Везение и капля удачи

Какая разница — грязная игра или нет, если он всё равно втянут в неё по самые уши? Ведь не он выбирал масштабы и чистоту — всё решили ещё за много лет до его рождения. Все его мысли, решения, поступки — вся его жизнь была продумана другими. И стоило этому сценарию подойти к концу, как он оказался ненужным — его роль сыграна. Пешка, возомнившая себя королём, скинута с доски. Memories Библиотека была скудно освещена несколькими свечами, зависшими в воздухе над столом, таким образом, вырисовывая неясный силуэт юноши, склонившегося над книгами. Стёкла очков за последние месяцы только выросли в толщину, глаза потеряли тот ярко-зелёный цвет, да и вообще он теперь походил скорее на тень, нежели на живого человека. Уж тем более героя Второй Магической войны. Библиотека дома Певереллов — особняка, расположенного на северо-востоке Британии, где-то между Англией и Шотландией, — была единственным местом, где Гарри мог почувствовать себя защищённым. Словно огромные, теряющиеся в тёмном потолке стеллажи каким-то образом сдерживали весь негатив, льющийся на него из внешнего мира. Здесь, пусть и в полном одиночестве, он забывал обо всём, зачитываясь очередным сборником по древним ритуалам. Нередко в его руках оказывались и простые маггловские книги, повествующие о победе добра над злом. Кто бы мог подумать, что Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил («для того, чтобы умереть» — как после прибавлял он сам), когда-нибудь заинтересуется книгами. Однако времена меняются, снимая с людей надоевшие им маски, открывая совершенно неожиданные стороны характера. Ведь, скажем, когда он учился в Хогвартсе, то с трудом мог представить, что веснушчатое лицо Рона может исказить такая презрительная ухмылка, или что голос Гермионы может зазвучать так холодно. Что в глазах Джинни Уизли, его Джинни, может быть столько насмешки и ненависти. Что из-под очков-половинок может смотреть такой издевательский взгляд. Он вообще не мог представить, что мир, преимущественно, сделан из зла. Такая мысль заставила его улыбнуться, правда, вышло это как-то слишком презрительно. Можно даже сказать, злобно. Он знал, что изменился. Сейчас, когда он появлялся в Косом переулке, ему было плевать на окружающие лица, выражавшие недоброжелательность. Порой Гарри задумывался над тем, не превратился ли он в Волдеморта — ведь другой причины, по которой родители прижимали своих детей к себе, а прохожие шарахались, он придумать не мог. Много раз им овладевало желание исчезнуть с лица земли, уйти в прошлое, навсегда затеряться в лавине времени, однако он жил своей степенной жизнью, практически не выходя на улицу и не видя солнечного света. Каждый раз, вспоминая, когда в последний раз выбирался из своего логова, Гарри сравнивал себя с кротом, не видящим света, не знающим о проблемах в мире. Наверное, теперь он стремился именно к этому: ведь, фактически, кроты, если, конечно, не высовываются из нор и не попадают в лапы хищникам, проживают долгую жизнь и остаются ею довольны. Однако Поттеры есть Поттеры — они не могут просто сидеть и ждать, пока костлявая навестит их дома. Гарри часто думал — а что было бы, если бы он вернулся в прошлое со своими знаниями. И вернулся не просто в своё тело, а таким, какой он есть сейчас? Что бы он сказал «младшему» себе? Какие действия бы принял? Как бы отомстил за себя? За родителей? Был бы Волдеморт для него главным врагом, или бы он, Гарри, считал его простым сумасшедшим, а смерть своих родителей — случайностью? Да, пожалуй, он многое мог бы изменить, но он здесь и сейчас. А здесь и сейчас он — ничтожество, которое никого, кроме Скиттер, не интересует. Его убрали с шахматной доски, смели обломки и сделали вид, что ничего не было. Он был словно бы надоевшей игрушкой, выполнившей своё назначение и теперь валяющейся где-то на чердаке. Возможно, придёт время, и кто-нибудь вспомнит о ней, но будет это лишь тогда, когда от самой игрушки останется только горстка бесцветной пыли. Чувство опустошения не покидало его уже несколько лет. Он устал и не мог понять от чего. Ему надоела серость, окружающая его. Хотелось жизни — жизни яркой, полной солнца, приключений, как у любого другого двадцатилетнего юноши. Но, к сожалению, он подобной возможности был лишён. Его судьба — эта каменная пещера, его дом, за пределами которого он чувствует себя чужим. У него не было ни друзей, ни знакомых. Не было тех людей, которым можно послать сову просто потому, что тебе нечего делать. Не было никого, с кем можно поделиться мыслями, чувствами… болью? Особняк был возведён ещё в эпоху средневековья, как небольшое загородное поместье, а позже достраивался разными отпрысками семейства. Стены здесь не красили, поэтому все коридоры казались одинаковыми, а залы — серыми и угрюмыми. Возможно, когда там горели люстры, висели яркие шторы, играла музыка и шли танцы, эти помещения и преображались, но сейчас весь мэнор представлялся Гарри серой тюрьмой, построенной с одной целью — своей безжизненностью свести с ума своего единственного заключённого. End memories За окном уже давно была ночь. Сад опустился во тьму и теперь только редкие блики луны на деревьях напоминали о его существовании. Дом давно окутал сон, однако в одной комнате всё ещё горел свет. Гарольд сидел за столом, положив голову на руки и уставившись невидящим взглядом в стенку напротив. Мысли его были далеки от реальности. Нельзя было точно сказать, о чём он думает — то это было прошлое, и вот оно уже перешло в планы на будущее и исчезло, оставив после себя пустоту. Молодой человек вздрогнул, словно от неожиданного прикосновения, закрыл и открыл глаза, оглядевшись вокруг. Комната показалась чужой и тусклой, но лишь на мгновение, пока в глазах не погас какой-то задорный огонёк, никак не вписывающийся в образ достойного аристократа. В этой мимолётной искре было что-то ребяческое, что-то живое и радостное. Будто на секунду холодная маска треснула, показывая истинный облик, давно забытый и от того непривычный, но и уютный одновременно. Всего на долю минуты захотелось всё бросить, забыть старые обиды, радоваться жизни… Впрочем, вскоре глаза опять приняли тёмно-зелёный выцветший оттенок с жёстким металлическим блеском. Казалось, и не было той секундной слабости. Вновь послышался тихий скрип пера о бумагу, и это было единственным звуком за всю тихую ночь.