сидит за столом и чертит по рассыпанному на столешнице сахару круги. У него засос на шее, растрепанные волосы и слишком печальный взгляд.       — Я так понимаю, нижнее белье с подоконника будешь убирать ты, — она бросает клатч на стол, наливает себе в стакан воды и жадно пьет. Наполеон не реагирует, лишь мышцы на спине напрягаются. — Как все прошло?       — Ее зовут Джули, она учится на экономиста или что-то вроде того, ей двадцать один год, мечтает завести собаку, но боится, что ее некому будет выгуливать. А, еще у нее есть два младших брата и мама, живущие где-то в Оклахоме. Отец умер, когда ей было десять. И она спит в твоей комнате. Так получилось. Как насчет кофе? — Наполеон встает, приглаживает волосы и улыбается чуть натянуто. Фелисити садится на стул, откидывается на спинку и вытягивает ноги.       — Кофе, я так понимаю, плата за то, что в моей кровати спит какая-то студентка, которую ты снял на приеме, который практически организовывала я? — она вздыхает и закрывает глаза. — Продано.       Наполеон достает турку (которую сам и купил во время первого приезда), держит спину ровно и старается излучать обаяние.       — Знаешь, — чуть нерешительно начинает Фелисити, — я закрыла глаза, так что ты можешь не притворяться.       — А кто сказал, что я притворяюсь?       — Строить из себя обольстительного агента какой-нибудь спецслужбы будешь перед всякими Джули, мечтающими о собаке, как будто им пять лет, окей? Иначе я соберу все твои брендовые вещи и выкину их в окно.       — Никакого уважения к моде.       — Сказал об уважении тот, кто уложил в мою кровать какую-то дамочку, которую до этого трахал на столе, за которым мы, вообще-то, едим.       — Все было не так.       — Не на столе? Что, опять в моей комнате? Если да, то я убью тебя. Правда, чуть позже, когда отдохну.       — Я вообще ее не трахал. Мы начали, но она расплакалась, начала что-то говорить о матери, живущей далеко и работающей медсестрой… в общем, мы поговорили, а потом она уснула. Я подумал, что диван не самое подходящее место, так что уложил ее в твоей комнате.       — Наполеон Соло не воспользовался ситуацией? Еще и день толком не начался, а я уже в шоке.       — Несколько лет назад я бы обеспечил ей самый прекрасный утешительный секс в ее жизни, но сейчас…       — Сейчас ты не можешь дождаться того момента, когда один чокнутый русский вышибет нашу дверь, а потом сломает тебе пару ребер.       — И это неприятно, знаешь ли.       — Почему? — от удивления Фелисити даже открывает глаза и смотрит на Соло. Он непривычно серьезен, непривычно хмур и абсолютно неидеален. И эта его сторона начинает нравиться ей все больше.       — Потому что это делает меня слабым. Потому что я хочу позвонить первым, но не могу, ведь это означает, что я виноват, а я не хочу быть виноватым за то, кто я есть.       — А если он не придет? Ни через неделю? Ни через месяц? Будешь прятаться здесь, снимать в клубах девиц, чтобы поговорить с ними об их жизни? Разрисуешь все стены в квартире?       — Я не знаю, не знаю, — он тяжело опускается на стул и снова начинает играться с рассыпанным сахаром.       — Мне кажется, что ты боишься того, что он вернется, так же сильно, как того, что он не вернется.       — Может быть. А может быть, я просто хочу спать.       —Только не в моей комнате, потому что тогда запах твоего одеколона я не смогу выветрить из моей комнаты, даже если снесу дом.       — Тебе не нравится мой одеколон?       — Ни капли. А теперь гони мой кофе, пока я не начала задумываться о том, где мне спать.       — Можешь пойти к Кларку.       — Скорее ты пойдешь к нему, а я займу диван.       — Но разве не ты с ним живешь, вы прямо как та сладкая парочка из романтических комедий, в которых двое дружат так давно, что не понимают, как влюбляются.       — Какие глубокие познания в области кинематографа. Смотришь на досуге мыльное кинцо для девочек? — Наполеон, наконец, разливает кофе по чашкам и ставит одну пред Фелисити. Она жадно вдыхает запах, поднося кофе к самому носу, и блаженно улыбается.       — Просто хорошие познания в психологии.       — Но при этом даже не можешь понять, хочешь видеть своего парня или нет, — Фелисити закатывает глаза и делает обжигающий небо глоток. — Так, ты прощен. Но ты все равно будешь спать с Кларком.       Наполеон лишь пожимает плечами и собирает сахар обратно в сахарницу. Фелисити уходит в гостиную, в надежде все же урвать хоть несколько часов сна, прежде чем нужно будет идти на работу.       Телефон Соло молчит, а в квартиру никто не собирается вламываться. Илья по-прежнему не дает о себе знать.