Нарушитель спокойствия

К полудню погода лучше не стала. Набухшее тучами небо никак не могло выдать ни снега, ни дождя, и над Сторибруком повисла серая хмарь. На Оушен-Драйв было совсем уныло: пасмурное небо сливалось с океаном, волны тяжело накатывали на холодный пляж, и Белинда как никогда верила, что вместе с городом оказалась в ловушке унылого безвременья. Они с Голдом сидели в машине перед домом Фишеров. Белинда бессмысленно таращилась в окно, а Голд хоть и отстегнул ремень, но не спешил вылезать наружу. – Ты как? – спросил он наконец и добавил с легкой усмешкой: – Помнишь, кто я такой? Белинда с усилием отвела взгляд от пейзажа за окном. – Не издевайся, шеф. Каждый может заговориться. Особенно после такого начала дня. – Главное, раньше времени не назови Сару «Ингрид», оставь это мне. Он наконец открыл дверь со своей стороны, но тут Белинда спросила: – Почему я не зову тебя по имени? – Решила вспомнить Ремарка? – наткнувшись на недоуменное молчание с ее стороны, Голд со вздохом продолжил: – Никто не зовет меня по имени. Пока они шли к дому, Белинда вновь мысленно проговорила: «Румпель», но никакого отклика внутри не случилось. Просто странное слово, да в общем-то, даже дурацкое. Окна дома светились – похоже, сестры не были любительницами коротать время в сумраке, и очень скоро стал слышен злой женский голос, что-то быстро и сбивчиво говоривший на повышенных тонах. Голд с Белиндой напряглись, но голос продолжал звучать все с теми же интонациями: похоже, в доме была чисто семейная ссора. Сара открыла дверь так быстро, словно стояла прямо перед нею. Впрочем, похоже, так оно и было. Выглядела она на удивление неряшливо: всклокоченные волосы, завернувшийся внутрь воротник блузки, ни намека на косметику, но при этом на щеках алели пятна. В противоположном углу ринга – возле лестницы – стояла Энни, красная и набычившаяся, в куртке и с рюкзачком. Очевидно, именно она и кричала так, что слышно было с улицы. При виде полицейских Энни просияла – наверняка усмотрев шанс на бегство. – Ну, я пойду! – моментально выпалила она и, недовольная, сникла, когда шеф Голд выразил желание поговорить с обеими сестрами. Сара проводила их в гостиную. В любое другое время эта комната, озаренная мягким светом ламп, выглядела бы уютно, но сейчас почему-то казалась душной, словно раскаленные лампочки вытягивали из нее кислород. Присев на диван, старшая из сестер Фишер машинально начала приводить себя в порядок и в считанные секунды вновь превратилась в хорошо знакомую Сару: мраморно-бледную, элегантную, отстраненно приветливую. Энни сидела в кресле сгорбившись, мрачно сопя, не отрывая взгляда от брошенного на пол рюкзачка. – Даже не знаю, шериф, должна ли я сказать, что рада вас видеть или что удивлена, – проговорила Сара очень мягким голосом. – Вы нашли грабителя? – Нет, но мы отрабатываем иные версии, и нам хотелось бы задать вам несколько вопросов, – Голд вытащил из кармана плаща блокнот с карандашом. – Я тогда приготовлю всем чай, – вдруг выпалила Энни и в упор взглянула на Белинду. – Вы мне поможете? Белинда опешила, рот Сары приоткрылся, словно она хотела запротестовать, но Энни уже унеслась из комнаты. «Извините», – непонятно к кому обращаясь, пробормотала Белинда и поспешно последовала за ней. На кухне Энни развила бурную деятельность. Запихала подальше в шкафчик коробку с чайными пакетиками, зато вытащила заварочный чайник и ситечко, потом сахарницу с щипчиками и крупно наколотым сахаром. Белинда уже испугалась, что ей предложат испечь печенье, но Энни сунула ей в руки сухарницу с бисквитами и снова взглянула прямо в глаза. – Ну как, вы вспомнили имя предыдущего мэра? – прошептала она. Бисквиты едва не оказались на полу. – А ты что об этом знаешь? – шепнула Белинда в ответ, наблюдая за тем, как Энни деловито наполняет водой до краев большой чайник. – Вы первая. – Не забывай, это ты мне еще тайну должна, – но, встретив непреклонный взгляд Энни, Белинда сдалась. – Ну хорошо. В городе творится что-то странное со временем. Похоже, никакого предыдущего мэра не было. Мы – ну, или некоторые из нас – ничуть не постарели и не изменились с восемьдесят третьего года. Возможно, наш город проклят, мы – персонажи разных сказок, а наш мэр – злая колдунья, которая может управлять людьми по своему хотению. Это если кратко. Странным получался разговор – шепотом, под приготовление чая по всем правилам хорошего тона. – А больше вы ничего не начали вспоминать? Из того, что было до Сторибрука? – А что было до Сторибрука? – Энни не ответила, слишком занятая тем, чтобы красиво расставить чашки на подносе, и Белинда почувствовала, что ее нервы начинают сдавать. – Послушай, я просто хочу разобраться. В Сторибруке творятся совершенно жуткие вещи, и объяснения для них просто… неправильные! Так не бывает! Ей пришлось замолчать, чтобы не сорваться на крик. – Но, в общем, так оно и есть, – сказала Энни. – Все неправильно, потому что ваш мэр – Злая Королева, и она создала Сторибрук, чтобы отомстить своей падчерице Белоснежке, и тут все абсолютно ненастоящее. А вы страдаете за компанию. – Да я бы не сказала, что здесь страдала, – сказала Белинда и нервно захрустела печеньем. – Я как бы тут жила. – Ну да. Дерьмо, сопли в подушку и вранье – это и называется нормальной взрослой жизнью, мне говорили. На то и был расчет. – А на самом деле все должно было закончиться «долго и счастливо» после поцелуя на свадьбе? – Я вам расскажу, что знаю, но не здесь. Сара меня не выпускает, а мне очень надо выбраться отсюда… а это непросто, после того, как вы забрали мой канат. – Школьный канат. – Мне он был нужнее. Ладно, когда вы будете уходить, дайте мне как-нибудь проскочить в дверь. И приезжайте на заброшенную ферму на Вест-Роуд, ищите указатель «Овцеводческая ферма Голдов». – Она когда-то принадлежала семье шефа? – Это вряд ли. Скорее уж, возникла, чтобы о чем-то напоминать шерифу или Нилу. Помучить. – Что? Энни взглянула на нее снисходительно. – Я же говорю, здесь все ненастоящее. Просто декорация. Сторибрук сделан не для того, чтобы в нем жили. Это проклятье, понимаете? Все эти здания и вещи должны напоминать вам о том, что вы забыли, но в то же время глубоко внутри помните, и от этого вам все равно плохо. – Действительно, глубоко, – Белинда озадаченно потерла лоб. – Но ты говоришь: «вы», «вам». А ты? – А я должна вас всех спасти, – очень просто сказала Энни, и Белинда даже не нашлась, что ответить.

* * *

Когда они вновь появились в гостиной: Энни с чашками на подносе, Белинда – с сухарницей, атмосфера там была далека от дружеской и непринужденной. Шеф сидел, напряженно подавшись вперед, а на щеках Сары вновь горели алые пятна. – Чаю? – жизнерадостно предложила Энни. – Они хотят забрать тебя, – очень тихо произнесла Сара. – Ну, не надо так все драматизировать, мисс Фишер, – вмешался Голд. – Никто не собирается вырывать из ваших рук невинного ребенка… но трудно не учитывать тот факт, что у вас нет никаких прав называться сестрой. – Вот это поворот, – Энни продолжала стоять в дверях с подносом. – И что со мной сделают – отошлют социальным службам в Бостон? В ее голосе очень странно мешались растерянность и насмешливые нотки. Сара вздрогнула. Как бы Белинда ни относилась к этой женщине, но не могла не признать – на ее лице отразилась искренняя боль. – И это все, что ты можешь сказать мне? – Ну, я могла бы заломить руки, но они у меня заняты. Казалось, в комнате резко похолодало. – И ты, наверное, думаешь, что уедешь вместе с этим… Нилом? Думаешь, что я буду вечно покрывать вас? – Сара стремительно развернулась к Голду. – Я знаю, вам нравится разрушать чужие семьи, но как насчет вашей? К своему так называемому сыну вы тоже будете суровы – по букве закона? – Не смей! – выкрикнула Энни. На лице Сары появилась слабая, слегка безумная улыбка. – Я хочу сделать заявление, шериф. Ваш сын, Нил Голд, несет полную ответственность за поджог больницы и принудил к соучастию мою несовершеннолетнюю сестру. Чашки на подносе Энни едва заметно задрожали. – Также вы не пробовали опросить местных торговцев, шериф Голд, не покупал ли ваш сын электрошокер? Или вы решили придержать информацию при себе? – Что ж, буду рад побеседовать с вами об этом в суде, мисс Фишер… если еще можно вас так называть, – Голд невозмутимо потянулся за чашкой, но его рука застыла в воздухе. Комната изменилась на глазах. Тот пятачок, где они находились, остался прежним – белая мебель, зажженные лампы – но от книжного шкафа, от телевизора, от стен остались только полупрозрачные контуры, за которыми виднелся лес. Темные мощные стволы тянулись к невидимому небу. Под ногами вместо коврового покрытия оказалась сухая земля и мох. Видимый сквозь полупрозрачную стену, призрачный автомобиль проехал через столетнюю сосну и даже не заметил этого, при этом человек внутри был живым, полнокровным, объемным. И тут же, в мгновение ока, прежде чем можно было осознать, правда ли это или привиделось, картинка вновь сменилась. Стены вновь были крепки и надежны, под ногами был голубой ковролин, а Энни просто стояла среди комнаты – красная, насупленная, возмущенная, и в ее волосах проскакивали искорки статического электричества. И чашки на подносе больше не дрожали. – Эмма! Ты смогла! – почти благоговейно выдохнула Сара. Поднос таки полетел на пол – к счастью, без новых спецэффектов, и Энни (или Эмма?), подхватив рюкзачок, выбежала из комнаты. Сара бросилась за ней, но Голд перехватил ее и тут же замычал от боли, когда женщина вцепилась ему ногтями в лицо. Только с помощью Белинды ему удалось оторвать Сару от себя и бросить на диван, но это ее утихомирило. Растрепанная, тяжело дышащая, с кровью под ногтями фурия больше ничем не напоминала сдержанную, уравновешенную и любезную Сару Фишер. – Вы арестованы за нападение на полицейского, – выдохнул Голд, стирая кровь с расцарапанной щеки. – Зачитайте ей права, Фицмейрик. – В самом деле, шериф? – Только голос у Сары остался прежний: негромкий, мягкий, очень спокойный. – Вы уверены? Я повторю перед вашими коллегами все, что сказала вам. Возможно, даже больше этого. Уверена, в участке найдутся честные люди, которые не одобрят, что их начальник покрывает преступления своего сына. Чтобы я замолчала, вам придется меня отпустить. Или же убить. Голд смотрел на нее сверху вниз. – Но это не вернет вам сестру, мисс Фишер. Вы потеряете ее в любом случае. Или вы думаете пропустить часть рассказа о соучастии? – Она вернется ко мне. Ей суждено ко мне вернуться. Можете ли вы сказать то же самое о себе и о ваших… привязанностях? – Шеф… – пролепетала Белинда, у которой от происходящего уже голова шла кругом. Голд рывком поднял Сару с дивана и защелкнул наручники на ее запястьях. – Зачитывайте права, Фицмейрик.

* * *

Сара Фишер сидела в камере такая же холодная и отстраненная, как обычно, и одним своим присутствием остужала атмосферу в участке. Не звучало ни шуточек, ни перебранок; изредка помощники шерифа бросали неловкий взгляд за решетку, словно там сидел дикий зверь или призрак, и поспешно отводили глаза. Шеф заперся в своей стеклянной клетушке и опустил жалюзи, тоже будто отрезав себя от остального мира. Белинда занималась составлением отчета – то есть бессмысленно глядела в открытый файл без единой строчки текста, а перед глазами прокручивались события этого утра, а еще – Энни, болтающая с охранником в больнице (проверяла, что Уолтер видит на мониторах?), резкий неприятный запах в ее викторианской спаленке (она хранила там ланолин?), «Овцеводческая ферма Голдов» (надо думать, ланолина там было с избытком)… Больше всего Белинде сейчас хотелось поговорить с кем-то веселым, добрым и понимающим, всегда готовым шуткой отвлечь от мрачных мыслей – то есть с Грэмом, но если он утром был с Региной на кладбище… Как никогда Белинде хотелось плакать. Что она знала о Грэме? Что она знала о Регине? Что она знала о шефе? Что она знала об Энни и Ниле? Что она знала о самой себе, если уж на то пошло? Наконец, решившись, Белинда набрала на экранчике сотового сообщение для шефа: «Нужно поговорить. Сейчас. Не здесь. Пожалуйста», несколько минут отчаянно соображала, как придать этим словам большую убедительность, но, ничего больше не придумав, отправила. К ее немалому удивлению, дверь кабинета хлопнула. Голд, ни на кого не глядя и на ходу натягивая пальто, прошел мимо, но его окликнула Сара. Она не встала с койки, только повернула голову, и шериф точно также не стал подходить к ней. – Я ведь имею право на звонок, мистер Голд? – Вас проводят. И оба словно потеряли интерес друг к другу. Белинда на секунду прикрыла глаза, поддавшись абсурдному ощущению, что все еще может стать так, как раньше: внесение залога, вежливо улаженное недоразумение. Затем, разозлившись на себя, выскочила из участка вслед за шефом.

* * *

Голд ждал ее на улице. От мелкой мороси, сыпавшейся с неба, его волосы потемнели, закрутились на кончиках, что вызвало у Белинды мучительное ощущение чего-то забытого, связанного с тем странным словом – именем? – «Румпель», но сейчас было не время поддаваться морокам. Только подойдя к шефу вплотную, она почувствовала, что от него пахнет спиртным. Впрочем, не сильно – та терапевтическая доза, которая нужна человеку, чтобы поставить заслон между собой и трудностями жизни. И в то же время, это шокировало. Шеф никогда не выглядел человеком, который будет ставить такие заслоны в середине дня, на рабочем месте. И ощущение, что это – действительно конец, что нормальная жизнь расползается по швам прямо на глазах, и в прорехи лезет что-то невообразимое, почти наверняка – ужасное, ударило Белинду почти так же сильно, как вид подписи Грэма под рапортом 1983 года. Впрочем, разбитым и побежденным шеф не выглядел. Скорее уж – бесконечно усталым, хуже, чем когда не спал по две ночи подряд. – Что на сей раз? – спросил он без всякого интереса. – Мы с Энни поболтали на кухне. И она предложила мне приехать… в одно место, чтобы поговорить спокойно. Кажется, она знает, что тут происходит. Ну, или думает, что знает. В любом случае, здорово, что хоть у одного человека здесь есть такая уверенность. – Тайны, заговоры, секретная жизнь в песочнице… – пробормотал Голд. – И чего ты хочешь от меня? – Ты не хочешь поехать со мной? Энни не говорила, что я непременно должна приехать одна. А ты… – Белинда облизнула пересохшие губы и выпалила на одном дыхании: – Сара назвала Энни Эммой, а ты целый лист исписал ее именем, это что-то важное и для тебя тоже, пожалуйста, не делай вид, что это не так. – Там наверняка будет Нил. И как, ты думаешь, на правах еще не сказочного персонажа, но законно избранного шерифа я должен буду поступить? И как поступит он, увидев меня? Это даже интереснее. Сами того не заметив, они дошли до угла и так же машинально зашагали обратно. – Но ты ведь уже не поступил так, как должен был шериф. – Я растерялся. – Что? Белинда совершенно не ждала, что шеф будет откровенничать с ней на эту тему, они вообще никогда не говорили о личном, которое не касалось секса, а уж его чувства были такой же неуместной для обсуждения темой, как способы мастурбации – на церковном пикнике, и тем не менее Голд ответил. – Потому что сказать себе: «Он вырастет никчемным бездельником, я-то знаю!» гораздо легче, чем сказать: «Я не знаю, кем он вырос, потому что я вообще ничего о нем не знаю». – Ну, никчемным неудачником Нил точно не вырос, – почему-то Белинде показалось очень важным это сказать. – А вырос кем – пожарным-поджигателем? – Голд тихонько фыркнул. – О, я верю, что у него были самые благородные намерения. Он хотел спасти всех нас. Как и Курт Флинн. И что, скорее всего, мисс Энни Фишер была заводилой, а может быть, сама все организовала и проделала, потому что в ней пороха и спасительского задора поболее, чем в Ниле и Флинне, вместе взятых. В любом случае, я-то всегда гордился, что вижу Нила насквозь. И, как оказалось, смотрел совершенно не туда. Белинде пришлось изо всех сил прикусить язык, чтобы с него не сорвался вопрос: «И тебя обижает именно это?» Ей не хотелось переводить разговор в область поучений, хотя, ей-богу, это был сильный соблазн. Но даже если она всегда в глубине души осуждала шефа, едва ли в одном скомканном разговоре на улице можно было подводить итог всей более чем двадцатилетней истории. Особенно – и эта мысль отзывалась истерическим смешком в груди – если этой истории никогда и не было. – Если это все ненастоящее, может быть, ты наконец-то получишь шанс его узнать, – пробормотала Белинда неуверенно. – По-моему, уж у вас точно ничто не может стать хуже. – О, поверь, мне всегда есть куда стремиться, – произнес Голд настолько ровным голосом, что Белинда похолодела. – Ты что-то вспомнил? – Так. Сны. Ничего существенного. Но я не верю в сказки, Белинда, даже в волшебных мирах. Дождь все усиливался. За его пеленой Сторибрук казался размытым, нереальным, словно вода смывала с бумаги акварельный рисунок, и Белинде вдруг показалось, что сейчас все снова растворится, исчезнет, и они с шефом останутся на полоске мокрого асфальта среди серой пустоты. Она вздрогнула и вцепилась в локоть Голда. – Мне страшно, – произнести это оказалось неимоверно тяжело, но дальше Белинду словно прорвало: – Мне хочется, чтобы ничего этого не было. Но все равно я уже думаю – а что было там, о чем мы не знаем? Я как будто себя потеряла, но если сейчас остановлюсь, то уже никогда не найду. И, знаешь, если Регина в самом деле злая колдунья и нас прокляла, она все сделала неправильно. Своей жизнью жить не страшно. Страшно вот так, когда у тебя нет той жизни, и эта уже не своя. Голд остановился и в первый раз за время этой странной прогулки взглянул в глаза своей спутнице. И это снова был взгляд, незнакомый Белинде, нежный и печальный, но именно поэтому более пугающий, чем обычный жесткий блеск в глазах шефа. Она знала, как вести себя с прежним Голдом, но кто он теперь? И не гадает ли в этот же самый момент, кто она такая? Сначала Белинде показалось, что шеф угадал ее мысли и поэтому вновь замкнулся в себе, но потом проследила за направлением его напряженного взгляда и похолодела. Перед полицейским участком остановился автомобиль, но это был вовсе не «Линкольн» мистера Кеннеди – единственного городского адвоката. Регина Миллс вышла из своей машины и, раскрыв большой черный зонт, направилась ко входу в полицейский участок.