Ложные симптомы

В то утро я прогуляла первый урок — Чары. Профессор непременно снимет баллы. Ну и плевать я хотела! Я направилась в туалет и там дала волю слезам. Меня с самого утра довели. Зои Торсонт вздумалось начать меня подначивать. Она так обидно сказала, дайте вспомнить. Она сказала, что только с этой штукой (Торсонт имела в виду любовное зелье) у меня что-то может получиться. Но я, конечно же, не справлюсь и с помощью магии, потому что кишка тонка. Она сказала это при всех. Я не могла отступить. И, естественно, я проиграла спор. Потому что кишка моя именно такая, как сказала Торсонт. Ну хотя бы я вывесила белый флаг с ней наедине, в библиотеке, а не на глазах у толпы. Кого я обманываю, она все равно всем разболтает. Признаюсь, проще надирать парням задницы, чем иметь с ними дело. Нет, конечно, у меня есть друзья-мальчишки, и мы по больше части отлично ладим. Но вы меня понимаете, это не то. И в «этом» я полный ноль, что впрочем меня никогда не волновало. До данного момента. Я была действительно унижена, поэтому совсем не была готова, когда Фрост на меня наорал. Я даже не поняла, что это было, черт возьми. Так или иначе, последней каплей стало то, что он назвал меня гребаной стервой. Как бы мы не собачились, Фрост себе ни разу такое не позволял. И ещё дело было в том, как он это сказал. Ну да, увидев за завтраком обертку от какой-то очередной купленной им в Зонко дряни, я предложила ему хлебнуть из ревностно оберегаемого им кубка, а он, отвлекшись, клюнул (я даже не ожидала, что прокатит). Но мы постоянно друг другу «ставим подножки». Это норма. Я ничем не заслужила такое! Тем более, той дрянью, чем бы она ни была, он хотел опоить меня. Я лишь дала ему возможность попробовать его собственное лекарство на вкус. Понимаете теперь всю степень несправедливости? И вот, я сижу на полу в пустом туалете на третьем этаже и лью слезы на пару с Миртл. Какая я жалкая. Жалкая плакса Мерида Данброх. Все думают, что я такая крутая. «Девочка со стальными яйцами» и бла-бла-бла. Никто из них и предположить не может, что я настоящая плакса в свои пятнадцать. Я регулярно (раз в полтора месяца — минимум) позорно реву в туалете, потому что просто надо куда-то девать свои эмоции. Мать говорит, я гиперэмоциональна. Я гиперагрессивна и поэтому мне необходимо собачиться с Фростом и учителями. Я гиперактивна, поэтому я безбашенный игрок в квиддич (и это я цитирую наших болельщиков). Хорошо, здесь плюс. Я гиперчувствительна, поэтому сейчас реву в туалете (сколько раз я упомянула об этом?). Весь мой долбанутый характер содержится в приставке «гипер». Поскорее бы прошёл этот ад, именуемый подростковым возрастом. Хотя, сомневаюсь, что когда-нибудь вырасту. Под «вырасту» я имею в виду «стану такой, как мама». Она же у нас образец, который вообще стоило бы посадить под стеклянный колпак в музее. Если вам интересно, то в последнем её письме я насчитала тринадцать «ты должна» и семь «тебе не следует». И пусть она строчит мне очень большие письма, серьезно, эти словечки в любой концентрации на лист пергамента выводят меня из себя. Она постоянно нас сравнивает (меня и себя то есть), а при том, что я полная её противоположность, то можно сравнивать вечно. Беситбеситбесит! Наревевшись вдоволь из-за всего, чего только можно: Торсонт со своей амортенцией, Джека с его дебилизмом, матери с ее «я ожидала, что ты вырастешь другой, и все ещё надеюсь на чудо» и учебы, которая у меня всегда не в порядке. Так вот, наревевшись, я встала, попрощалась с Миртл, которая пригласила меня прийти снова, и направилась в общежитие. Потому что к черту уроки. Сейчас практика по Трансфигурации, а концентрации у меня все равно на это не хватит. Если встречу кого-нибудь — совру, что голова болит или типа того. На лестничной площадке, всего за несколько метров до Полной Дамы, меня окликнули по имени. Я замерла и зажмурилась. Нет, нет, это не я. Вы обознались. Гадство, почему у меня такой узнаваемый затылок? Я медленно обернулась. Это был всего лишь Флинн, уф. — Флинниган, ты знаешь, что своим басом напугал меня до чертиков? — шутливо ругаю его и специально называю полным именем, потому что знаю, что его это бесит. Флинн морщится. — Ты звучишь, как профессор Люпин. — Идём, — пыхтит. Да он нехило запыхался. Очевидно, бежал через весь замок. — Мы тебя везде ищем! Где ты, блин, ходишь?! — А вот и подтверждение. Он тащит меня за локоть, увеличивая расстояние между мной и вожделенной кроватью. Только тут я замечаю, что Флинн в квиддичной форме. — Куда идём? Зачем ищите? — бормочу я. — Макгонагалл сняла нас с Трансфигурации ради тренировки. Ого, неплохо. Люблю Макгонагалл. Ту ее версию, которая может освободить нас с уроков ради тренировки, но не ту, что может одним взглядом заставить тебя желать быстрой смерти. А вообще, это довольно справедливо, ведь нам фактически не оставили времени перед матчем. Из-за спонтанной смены планов, лишь в раздевалке я обнаруживаю, что на мне школьная юбка. Слава богу, что в команде я не единственная девчонка. Мулан Фа даёт мне свои обтягивающие черные легинсы (довольно откровенно, но вы не станете спорить, это не так откровенно, как полет в юбке). К моему стыду, я еле в них влезаю — Мулан гораздо тоньше меня. Будет неудивительно, если в небе они на мне треснут по швам где-нибудь в районе задницы. Напоследок подвязываю свои безнадежно спутанные волосы (мама ужаснулась бы, узнав, сколько дней я не расчесывалась), и мы с Мулан весело переговариваясь выходим на поле. Вообще, Фа классная, и загонщик из неё отличный, но, наверно, из-за того, что она старше на два курса, мы так поздно начали общаться. Мы всей командой стоим под резкими порывами октябрьского ветра, пока Иккинг Кровожадный Карасик Третий, нахмурившись, поглядывает в свой листок. Кстати, отдельное слово имени Иккинга. В квиддич он стал играть с третьего курса, но только к пятому Макгонагалл под угрозой годовых отработок запретила комментаторам матчей называть его полным именем. Это была такая локальная шутка. Под локальной подразумевается, что над ней смеялась вся школа. Квофл успевал оказаться на другой стороне поля, пока комментаторы выговаривали этот трёхэтажный ужас (его имя) целиком. Но они все равно это делали. Каждый раз. Потому что реакция трибун на Кровожадного Карасика Третьего и в сотый раз, и в сто тысячный была феерична. На его имя реагировали так же ярко как на забитые голы. Я уже молчу о том, что среди болельщиков ежегодно оказывались первокурсники, которые раньше его фамилию не слышали, и они смеялись громче всех. Нет, серьезно, Иккинг — человек с шуткой вместо имени. Но Макгонагалл положила этому конец, когда ей показалось, что все это зашло слишком далеко. Я просила Иккинга сказать ей, что его это никогда не обижало, и он не против. Но Макгонагалл все равно ответила, что, мол, довольно превращать квиддич в балаган. Простите, но что есть квиддич, если не балаган? После запрета Джонни Штейн додумался выдавать предложения типа «посмотрите, что творит этот парень!» или «зачёт охотнику Гриффиндора, ты молодец, чувак!». Джуди Хоупс была более тактичным комментатором, поэтому заменила «чувака» на просто «Иккинга». После того, как я выплакала все свои переживания за прошедший месяц, я была спокойна, как слон. Слон на метле. Удав на метле? Кто там вообще из нормальных животных обычно бывает спокоен? Стойте, а почему все думают, что слоны и удавы спокойны? Это очень важный вопрос. Ну вот, я прослушала все, что Иккинг нам говорил. Это и не особо важно для меня, вся эта стратегия. Я не хвастаюсь (может, чуть-чуть), но квиддич у меня в крови. Мой отец профессионально играл за Падлмер на кубке мира. Так что я как-нибудь сориентируюсь. Разобравшись в собственной корявой писанине, капитан Кровожадный Карасик Третий (мне не надоест никогда) распределяет нас по позициям. За всю гребаную тренировку я не слышу ни слова от Фроста в свой адрес. Ни одного ехидного словечка за все три часа. Остальных ребят это даже насторожило. А меня дико разозлило. Это я должна его игнорировать, а не наоборот! Это он на меня наорал! Вот кто мне посвятил уже сотню словечек, так это Зейн Торстон. Он нёс какую-то чушь про мои глаза (готова поспорить, он не помнит, какого они цвета) и ноги (ну уж их он изучил досконально, намеренно летая пониже). Наконец, я поймала Бладжер и запустила в его тупую голову. Я бы проделала то же самое с Фростом, но Иккинг уже сделал мне замечание. Да, черт возьми, я слушаюсь Иккинга. Но только на поле. Квиддич — вообще единственная вещь, в которой я более-менее дисциплинирована. Я без промаха забиваю ровно шестьдесят раз, целясь намеренно в крайнее левое кольцо. Я представляю, что это лицо Фроста. Весь мои сеанс плача в туалете Миртл, кажется, можно смыть в унитаз, потому что я снова напряжена. Мы возвращаемся к обеду, и на уроки уже идти не надо. Славненько. Иккинг предложил потренироваться ещё после еды, но Флинн предложил ему пойти лесом, потому что он и так довёл нас до полусмерти. В столовой я позвала Фа сесть со мной, потому что рядом с Фростом сидеть не хотела (аппетит ещё испорчу), а одной — вообще не здорово. Рапунцель вопросительно на меня посмотрела мол, что за дела? Да и вся наша компания удивилась, что я села от них отдельно. Только Фрост не соизволил поднять свою белобрысую голову от тарелки. И не надо! Клянусь, я не буду говорить с ним, пока не извинится. А он и не извинится. Что-ж, перспектива никогда с ним не говорить меня полностью устраивает. — Ты плакала? — в лоб спросила Рапунцель, когда мы вошли в нашу комнату. Как?! Ну вот как она это делает?! Ведь я плакала часов пять назад, если не больше. У Рапунцель пугающая проницательность и интуиция, как у пророка. Думаю, это от части потому что она на одну восьмую (десятую? пятую? я не знаю) часть вейла. И уж точно поэтому она такая до невозможности красивая. К этой части её родословной все относятся спокойно. А что такого? У нас на курсе и вампир-полукровка есть, и ничего — тихо себе учится на общих правах. Только в Сладком королевстве берет леденцы с кровью… Кстати, Мэвис и остальных наших соседок сейчас в комнате не было. Так что с лучшей подругой я смогла пооткровенничать. Немного лениво, но без утайки я поведала Маккензи все случившееся утром. — И как ты отнеслась к тому, что Джек в тебя влюблён? — спросила она, дослушав. Что?! Я даже подскочила на кровати. Рапунцель спятила. Я уставилась на неё, округлив глаза, ожидая, когда она объяснится. Если это можно объяснить. Мне казалось, сейчас Рапунцель засмеётся, и окажется, что она просто неудачно пошутила, но вместо этого она отзеркалила меня: — Ты серьёзно?! Секунд двадцать мы тупо пялимся друг на друга. Я — с видом «ты больная!», она — с видом «как можно быть такой тупой?!». Ну объясни же мне! Я сейчас взорвусь! — Он сказал это прямым текстом! — Все ещё слишком сложно, Маккензи! Озари меня сиянием твоего великого разума, черт возьми! Давай, можешь закатить глаза так далеко, как Аластор Грюм, я все стерплю, только объясни мне как так сошлись шестерёнки в твоей голове, что Фрост в меня вдруг влюблён!!! — Ну! — почти кричу я. — Он сказал — быстрее шевели языком! — «почему ты подлила мне амортенцию?», так? — спрашивает она. Он сказал: «ТЫ ОПОИЛА МЕНЯ ГРЕБАНОЙ АМОРТЕНЦИЕЙ! ОБЪЯСНИ, ЧТО БЫЛО ЗА ЗАВТРАКОМ!». Но не суть важно. Я судорожно киваю, потому что не хочу перебивать Рапунцель — она и без того не торопится. Если бы я её не знала, то подумала, что она специально медлит, но на самом деле это я разогналась на эмоциях, как гоночная метла. Гипер-девочка, помните? — А почему он так решил? — Рапунцель приподнимает брови так, будто мне три года и я должна закончить загадку в рифму. Если в рифму, то потому что он дебил. — Потому что он слышал про спор?.. — неуверенно выдвигаю я довод, к которому можно прийти путём элементарной логики. И я уже пришла к нему часами ранее. — А потом я предложила ему пить. Фрост достаточно самовлюблён, чтоб без допущения подвоха принять за правду, что на него запала любая. — И он принял это за амортенцию, — похоже, она так и собирается говорить со мной загадками. — Хотя под амортенцией не был. То есть, он испытал последствия амортенции — она делает паузу, и у меня в голове загорается сигнальная лампочка, — без амортенции. Бах! Выстрел в упор! Пуля мне прямо меж бровей. Я откидываюсь на кровати. Теперь мне эту информацию во век не переварить. Твою Аваду через Кедавру. Следующие минут десять мы обе молчим. Я лежу. Не могу двигаться, не могу говорить. Я смотрю в багровый полог кровати над своей головой, и кровь бешено стучит в ушах. — Рапунцель, — наконец подаю голос. — М, — она где-то там, раскладывает свои (не исключено, что мои) вещи аккуратными стопочками. Маленькая перфекционистка. — А почему он тогда выпил, если думал, что там любовное зелье? — Ох не знаю, Мерида, — вздыхает она. — Вы оба сугубо импульсивны и совершенно лишены логики, — могла просто сказать «придурки». На моем лице расцветает наитупейшая в мире улыбка. Что это? Прекрати, Мерида. Стоп! Стоп! Стоп!