Если бы не одно «но»:...

      Кларк устало ведет плечами, сводит лопатки, вращает затекшей шеей — ему необходимо дописать очередную статью про очередной матч команды по футболу до начала нового рабочего дня в Метрополисе: условие Перри, которое тот ему поставил, прежде чем отпустил в незапланированный отпуск. Брюс легко целует его в затылок, когда подкрадывается сзади, и Кларк едва заметно подскакивает. Уэйн смотрит в монитор ноутбука через его плечо, пока пальцы разминают напряженные мышцы плеч.       — Может, сделаешь перерыв? — голос Брюса мягко щекочет ухо, и Кларк ежится, растягивая уголки губ в спонтанной улыбке: он никак не может привыкнуть к мурлыкающим интонациям, сильным, но нежным пальцам, и возможности улететь в другую страну, повинуясь внезапной прихоти.       — Сделаю, когда допишу, — Кент поправляет очки, вновь начиная тарабанить по клавишам. Брюс едва заметно вздыхает, расстегивает пуговицы на рубашке Кларка, отчего тело журналиста покрывается мурашками возбуждения, оголяя плечи, чтобы удобнее было массировать. — Брюс, — едва слышно произносит Кларк на выдохе, — Перри меня убьет, если я не сдам эту статью в срок. Тебе действительно стоит поучиться терпению.       — Я тут подумал, — Уэйн наклоняется и целует основание шеи, чуть касается кожи кончиком языка, — может, мне стоит купить Daily Planet? Тогда тебе не придется писать идиотские статьи, которые ты ненавидишь.       — Я вовсе не ненавижу эти статьи, — врать получается откровенно плохо; Брюс чувствует это и ухмыляется.       — Именно поэтому ты переписываешь абзац четвертый раз?       — Тебе нечем заняться? Разве ты не приехал сюда по делам?       — Я приехал на выставку, на которой уже был. Преимущество владения контрольным пакетом акций компании — не нужно писать отчеты.       — Не всем из нас настолько повезло, — бурчит Кларк, удаляя очередное предложение и хмурясь, обдумывая, как лучше его сформулировать. Брюс поддается порыву и касается губами глубокой морщинки, возникшей на лбу. Кларк смотрит на него поверх очков: взгляд отчего-то кажется беззащитным и умоляющим. С его губ срывается обреченный вздох, когда Брюс его целует: мягко гладит языком покусанные из-за отсутствия вдохновения губы, кладет ладонь на грудь, не дает вырваться, хотя Кент не то чтобы пытается. — Статья, — запоздало шепчет журналист, когда чужие губы обхватывают подбородок, спускаются на шею.       — Позже. Обещаю, что помогу с этим, — Брюс соблазнительно облизывается, хищно щурится и смотрит в глаза. Кларк чувствует, что сдается. Закрывает глаза, откидывает голову назад и вцепляется в волосы Брюса, пропускает темные пряди между пальцами, гладит затылок, пока чужой язык скользит по кадыку. Ловкие пальцы расстегивают оставшиеся пуговицы на рубашке, Брюс отодвигает его вместе со стулом, встает перед ним, оглаживает ладонями грудь. Кларк дышит часто, возбужденно смотрит на Брюса и дергает того за галстук, когда он отстраняется и останавливается, дразнится, словно любуясь покрасневшим Кентом.       Пальцы Кларка нетерпеливо подрагивают, путаются в мелких пуговицах дизайнерской рубашки Уэйна, что вызывает смешок. Брюс помогает ему, снова нападая на губы, мажа, попадая в носогубную перемычку поцелуем. Звякает пряжка ремня, и он медленно опускается на колени, трется носом о кожу на границе с резинкой боксеров. Кларк рвано выдыхает, его живот впадает, позволяя ребрам чуть выпирать. Уэйн коварно ухмыляется, приспуская нижнее белье.       Кент запрокидывает голову и тихо стонет, вцепляясь пальцами в темные волосы Уэйна. #       Когда солнечные лучи проникают сквозь неплотно задернутые шторы, Брюс морщится, жмурится и закрывает глаза рукой. Поперек туловища его обхватывает Кларк, которому солнце не страшно: прячет лицо где-то между боком Уэйна и постелью, сонно что-то бормочет и прижимается сильнее. Брюс улыбается и старается не шевелиться.       Он думает о том, что впервые за долгое время чувствует умиротворение, которое было бы абсолютным, не слепи глаза адское солнце. Но, в конце концов, идеальности не существует. Если не считать утомленного парня, лежащего рядом с ним, так и не написавшего статью прошлой ночью. #       Фелисити выглядит счастливой: шагает по бордюру, ловко балансируя руками, и беспрестанно улыбается. Оливер идет рядом, страхует, готовый поймать в любой момент, если понадобится. Пока что помощь не нужна, и от этого немного обидно.       Они блуждают по Монмартру: посещают базилику Сакре-Кер (Фелисити говорит о том, что ее начали строить в память о жертвах франко-прусской войны, однако строительство затянулось из-за укрепления холма, изрытого каменоломнями), после она настаивает на посещении еще двух церквей: церкви Сан-Пьер-де-Монмартр и Сан-Жак-де-Монмартр, а когда сил не остается — заходят в небольшое уютное кафе, выбирают столик на улице и заказывают террин, яблочно-банановый пирог с прованскими травами и вино из местных виноделен. Фелисити скидывает успевшие порядком надоесть туфли со стоном блаженства и вращает ступней, делает большой глоток вина из бокала. Она закрывает глаза, подставляет лицо легкому порывистому ветерку, а Оливер не может сдержать улыбки, любуется ею.       — Не думал, что ты разбираешься, в том числе, и в искусстве.       — Я не разбираюсь, — просто отвечает Фелисити, показывая телефон с открытой перепиской с Наполеоном, — это все он. Покоя не давал, пока я не пообещала, что устрою нам экскурсию, как полагается. Целый список мест составил, в которых мы обязаны побывать, — она тяжело вздыхает. — Там столько пунктов, что за месяц не управиться.       — И все это обязательно к исполнению? Я имею ввиду, что его здесь нет; как он поймет, что мы не были в каждом из перечисленных им мест?       — Поверь мне, уж кто-кто, а Наполеон поймет, — Фелисити отвечает на очередное сообщение. — Мы выбиваемся из графика. Следующий пункт назначения — Стена любви. Мы уже идем, прекрати писать и смотри дальше мультики про Геркулеса, — бормочет она, слыша очередной писк телефона, оповещающий о новом сообщении.       — Здесь написана фраза «Я люблю тебя» более чем на 300 языках, — поясняет Фелисити, подсматривая в телефон, когда они добираются до относительной новой достопримечательности Монмартра. — Есть легенда, что если положить руку на признание в любви на родном языке и пожелать взаимной любви, то желание сбудется, — она едва успевает дочитать последние слова, когда Оливер выхватывает у нее телефон и прячет к себе в карман. Фелисити хмурится.       — Наполеон, без сомнения, превосходный гид, но я никогда не любил экскурсии с гидами, — Куин широко улыбается, выискивая на стене фразу «I love you». Когда он, наконец, находит ее, то улыбается, берет опешившую Фелисити за руку и тянет к стене, прикладывает ее ладошку к надписи, накрывает своей рукой и, наклоняясь, целует девушку в губы.       У нее на губах привкус вина и вишневого блеска для губ. Она удивленно округляет глаза, но не отстраняется, просто замирает, словно боится спугнуть, разрушить момент. Оливер медленно отстраняется, тихо шепчет:       — Думаю, такой способ загадывать желание более действенный, чем предложенный твоим другом, — он обхватывает ее за талию и притягивает к себе. Фелисити кладет руки ему на шею, сцепляя их на затылке в замок и чуть привстает на носочки, чувствуя, как счастливый смех рвется наружу.       — Согласна, — улыбаясь, шепчет в ответ она, и целует его. #       Наполеона отпускают из больницы только после того, как он пишет заявление, в котором берет всю ответственность за дальнейшее свое состояние на себя. Илья хмурится, явно не одобряет такого поступка, но вслух претензии не высказывает; поддерживает Соло за локоть, помогает сесть в такси и вообще не спускает с того глаз.       — Я не хрустальный, не рассыплюсь, — бурчит Наполеон, когда Илья чуть ли не на руки его берет, стоит тому споткнуться. Однако в голосе все же чувствуются довольные нотки: Наполеону всегда нравилась грубоватая забота Курякина. Илья в ответ бурчит что-то невнятное.       Наполеон решает расположиться в комнате брата: в гостиной на его диване спит Илья, а в комнату Фелисити лучше не соваться — насколько она страшна в гневе узнавать совершенно не хочется. Он нагромождает несколько подушек одна на другую, немного ерзает, устраиваясь поудобнее, и включает телевизор. На канале «Дисней» идет Русалочка. Илья, едва заслышав «В мире морском…», громко стонет; Наполеон смотрит с хитрым прищуром, а после начинает подпевать. И не сводит взгляда с лица русского: крепко сжатые губы, чуть подрагивающие пальцы. Он улыбается еще шире: постельный режим заставляет его скучать, а доводить Илью всегда было одним из его любимых занятий.       — Только не говори, что тебе не нравится Русалочка, — с вызовом произносит Наполеон, вздергивая подбородок. Илья смотрит на него, словно оценивая: издевается или нет, чаша внутренних весов бесповоротно и окончательно склоняется к первому варианту.       — Что-то ее слишком часто крутят в последнее время, — сухо отзывается Илья.       — Это же мультсериал, — со вздохом поясняет Наполеон и смотрит на него так же, как в моменты, когда пытается объяснить разницу между сюрреализмом и фантастическим реализмом. Илья понимает его, кажется, с таким же успехом, как в случае с живописью. — Там много серий, в каждой из которых рассказывается новая история.       — Я знаю, что такое мультсериал, Ковбой. Я просто не могу понять, почему ты смотришь мультики для детей.       — Потому что так моя голова отдыхает, а это именно то, что мне прописано врачами: отдых и отсутствие перенапряжения.       — Тогда тебе стоило остаться в больнице.       — Там ужасная еда, а еще жесткий матрац, несмотря на палату класса «люкс». И дома болеть приятнее, знаешь ли.       — Если болеть в своей квартире.       — Как будто у меня есть другая, — жестко обрывает Наполеон, и Илья замолкает, вспоминая полнейшее нежелание Соло возвращаться домой. Он отводит взгляд первым, на экране телевизора Себастиан в очередной раз пытался остановить Ариэль от очередного идиотского поступка и в очередной раз лажал. — Мы обедать будем? Я бы и сам приготовил, но…       — Я что-нибудь придумаю, — Илья позорно сбегает, лишь бы не слушать причитания красного краба и не чувствовать укоряющий взгляд Наполеона.       Соло брезгливо морщится, сидя в кровати и ковыряясь ложкой в том, что Курякин назвал гордым «куриный бульон». Не то, чтобы он был так плох, просто Наполеону, остро чувствующему, насколько сильно Илья корит себя за произошедшее, хотелось проверить, как долго тот будет потакать его капризам. Ему всегда нравилось нащупывать ту грань, при преодолении которой у Курякина сносит крышу.       — Знаешь, могло быть и хуже, — Наполеон улыбается, заливая в себя бульон с преувеличенной мукой. Илья молчит, лишь поджимает губы. Соло съедает половину, а после отодвигает от себя поднос, оставляя в руках только чашку чая, слишком горячего, чтобы пить сразу. — А ведь я мог бы поехать в Париж, устроить им настоящую экскурсию. Как давно я не был на Монмартре, — он мечтательно прикрывает глаза. — Я знал одного повара, работавшего в одном из ресторанчиков там. Именно благодаря ему я впервые понял, что приготовление пищи — это искусство. И не только это, — Наполеон многозначно замолкает, дует на чашку, делает маленький глоток.       — Мы можем поехать в Париж, когда тебе станет лучше, — Илья пропускает намек мимо ушей, садится рядом с Наполеоном, убирает поднос на пол. — Я люблю твои экскурсии.       — Ты просто привык, — хмыкает Соло, а после издает восторженный вопль. — Смотри, смотри, «Холодное сердце»! Это прямо про тебя, Большевик, — Илья хмурится, но Наполеон обхватывает его запястье, тянет на себя, явно предлагая лечь рядом. — Ну же, посмотри со мной. Это будет забавно, — и укладывает голову ему на плечо, Илья вздыхает.       — У меня нет выбора, да?       — Ты абсолютно прав, — ухмыляется Наполеон. Илья переплетает их пальцы.       Наполеон засыпает на его плече, вырубается на середине мультфильма; его голова съезжает с плеча, удобно располагается на груди. Илья гладит его спину, стараясь дышать как можно медленнее, чтобы грудная клетка поднималась и опускалась плавно, и ловит себя на том, что подпевает Эльзе.       — А это и правда забавно, Ковбой, — шепчет он и целует Соло в висок.