Нимфоман в противогазе

То были выходные посещений. Два дня раз в месяц, когда по базе шатались гражданские, родственники и друзья наёмников. Разумеется, были правила: членам семьи нельзя рассказывать ничего о технологиях Манн Ко, принципах работы респауна и так далее. Всё, что им требовалось знать – они находятся на секретном объекте, местоположение которого не раскрывалось в интересах компании. В администрации признавали, что общение с родными – единственный способ уберечь наёмников от безумия в непрекращающейся череде смертей. Генрих никого не ждал. Проснувшись рано и уловив лёгкий шум со стороны жилого блока, он потратил почти час, приводя в нормальный вид свою изрядно потрёпанную форму. Это стало привычным занятием, как и утренний кофе в компании наёмников перед миссией. Но сегодня миссии не ожидалось, так что медик пока понятия не имел, чем ему себя занять. Несмотря на обилие медикаментов, инструментов и техники, его сопартийцы фактически игнорировали лазарет, как и его самого вне боя. Респаун стал для наёмников панацеей и медика, знакомого с понятием инстинкта самосохранения это не могло не шокировать. Как и многое другое. Он был молод. В сравнении со своим антагонистом из команды красных, Генрих казался совсем ещё юношей. Он и видел и чувствовал это, красные не упускали случая чтобы ввернуть едкий комментарий по этому поводу, то же он читал в глазах своей команды. Тем не менее, место он получил в два счёта. Никто не интересовался его опытом работы и не требовал медицинскую лицензию. К тому же в свои двадцать семь он мог только мечтать о таком окладе. Он, практически не раздумывая, подписал все бумаги о неразглашении, отказе от претензий, если в центр, где хранится его тело, случайно упадёт метеорит, хаха! И лёг в криогенную капсулу. Говоря начистоту, – там-то он и остался. Его сознание было скопировано и помещено в гангер – точную копию его собственного тела. Система отобразила и воссоздала каждую деталь его организма в перепрограммируемой модели. Его сознание теперь обитает на своеобразном реле, с которого в случае гибели гангера автоматически перемещается в блок памяти. Помещённый в систему респауна, блок памяти отдаёт эти данные и машина генерирует новое тело – точную копию оригинала. И так до бесконечности, пока не кончится контракт, и тогда все данные из блока памяти будут полностью стёрты. Он проснётся и выйдет из дверей офиса с чеком на внушительную сумму денег, не имея ни малейшего представления о том, за что он их получил. Провал в памяти длиной в пять лет был так же оговорен в контракте. Пять – если он не решится остаться подольше. Для воспоминаний, полученных на базе, в настоящей голове наёмника просто не будет места, именно поэтому блок памяти, используемый наёмниками, чтобы помнить о миссиях, оружии и вчерашнем дне называют резервным. По окончании контракта, уже на следующий день ни команда, ни их соперники, ни конечно сам отставник не помнили ни друг о друге, ни о корпорациях, контролирующих правительства всего мира. Мистер Джейн Доу прослужил в Манн Ко порядка двадцати лет. Но из обеих команд с самого начала он помнил только Айзека Менгеля и своего бывшего союзника – инженера Делла Конагера, который в определённый момент оказался на стороне красных. Джейн давно перестал принимать посетителей, а к Тавишу приехала его мать, владевшая будто бы каким-то сакральным знанием бессмертия, хоть и выглядела она на все свои сто двадцать. Именно поэтому и потому, что старуха, кажется, имела намерение отравлять жизнь своему непутёвому отпрыску даже с того света, выпить Доу было не с кем. Солдат грелся на солнышке, полируя лезвие своей сапёрной лопатки, когда Генрих покинул лазарет и, слегка прихрамывая, вышел наружу. Если не брать во внимание ногу, в остальном он выглядел превосходно – от горевших на солнце начищенных сапог и накрахмаленного снежно-голубого халата, до тщательно уложенных густых волос и гладко выбритых немного смуглых щёк и подбородка. – Доброе утро, док. – Одобрительно крякнул Джейн и перебросил наполовину истлевшую сигару из одного уголка рта в другой. – Всё хромаешь? Давай вылечу? – Самую малость. – Генрих сделал протестующий жест ладонями вперёд и несколько устало повторил уже в который раз, – Nein. Не надо. Я, как врач, испытываю острую неприязнь к любому виду смерти, герр Доу. – Ты бы не умирал так часто, будь у нас хеви в команде, – американец хмыкнул. – Но тебе всё равно нужно научиться стоять за себя. Медик должен быть пронырой. Ты всё таскаешь этот медиган, как будто он твоя жена. Айзек, вот кто умеет убивать. На той неделе он расчленил меня своим кухонным ножом целых три раза один, без чьей-либо помощи, вот это я понимаю – молодец! – Der Punkt ist, герр Доу,– снисходительно усмехнулся немец, горделиво приосанившись, – мой работодатель нанимал меня, чтобы лечить вас, а не… расчленяйт. К тому же, я никогда в жизни ни с кем не воевал. Я даже стреляйт не умею. Джейн остервенело плюнул окурок после этих слов и свирепо воззрился на медика из под своей каски, как будто впервые видел его. – Чем же ты, щенок, занимался пока шла Вторая Мировая и все порядочные граждане своей страны честно истребляли фашистскую зар-р-разу?! Генрих на мгновение потерял дар речи. Однако, быстро взял себя в руки. – Война закончилась двадцать пять лет назад, герр Доу. Приблизительно в то время я, как порядочный гражданин своей страны... учился ходить. Солдат как-то сходу обмяк после этих слов. На лице мелькнуло выражение растерянности, тут же уступившее место привычному тупому упрямству. Он дернул выскобленным подбородком. – Без простейших навыков выживания, грош тебе на объекте цена. Никому не нужен дохлый медик. Генрих смолчал, не найдясь, что ответить, пока солдат поднимался и одёргивал китель, пренебрежительно глядя на него. – Ладно, – промычал наконец Доу, пожевывая новую сигару, – научу тебя воевать. Захватишь свой напильник или что там у тебя… И дуй на полигон. Поглядим, чего ты стоишь. Медик нерешительно поглядел на солдафона. – Не дрыфь, – отрезал Доу, – не убью. Когда немец, нетвёрдо шагая, покинул своё жилище с простой медицинской пилой в руках, воздух возле входа в лазарет пошёл рябью и появился шпион. – Хорошо, Джейн, – пробормотал он, постукивая сигаретой по корпусу портсигара, – похоже, ты пока ещё не окончательно свихнулся. Спай неожиданно для себя самого решил провести эти выходные в одиночестве. Возраст брал своё. И хотя он не менялся внешне уже много лет, француз ощущал, как обаятельный мерзавец, знаток своего дела и любитель рискованных авантюр в нём постепенно израстается, уступая место угрюмому стареющему снобу. Бастиан провёл здесь почти семь лет. И всё чаще задавался вопросом, правильно ли поступил, продлив свой собственный контракт. Чем дальше, тем сильнее становился страх остаться один на один с собой тем, прежним, надменным, излишне самоуверенным. Он боялся разочарования, которое, как уже успел понять, неизбежно приносят большие деньги, боялся себя, которого приобрёл здесь не меньше того, что остался снаружи. Он думал о том, что компания нарочно предоставляет наёмникам возможность уйти в отпуск – двухнедельное рандеву с собой прежним, в тщетных попытках восстановить в памяти крупицы произошедших событий, возобновить оборванные контакты, подобрать ускользающие нити прошлого. Возвращаясь из «отпуска» в этот мелькающий, мятущийся, замкнутый на самом себе ад, наёмник чувствовал лишь облегчение. Однако совершенно точно были и те, кто уходил отсюда навсегда. Так например, не вызывало сомнений, что до Генриха у команды синих был другой медик, которому принадлежал лазарет. И скаут синих Джо всего полгода, как присоединился к ним. Команды обновлялись непрерывно, однако, с того дня, как новенький представал перед любопытными взглядами своих будущих сослуживцев, всякий раз будто бы не было никого, кто занимал это место ранее. Однажды и Бастиан уйдёт. И на десяток лет его просто вычеркнет из мировой истории. Он начнёт стареть снова. И, возможно, более продуктивно. От мыслей его отвлёк лёгкий шорох сухой травы сбоку. Остановившись в двух шагах от него, пироман щёлкнул зажигалкой, услужливо поднося пламя ко всё ещё незажжённой сигарете во рту шпиона. Затянувшись, тот кивнул в сторону полигона. – Merci. Как тебе новый доктор? Симпатяга, правда? Помолчав, тот немного отодвинул фильтр противогаза вверх. – Поможешь мне? – попросил он глухо. Спай обернулся и мазнул взглядом, не задерживаясь на еле видневшейся нижней части лица и, убедившись, что вокруг никого, наморщил нос. – Ты же знаешь, я терпеть этого не могу. – Поможешь? – повторил тот устало. – Я могу и сам, но ты умеешь… чтобы быстро. – Так плохо? – спросил Бастиан после паузы. День был очень жарким. Пироман молча опустил фильтр, всё ещё ожидая ответа. Шпион кивнул, неспешно выпуская дым. – Не здесь. Donde antes. (Там, где раньше, исп.) – Больше двигайся, – орал солдат, размахивая тренировочным ракетомётом, – не стой столбом! В движущуюся цель труднее попасть, в движущуюся хаотично – практически невозможно!!! Медик, уворачиваясь от ракет, старался приблизиться к Доу со своей пилой и уже порядком запыхался. – Запомни, что у тебя есть время между залпами! И особенно наш брат уязвим, когда заряжается… С этими словами американец остановился, запихивая ракеты в дуло своей пушки, и Генрих ринулся к нему с пилой наперевес. – Но не забывай, – продолжил солдат, – что я всегда могу сделать вот так! Он выхватил из-за пояса сапёрную лопатку и пару раз ощутимо двинул медика ею плашмя по плечу и спине. – Или так! Направив дуло ракетомёта себе под ноги, Доу подпрыгнул на добрый десяток метров, напрочь оглушив немца, и, приземлившись со смачным кряканьем, выхватил свой дробовик. Заряд дроби взрыл пыль возле самых сапог медика. Генрих отпрянул, упираясь руками в колени и тяжело дыша. Чёлка липла к его вспотевшему лбу, халат был покрыт пылью и в целом немец уже имел весьма потрёпанный вид. Время приближалось к полудню, но небо заволокло плотными, тяжёлыми тучами. Воздух остановился и зной уступил место влажной духоте, предвещающей ливень. – На сегодня хватит, – подытожил Доу, – ты просто жалок! Но война сделает из тебя человека! Приходи, если горло захочешь промочить. Генрих уныло кивнул и солдат зашагал прочь, бодро что-то насвистывая. Американец, было похоже, даже не вспотел. Медик сунул пилу за пояс, оправился и, случайно кинув взгляд на небольшой, простенький домик под плоской крышей недалеко от полигона, заметил на террасе человека. Тот стоял, облокотившись на деревянные перила, жевал длинную сухую травинку и, судя по всему, наблюдал за разворачивавшимся действием уже давно. Парень был бос, одет в расстёгнутую бело-синюю клетчатую рубашку, из под которой выглядывала белая майка, и в тёртые джинсы. Соломенного цвета волосы лежали на плечах и, пожалуй, слегка неопрятно падали на лицо. Немец смутно помнил, что домик у полигона принадлежал необщительному пироману. Махнув и получив подобие кивка в ответ, он подошёл ближе. Гражданский имел длинное лицо с живыми, серыми глазами. Генрих теперь не дал бы ему больше двадцати лет. Тот с нескрываемым интересом оглядывал медика, не спеша начинать разговор, но травинку изо рта вынул. – Невероятная жара, – отметил немец, – позфолите? Он указал на скамейку у подножия террасы в тени дома и парень приподнял плечи, равнодушно качнув головой. Генрих сел и с наслаждением вытянул нывшую ногу. Во рту у него пересохло, а до лазарета было не близко. Что до предложения Доу – его медик решил отложить, он плохо переносил алкоголь. Необычный посетитель пиромана словно прочёл его мысли. – Воды? – предложил он участливо. – Ja. Если не затруднит, – обрадовался медик. Тот исчез в доме и вернулся с прохладным стаканом, который протянул немцу, свесившись с перил террасы вниз. – Пожалуйста, док. – И, заметив его вопросительный взгляд, добавил, – Тот человек называл вас так. Генрих уловил небольшое пришепетывание, когда он заговорил, но не смог бы определить, был то акцент или мелкий речевой дефект. Практически залпом осушив стакан, он передал его обратно. – Спасибо. Это моя должность. Я штатный врач. – Пояснил он и представился, – Генрих Вангер. – Да не за что. – Парень взял стакан кончиками пальцев, однако имени своего не назвал. – Навещаете кого-то? – больше из вежливости поинтересовался немец. Тот неторопливо кивнул. – Да. Каэтано – брат моей матери. – Ого, значит приехали к дяде, – обозначил Генрих. – Удивлены? – улыбнулся блондин. – Ja,– медик искренне пожал плечами, – не думал, что такому скрытному человеку не чужды родственные связи. – А он скрытен? – переспросил парень заинтересованно. – Ох… Нет, я не то хотел сказайт. – Спохватился медик. – Хотя, по правде говоря, я ведь даже лица его до сих пор не видел. – Что ж, это ясно. – Вздохнул юноша и умолк. Жжение в ноге стало сходить на нет, но когда уже медик собирался встать и направиться восвояси, его случайный собеседник вновь нарушил затянувшуюся паузу. – По правде, я тоже. – Сказал он, не глядя в его сторону. – Хотя, если подумать, для меня никогда не было никого ближе, чем он. Генрих недоверчиво взглянул на него со скамейки. – Был один человек… – Задумчиво продолжил тот, созерцая роящиеся над базой тучи. – Высокий, строгий немец. Похожий на вас. Но старше. Насколько мне известно, лишь перед ним Кай снимал маску и открывал лицо. – Он пару раз стукнул днищем стакана по перилам. – Вам интересно? – Вы о… прежнем медике? – Переспросил Генрих, непроизвольно взявшись за край сиденья и сдавливая пальцами неподатливую древесину. Парень промолчал, с лукавой полуулыбкой разглядывая стакан, который он вертел в руке. – Ваш дядя… он… – Он отошёл, – опередил тот вопрос, бросив тревожный взгляд на своего собеседника. – Что ж я… увижусь с ним… позже. – Сбитый с толку, немец поднялся, собираясь уходить. – До свидания, доктор. Прихрамывая, медик поплёлся к себе в лазарет, провожаемый взглядом белобрысого гражданского. Добравшись, он первым делом принял обезболивающее. Злополучное ранение давало о себе знать дёргающей болью в натруженной ноге. В течение нескольких минут она сменилась слабым ноющим чувством. Ополоснувшись в душе, натянув штаны и накинув длинное узкое полотенце на голову и плечи, педантичный немец решил прибраться. Сегодня его, похоже, больше никто не потревожит, впервые за две недели у новоприбывшего наёмника появилось свободное время. Он приоткрыл входную дверь, чтобы проветрить помещение и занимался тем, что стерилизовал хирургические инструменты, когда к нему вежливо постучали. На пороге смотровой возник Манди. – Kommen Sie bitte herein, (Входите пожалуйста, нем.) – отозвался задумавшийся медик, стаскивая мокрое полотенце с шеи. – Прошу прощения, док. – Снайпер просочился в приоткрытую дверь и осмотрелся. В лазарете царил фантастический бардак. И хотя здесь ещё недавно хозяином был кто-то другой, тщательный обыск после его ухода значительно обезличил это место. – Вы что-то хотели, герр снайпер? – спросил Генрих Манди кашлянул и уставился куда-то в сторону, предоставляя медику мимолётную паузу для того, чтобы тот мог накинуть что-либо, однако Вангер не понял или оставил без внимания этот жест вежливости, проявляя беспечность, свойственную всем новичкам. Снайпер воздержался от комментариев по этому поводу, про себя лишь отметив, что такой вот, выражаясь словами шпиона «симпатяга», окажись он на базе красных, не протянул бы и недели, не оказавшись на месте чьей-нибудь подстилки. Так уж у красных заведено. Об этом Манди тоже промолчал, глядя прямо в ясные глаза молодого немца. – У моей матери разболелась голова. Из-за этой погоды. Никак не пойдёт дождь. У вас есть что-то, что можно принимать обычным людям? Медик вопросительно приподнял брови. – Понимаете, док, мне бы хотелось видеть свою мать в здравии ещё много лет. Наши стандартные методы лечения головной боли ей не подойдут. Немец улыбнулся и подал австралийцу упаковку белых таблеток, которые до этого пил сам. – Это обычный анальгетик. Здоровья вашей Mutter. – Благодарствую. Тот кивнул, принимая лекарство. По совместительству командир синей команды, то был человек возрастом за сорок лет, с мутноватым, жестоким взглядом, всегда бивший по красным без промаха из своих укромных мест. Эта почти мистическая способность не единожды спасала Вангера на поле боя от более проворных и сильных противников и он питал особое уважение к снайперу, смешанное однако с некоторым чувством недоверия. Несмотря на то, что в разговоре стрелок производил впечатление прямого и честного человека и, насколько медик успел отметить, был уважаем обеими командами, что особенно сказывалось в период унижения проигравших. – Решили тут прибраться? – скрипуче осведомился Манди. – Ja. Как раз собирался сортировайт медикаменты. – Кажется, тут хорошо поработали, чтобы стереть следы пребывания вашего… предшественника. – Хорошо поработали, да. Но мне всё равно коечто стало изфестно. – Гордо заявил Генрих. Снайпер хитро улыбнулся и прикрыл дверь в лазарет. – Выкладывайте, док, – заговорщически подбил он. Генрих, польщённый вниманием старого динго, приосанился и указал рукой на книжный шкаф. – Подбор литературы может много рассказайт о человеке. В особенности, если этот человек есть врач. – И что ж за человек этот врач? – немного разочарованно осведомился Манди. – Он совершенно точно дерматолог. А ещё его весьма интересовала тема кроветворения. Первым делом, агенты, производившие здесь обыск, должны были уничтожить книги. Книги – это не часть опстановки, это подробный портрет человека, его души. Оставаясь здесь и зная, что забудет обо всём, он продолжал работайт с ними. Это меня удивило. Генрих отбросил ногой картонную коробку на пути к шкафу и наклонился за ещё одной книгой. По всей видимости, она упала с полки да так и осталась лежать корешком к верху. – Гаррод… “Врожденные дефекты метаболизма”. – Прочёл медик. – Вот видите, ещё одна. Из книги на пол выпорхнул старый снимок в коричневых тонах. Немец наклонился, поднимая его. – Каждый здесь убивает время по-своему, док, – скучающе откликнулся снайпер. – Я подозреваю, – Генрих усмехнулся, рассматривая фотографию, – что ваш бывший врач находился в поиске некоего медицинского решения. Ха… Смотрите-ка. Снайпер подошёл, чтобы поглядеть на снимок. На выцветшей от времени фотобумаге был сам динго в неизменной шляпе, Джейн Доу, браво отдающий честь с одной стороны и поджигатель с огнемётом наизготовку с другой. К боку поджигателя жался маленький мальчик лет шести, загорелый с длинными светлыми волосами. Но, несмотря на загар, оба наёмника безошибочно узнали в нём пресловутого племянника пиро. – Скажите, мистер Манди, вы правда софсем ничего не помните о… Австралиец покачал головой, предвидя вопрос медика: – Ничего. Вы – наш первый и единственный доктор… знаете, что странно? – задумчиво сказал он, помолчав, и легонько постучал костистым пальцем по фотоснимку, – Не припоминаю там этого пиромана. – Вероятно, – предположил Вангер, вертя снимок в пальцах и взглядывая на него с обратной стороны в поисках даты или подобной пометки, – прошло много времени? – Да… Я тогда только устроился сюда. – Пояснил австралиец в ответ. – Вообще, это была идея Конагера. Он сам и снимал нас. Доу протестовал, но потом присоединился ко мне. Но чёрт его знает. Я могу ошибаться. – Со стороны окна потянуло прохладой и послышался мягкий шум. – Дождь начинается, – Манди сдвинул шляпу на лоб, – мне нужно возвращаться, док. Спасибо за таблетки. – Jawohl. Конечно. Оставшись в одиночестве, медик принялся сортировать лекарства. До позднего вечера он занимался тем, что приводил в порядок рабочее место, вытирая пыль, расставляя по местам оборудование и инвентарь, избавляясь от мусора. Затем сел за свой стол, чтобы подсчитать, сколько и чего ему нужно для команды и составить список для мисс Полинг. Дождь, лупивший по оконному стеклу, нагонял меланхолию. Генриху случайно попался на глаза тот самый снимок, лежавший на столе. Он заправил рубашку, застегнулся, накинул мятый халат и, сунув фотографию в карман, покинул лазарет. Что, впрочем, было весьма легкомысленно, поскольку натянутый на голову халат представлял собой довольно жалкое укрытие.