Если бы не одно «но»:...

      Брюс Уэйн возглавляет рейтинги самых желанных холостяков, является одним из самых богатых людей по версии Forbes и уж совершенно точно не привык, что кто-то заставляет его ждать. Однако часы не врут: тот журналист с приема у Куина опаздывает на шесть минут. Брюс недовольно барабанит пальцами по столешнице; за спиной у него стеклянная стена и витиеватая молния, разрезающая вечернее небо. Ливень идет уже несколько часов.       Кент опаздывает уже минут восемь как, когда Грейс оповещает, что журналист прибыл. Уэйн довольно скалится, как можно более равнодушно прося ее пустить посетителя.       Кларк виновато улыбается, поспешно убирая кудрявые от влажности волосы с лица; одна прядка никак не поддается, вечно падает на лоб. Брюс едва удерживается от улыбки.       — Простите за опоздание, мистер Уэйн, это все дождь и невозможность поймать такси. Я понимаю, звучит ужасно глупо, — с него капает вода, тело бьет мелкая дрожь, которую парень пытается скрыть. Он продолжает улыбаться и пытается хоть что-то разглядеть: стекла очков в разводах от воды и судорожных попыток наспех вытереть их в лифте.       — Ничего страшного, мистер Кент, — Уэйн встает из-за стола и критически осматривает журналиста. Кларк от чего-то краснеет под этим пристальным взглядом, опускает глаза и снова пытается пальцами зачесать волосы назад. — Знаете, у меня есть запасная рубашка; всегда храню пару комплектов одежды в офисе на всякий случай. Возможно, она будет чуть великовата в плечах, но это куда лучше, чем ваша промокшая одежда.       — Спасибо, мистер Уэйн, но не стоит, однако я ценю ваше предложение, — Брюс чуть приподнимает одну бровь. Рубашка Кларка плотно облепляет торс, открывая взору изгибы мышц.       — Вы дрожите, мистер Кент, — кивает в его сторону Уэйн, — хотя бы возьмите полотенце. Здесь есть ванная комната, можете вытереться там. Я бы не хотел, чтобы из-за меня и своей приверженности работе вы заболели.       — Эм, хорошо, спасибо, — смущенно улыбается Кент, и у Брюса перехватывает дыхание. — И простите за ковер. Кажется, его придется чистить.       — Ничего страшного, поверьте, этот ковер видал куда более жестокие времена и с честью пережил их, — Уэйн жестом показывает, где находится ванная, пропускает журналиста вперед и заходит за ним, открывает один из многочисленных шкафчиков, доставая большое белое махровое полотенце. — Может, все-таки рубашку?       — Не стоит, полотенца более чем достаточно, — твердо, но с улыбкой отказывается Кларк; Брюс пожимает плечами и выходит из комнаты, однако дверь не закрывает.       Кларк стоит к нему спиной, и он может видеть, как рубашка с трудом отрывается от влажной кожи, как она скользит по плечам. Кент трясёт головой, и в разные стороны разлетаются капли. У него прямая накачанная спина, лопатки соединяются вместе, когда он снимает рубашку, и живот чуть подается вперед. Брюсу хочется собрать капли на позвоночнике языком и увидеть в зеркальном отражении, как округлятся глаза, услышать, как с губ сорвется удивленный вздох. Кларк вытирает полотенцем спину, а Брюс следит за тем, как напрягаются мышцы, играют под кожей. Кларк чуть наклоняется вперед, чтобы вытереть волосы, и позвонки выпирают, а ладони Брюса жгутся от жажды прикосновения; он сжимает кулаки.       Брюс с трудом отходит от двери и просит Грейс принести кофе, а после садится на диван возле кофейного столика и старается выглядеть непринужденно. В горле пересыхает мгновенно, стоит ему вспомнить, как капли скользили по коже журналиста.       — Вы можете здесь жить, мистер Уэйн, — его волосы все еще вьются, и Брюсу кажется, что это придает еще больше невинности образу. Кларк садится на кресло напротив Уэйна, достает из сумки платок и тщательно вытирает очки; у него длинные аккуратные пальцы. Брюсу хочется узнать, как бы они смотрелись на его коже.       — Часто приходится задерживаться здесь из-за работы, вот и пришлось добавить больше уюта. Вот этот диван, например, — он хлопает по спинке дивана, на котором сидит, — очень удобный и мало чем отличается от кровати.       Кларку кажется, что с ним флиртуют, особенно когда Уэйн растягивает губы в обольстительной улыбке. Кент чуть дергает уголками губ и хватается за чашку кофе, как за спасательный круг. Брюс замечает его поспешность, из-за которой он обжигает язык, и ухмыляется.       — То есть вы настолько преданы своей работе, что остаетесь ночевать в офисе? — Кент достает блокнот и поправляет очки.       — Я бы не сказал, что я трудоголик. Просто люблю, чтобы все было сделано как можно лучше. А, как известно, если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам.       — Это значит, что вы не до конца доверяете вашим работникам, мистер Уэйн?       — Это значит, что я люблю контролировать процесс. Лично. Кто-то мог бы даже сказать, что я весьма сильно помешан на контроле. И прошу вас, называйте меня Брюс, а то я чувствую себя стариком.       — Вас нельзя назвать стариком, Брюс, — Кларк чуть краснеет. — И вы тоже можете называть меня Кларком, раз мы перешли на менее официальную форму общения.       — С удовольствием, Кларк, — Брюс тянет гласную имени с наслаждением, катает ее на языке и не перестает улыбаться; Кент нервно сгладывает. — Кстати, Кларк, вы не забыли о нашем уговоре?       — Н-нет, — чуть запинаясь, отвечает Кларк, опускает взгляд и сжимает блокнот. — Но я совершенно не представляю, что может заинтересовать человека, подобного вам, в обычном журналисте.       — Это решать мне. И что ты имел в виду, говоря: «человека, подобного вам»?       — Вы миллиардер, у которого наверняка есть более важные дела, чем разговоры о жизни обыкновенного человека.       — Каждый человек удивителен по-своему. И, поверь мне, я совершенно точно не считаю тебя обыкновенным.       — Что вы хотите знать, мистер… — он осекается, когда видит недовольный взгляд Уэйна, — Брюс?       — Ты задал мне два вопроса, если я не ошибся в подсчетах, так что вот два моих. Почему журналистика? И откуда ты родом?       — Я из Канзаса, маленького городка под названием Смолвиль. А журналистика, наверное, потому что мне нравится быть в курсе событий. Теперь моя очередь, — Кларк снова поправляет очки, и Брюсу начинает казаться, что это просто жест успокоения, выдающий нервозность. — Почему вы решили дать интервью именно мне? Ведь есть столько журналистов, которые были бы готовы убить за подобную возможность.       — Потому что ты не был заинтересован, — Брюс хищно щурит глаза, — а еще потому, что у тебя милая улыбка, — Кларк судорожно сглатывает. — У тебя есть родственники?       — Родители и брат. Вы часто занимаетесь благотворительностью, особенно много внимания уделяете сиротским приютам, это как-то связано с вашим прошлым? — лицо Брюса на мгновение каменеет, и Кларк поспешно добавляет, — если не хотите — можете не отвечать.       — Нет, все в порядке. Конечно, связано. Мне повезло, если в случае смерти родителей можно говорить о везении, у меня был человек, который взял на себя ответственность за меня. Я просто хочу помогать тем, у кого нет такого человека. В конце концов, у меня и так куда больше денег, чем можно потратить. Что насчет той девушки? Фелисити, помощницы Оливера Куина.       — Мы живем вместе, — без запинки отвечает Кларк и тут же понимает, насколько двусмысленно это звучит. Уэйн давится кофе, но старается не показывать разочарования. — Мы знакомы с университета, из общежития нас выгнали после одной грандиозной вечеринки, так что пришлось снимать квартиру. Вдвоем это проще, а потом привыкли.       — Эм, что ж, ясно, — Брюс всматривается в лицо Кента и думает, что не мог так просто ошибиться. — Вы встречаетесь?       — Что? Нет, — Кларк вытягивается от возмущения, — но почему-то все стремятся опошлить нашу дружбу. И да, вы задали два вопроса. Моя очередь…       Когда они заканчивают, солнце уже садится. Брюс предлагает подвезти его хотя бы до метро, но Кент отказывается, поправляя очки в сорок пятый раз за вечер (он считал). Уэйн наблюдает из окна своего кабинета за тем, как журналист ловит такси.       — Тебе все равно не убежать, Кларк… #       Оливер наблюдает из своего кабинета за тем, как Фелисити неистово бьет факс: аппарат зажевывает бумагу и не хочет сдаваться, как и она. Он мягко улыбается, когда девушка морщится, что-то бормоча, и начинает копаться во внутренностях техники. Факс жалобно пищит, Фелисити тихо ругается: сломала ноготь. Когда Оливер подходит к ее столу с пачкой бумаг, на которых только что поставил свою подпись, она посасывает поцарапанный палец; факс работает исправно.       — Знаешь, можно просто купить новый, — Куин кивает в сторону факса. Фелисити моментально качает головой.       — Нет. Это война, и он не победит в ней, — ее голос звучит грозно, глаза сверкают из-под стекол очков.       — На его месте, я бы отрастил ноги и сбежал. Возможно, выбросился бы в окно, — шутит Оливер и смотрит на время; близится обед. — Как насчет, того, чтобы… — его прерывает мужской голос:       — Фелисити Смоук, ты идешь со мной, — Наполеон Соло врывается в приемную ароматом одеколона от Dior в идеально начищенных ботинках, с идеальной прической. Он обводит взглядом Куина и улыбается. — Наполеон Соло, — тянет руку для пожатия. Оливер жмет ее на автомате, думая, что этот парень чертовски похож на того журналиста, который часто заходит за Фелисити. Он смотрит на нее, надеясь на объяснение; она лишь жмет плечами, словно лучше ему не знать. — А вы, должно быть, Оливер Куин. Надеюсь, не будете против, если я украду вашу помощницу на обед.       — Эм, да? — Оливер продолжает сверлить взглядом Фелисити. Она вздыхает, кидая телефон в сумочку.       — Да, — она подходит к Куину и шепчет на ухо, — это брат моего соседа по квартире. И если я не вернусь через час, то вызывай полицию, потому что я явно буду торчать в качестве заложника в какой-нибудь картинной галерее.       — Вообще-то я все слышу, — встревает Наполеон; Фелисити закатывает глаза.       — Мне есть до этого такое же дело, как тебе до моих планов, — она берет его под любезно предложенную руку. — Наверное, я не захочу знать, как ты смог проникнуть сюда.       — Не захочешь, — подтверждает Соло. Оливер непонимающе смотри им вслед; попытка пригласить помощницу была растоптана каким-то франтом в костюме-тройке за несколько тысяч долларов. #       — Если ты сейчас же не закроешь свой рот, клянусь, Соло, я засуну твой галстук тебе в глотку, — стонет Фелисити, борясь с желанием заткнуть уши руками. Она садится на банкетку возле стены в выставочном зале и вытягивает ноги. — Ты вытащил меня сюда, чтобы рассказать о модернизме, в котором я ничего не понимаю?       — Я отличный экскурсовод. За несколько часов я могу сделать так, что ты станешь экспертом в модернизме, — он садится рядом с ней.       — Боюсь, я слишком безнадежна для этого, — она смотрит на часы. До конца обеда осталось двадцать минут. — Но что-то я слабо верю в то, что ты позвал меня сюда только для того, чтобы поговорить об искусстве. Насколько я помню, тебе более чем достаточно искусства в пределах нашей квартиры. Что ты там вытворил с коридором? Нарисовал флаг ЛГБТ-движения?       — Это радуга, по которой перемещаются лепреконы! Просто их не видно из-за полки для обуви.       — И что дальше? Ты примешься за кухню?       — Я еще не закончил с коридором, там же две стены.       — Кларк будет в восторге. Нарисуй там голую бабу, тогда он точно тебя придушит, и мне больше не придется терпеть в своей комнате каких-то девушек, которых ты притаскиваешь из разных клубов практически каждый вечер.       — Они сами ко мне пристают, — пожимает плечами Соло, — что поделать? Я неотразим.       — Лучше бы ты с таким же упорством пытался помириться с Ильей.       — Знаешь, это называется лицемерие. Ты пытаешься устроить мою личную жизнь в то время, как в твоей творится непонятно что. Когда ты, наконец, переспишь со своим начальником?       — С кем? С Оливером? Ты в своем уме? — она прикладывает ладонь к его лбу, проверяя температуру. — Может, краски надышался? Я и Оливер, какая чушь. Он у нас по моделям. Я и Оливер, вот ляпнешь тоже.       — Не скажи, — ухмыляется Наполеон, — я слишком хорошо разбираюсь в подобных вещах, чтобы не заметить, как он смотрел на тебя. Да и на том приеме он постоянно выискивал тебя взглядом в толпе.       — Как ты мог хоть что-то разглядеть на том приеме, если все время провел в баре в окружении длинноногих красоток?       — Я многозадачный.       — Ты идиот, Соло. Серьезно, в чем твоя проблема?       — Я слишком хорош.       — Хватит шутить. Думаешь, я не замечаю, как ты постоянно гипнотизируешь телефон? Позвони первым. В конце концов, поезжай обратно к нему, так будет даже лучше. Наша квартира не пострадает. Может быть, я даже уговорю Кларка не перекрашивать коридор. Будем образцом толерантности.       — Тебе нравится доставать меня, я так понимаю.       — Я безумно хороша в этом. А ты еще заставил меня смотреть на эту мазню на голодный желудок, так что расплачивайся. Я планировала говорить с тобой об Илье и твоем мудацком поведении до конца обеденного перерыва.       — Это не мазня, это искусство, — устало поправляет Наполеон. — А если я сейчас отведу тебя в один ресторанчик, где подают прекрасную лазанью, то смогу избежать топтания по осколкам своего разбитого сердца?       — У тебя есть сердце? Ничего себе, — Фелисити смотрит на часы: пятнадцать минут до конца перерыва; ей думается, что Оливер не будет против, если она немного задержится, особенно если принесет ему порцию лазаньи. Уж в чем, в чем, а в отношении еды вкусу Соло можно было доверять безоговорочно. — Да, я буду молчать, когда мой рот будет забит едой. За остальное время не отвечаю. Тебя это устраивает?       — Вполне. Даже пять минут тишины будут мне наградой.       — Ты заслужил, — она снова берет его под руку, когда они выходят из галереи. — А хочешь, я позвоню Илье? Раз уж ты такой трусишка.       — Послушай, Фелисити, — Наполеон останавливается и смотрит в ее глаза; он в одно мгновение теряет весь свой лоск, смотрит устало и не пытается изображать улыбку. — Я, правда, ценю твое участие и попытки помирить меня с Ильей, серьезно. Но, пожалуйста, хватит говорить об этом, хватит напоминать о нем. Я хочу забыть, понимаешь? Хочу, чтобы каждый чертов день перестал заканчиваться и начинаться мыслями о нем! Я хочу стать прежним Соло, потому что я не могу больше любить его! Но я не могу перестать любить его, когда каждые полчаса ты или Кларк начинаете говорить о том, что нужно ему позвонить, что он может приехать, что он мне нужен! Не нужен! Мы расстались, и я приехал сюда, чтобы сменить обстановку, чтобы постараться забыть, жить дальше, а вы продолжаете толкать меня назад! Тебе же было неприятно говорить о том, что твой начальник может к тебе что-то чувствовать? Вот и мне неприятно слушать про Илью, понимаешь? Пожалуйста, просто прекрати.       Фелисити ждет, пока Соло выговорится, и обнимает его, крепко стискивает шею, практически вися на нем.       — Ну что, пойдем есть лазанью? Надеюсь, она окажется достойной моего опоздания на работу.       — Да ладно, как будто ты не заслужила немного послаблений за весь твой доблестный труд.       — Ты прав, заслужила.       Она отправляет Оливеру СМС с предупреждением об опоздании, извинением за это и напоминаем о встрече, к которой он должен прочесть пару отчетов. Куин проклинает ее соседа, его брата и собственную нерешительность, несмотря на внушительный список бывших пассий. Почему-то с Фелисити ему хочется сделать все максимально правильно.