Восторженная бесконечность

Безусловно, лучшее       Когда живот Сиэля подрос до того, что скрывать его стало невозможно, к гостям стал выходить Себастьян. Он не играл, без Милорда это было неинтересно. Он давал людям ответы на их вопросы и брал плату, основную часть которой отдавал своему возлюбленному, а остальную либо отпускал, либо флегматично выкидывал в озеро в виде трупов.       Чем больше становилась их дочь, тем больше улыбался Сиэль. Ему до безумия нравилось ощущение беременности. Оно само по себе было весьма странным, но то, как из-за нее о нем заботился Себастьян, придавало ему иную окраску. Счастливую.       Дни проходили за разговорами. Себастьян делился тем, что видел за многие века, которые провел среди людей. Сиэль слушал, засыпая и просыпаясь на его руках. Казалось, в их маленький мирок только-только врывался рассвет, как уже наступал закат, и всё замирало, засыпая сладким сном.       Старший демон приносил мальчишке поесть вместе с поцелуями. Передать душу можно было лишь через губы, рот в рот, и они сами не замечали, как за передачей увлекаются друг другом. Себастьян прижимал к себе хрупкое дрожащее тело и забывал абсолютно обо всем, однако приходилось каждый раз отдергивать себя: Сиэлю нельзя было возбуждаться в его состоянии. Сначала это приносило удовольствие, но после вызывало сильнейший приступ боли. Когда они это выяснили, постарались больше не терять голову.       Еще одно утро сменилось новым.       Люди всё ехали к ним.       Сиэль каждый раз смотрел на то, как очередной гость убегает по скалистой тропе в хвойный лес, за которым лежала избитая дорога, и не переставал смеяться. Какими же люди были глупыми и наивными, когда, желая получить ответы на свои вопросы, сами шли в их с Себастьяном руки. Это было поистине смешно.       Из окна также было видно озеро, ослепительно блестящее в солнечных лучах. Сиэль смотрел на него сквозь блики, зная, что дочке очень нравится этот вид. Ему казалось, когда она родится и вырастет — не будет у нее любимее места, чем это озеро. Впрочем, любимее родителей у нее тоже не будет.       Раз увидев, она при каждом удобном случае мысленными картинками просила его понаблюдать за водной гладью еще и еще и замирала, когда видела его глазами. Она была мала как никогда, но видела и чувствовала его глазами, его душой и телом. Они были единым целым, и когда Сиэль думал о том, что однажды они разделятся, то сильно расстраивался. Этого он не хотел больше всего. Себастьян, казалось же, наоборот, был не против поскорее увидеть свою дочь.       Он признался однажды, что дети у демонов появляются так же редко, как, пожалуй, случается парад планет, и что прячут их очень надежно, поскольку каждый такой ребенок — это уникальное создание, обладающее силой обоих родителей. Он будет сильнее любого другого, даже самого старого, демона. Будет, когда вырастет, до того же момента на него станут вести охоту, дабы уничтожить.       Сиэль и сам чувствовал, что силы в ней уже так много, что им с Себастьяном с ней никогда не сравниться. Она могла говорить с ним, будучи еще внутри него, и осознавать мир через него. Она восхищалась природой, оценивала готовку Себастьяна, мечтала, просила почитать ей книгу или чтобы «отец», им она нарекла Себастьяна, погладил их, ее и «папу». Помимо прочего она также любила поспать, и ей нравилось, как нежно Себастьян обнимал их.       Она смеялась вместе с Сиэлем, когда в очередной раз видела, как гости трусливо улепетывают, едва не теряя штаны, и переживала вместе с ним, когда он нырял в тяжелый вихрь воспоминаний. Так часто бывало, когда они спали.       А еще она очень хотела поскорее получить имя. Сиэль говорил ей, чтобы подождала до своего появления на свет. Она замолкала, но не надолго: почти сразу начинала перебирать имена внутри его головы.       Месяцы пролетали так же быстро, как и птицы за окном. Весна сменилась летом, то ушло, оставив место осени, и тут уже наступило девять месяцев, но ничего не произошло. Сиэль был удивлен. Не оставалось ничего, кроме как ждать.       Зима, снова весна. Подступило лето. Прошло уже больше года, но роды так и не наступили. Себастьян успокаивал, как мог, и Сиэль старался верить, что всё хорошо, но беспокойство все равно снедало.       Это был конец мая.       Наконец произошло то, что должно было произойти уже давно.       Сиэль запомнил лишь ванную с теплой водой, которая в какой-то момент стала красной, и крепкие руки Себастьяна, который был позади, успокаивая, умоляя не терять сознание и потерпеть еще немного. Где-то на периферии после вращался детский крик. Он все же потерял сознание от боли.       Себастьян сначала обмыл и вытер маленькую пищащую девчонку, которая дрыгалась в его руках, никак не желая успокаиваться, завернул ее в плед и, прикоснувшись пальцем к ее лбу, погасил сознание на некоторое время. Занялся Сиэлем. Он потерял много крови, но старший демон не испугался: знал, что не умрет, восстановится и затем очнется. Помыл, окончательно избавившись от пуповины, тянувшейся длинным шнуром из растянувшегося во время родов пупка мальчишки, одел в чистое, отнес на кровать, уложил. Нежно прикоснулся губами ко лбу, вслух заверив, что всё кончилось и всё хорошо.       Сиэль не очнулся ни на следующий день, ни на другой. Он крепко спал, и его сознание было наглухо закрыто от постороннего вмешательства.       Растяжки на его животе быстро рассасывались, и одновременно с этим организм вновь перестраивался в мужской. Себастьян понимал, что ему остается лишь ждать, и поэтому посвящал всё свое свободное время дочке.       Девочка росла не по дням, а по часам.       За трое суток она выросла до полугодовалого ребенка, еще за пять — до двухгодовалого, а еще через неделю стала четырехлетней. От поистине четырехлетней девочки ее отличало лишь мышление. Оно было таким же, как и до выхода из плацентарной оболочки: восторженным, полувзрослым. Хоть и коверкая слова, но она изъяснялась полными фразами и называла Себастьяна не иначе как отцом. И старший демон постоянно улыбался, когда слышал такое обращение к себе. Дочь точно определила, кто в их с мальчишкой связи выступил в роли отца, а кто — в роли матери. Хотя она и не называла Сиэля мамой, только — папой.       Она очень хотела имя, и Себастьяну приходилось повторять каждый раз, что он не может сам дать ей имя.       — Папа обидится. Ты ведь наша с ним дочь. Он наверняка тоже хочет подобрать тебе имя.       Она не унималась. Тогда он предложил:       — Давай папа очнется, и мы все вместе выберем?       Такая замечательная идея ей очень понравилась, а Себастьян понял, что еще никогда не обращался с ребенком так мягко. Люди были правы, говоря, что чужой ребенок — это не свой. Свой всегда родней, будь ты хоть тысячу раз демоном.       Они с нетерпением ждали пробуждения Сиэля.       Себастьян заплетал ее смоляные волосы, по всей видимости доставшиеся ей от него, в красивую французскую косу, а она сидела на своем маленьком розовом стульчике и, быстро болтая ножками, смотрела на озеро в окне, мечтая о том, чтобы папочка поскорее проснулся.       Себастьян читал девочке книжки, сидя в любимом кресле Сиэля и держа ее при этом на руках. Она слушала его так же внимательно, как и Сиэль, когда он ему что-то рассказывал. Это чувство рождало внутри старшего демона непонятное беспокойство. Про себя он непроизвольно начинал прокручивать события недавно произошедших родов. Вроде бы все прошло прекрасно, так, как и должно, однако мальчишка все спал и спал.       Чтобы потом показать Сиэлю, Себастьян постоянно делал фотографии дочки. Заламинированные карточки валялись везде, и на каждой девочка уже была другой.       Она любила собирать их, перебирать и показывать Себастьяну. Он тоже просматривал их, хотя изображение каждой уже давным-давно отпечаталось в его памяти. Такое он забыть не смог бы. После снова швырял на пол. Дочь смеялась, и, пока она вновь их собирала, он фотографировал.       Сиэль очнулся через три недели, когда девочка стала уже подростком.       Из забытья он выбирался долго, казалось, оно не хотело отпускать, и не сразу понял, кто перед ним. Нет, Себастьяна он узнал сразу, тот смотрел на него с таким жадным выражением, что стало ясно, что он пролежал без сознания долго, а вот девчушку с большими синими глазами, тонким носом, такими же пухлыми губами, как и у него самого, с вороного цвета волосами признал не сразу. Когда же понял, кто она, сипло сказал:       — Здравствуй. Ты прекрасна.       Она крепко обняла его, чуть не расплакавшись.       — Папочка.       Себастьян смотрел на их прекрасную идиллию, чувствуя долгожданное облегчение, которое вспорхнуло куда-то вверх быстрыми голубями.       Быть может, и они когда-нибудь вспорхнут вверх быстрокрылыми голубями, которые поднимутся к самым облакам и растают в них белым дымом, однако прямо сейчас… В руках детский розовый стульчик, за спиной на вешалке красивые желтые, красные, фиолетовые платья, а на полу множество цветных фотографий, на каждой из которых запечатлено их чудо.       Сюрприз? Навсегда?       Она лучшее, что случилось с ними.