Неразлучники

Два латте на деревянный столик. Тэхен садится напротив. Вглядывается в уставшее лицо, ловит рассеянный взгляд. Огни за огромным стеклом перемигиваются желтым. — Уже час ночи, знаешь? — Альфа обводит глазами пустое помещение, цепляется взглядом за картинки рассветов и закатов на кирпичной стене. Тэхен кивает, отпивает горячий напиток, шепчет: — Давай поиграем? Юнги наклоняет голову с немым любопытством. Организм хочет сна, пальцы сжимают стаканчик с латте покрепче. Понятный намек. Неделя без нормального отдыха удручает. — Это последняя ночная смена на этой неделе, — Омега шепчет почему-то и выдыхает, когда слышит такое же тихое «начинай». Встает и парой щелчков гасит весь свет в кафе, на ощупь добирается до столика с Юнги. — Лепестки. — Единство, — Альфа хмыкает и делает еще глоток, привкус застывает на языке россыпью. В темноте не страшно. — Ваза. — Мертвая вода, — быстро, до миллиметра выверено. Зависает в воздухе. — Раны. — Открытые? — почему-то уточняя. Юнги смотрит в темный силуэт, освещаемый изредка проезжающими мимо машинами. — Это важно? — хриплое и надрывное, альфа напрягается. Между ними достаточно сантиметров, чтобы успеть вытянуть. — Уточнение. — Зажившие, но не до конца. Юнги кусает губы, смотрит в окно, выдыхает и признается: — Сердце. Клетка. — Каждый день. — У Тэхена ответы, как вспышки, на языке не успевают обжиться. Стаканчик пустеет намного раньше, чем положено, и уже одна скомканная салфетка. — Твое слово, — мягко напоминая и откидываясь на стул, запрокидывая голову, чтобы расслабить шею. С душой так не поступишь. — Чем я пахну? В темноте не видно лиц, это сплошное осязание без глаз. Бесполезное движение зрачков и слух на максимум. Можно услышать, как воздух оседает на пол. — Это не слово. — Говорить не хочется, Юнги чувствует напряжение кожей, легкие выплевывают воздух с натугой. Хочется курить. Тэхен молчит неприлично долго, мнет вторую салфетку, смотрит исподлобья. Бесполезно, но Юнги улавливает, сдается понемногу. — Гранаты. Слово вешается на потолок, замирает между ними немым укором и напоминанием. Тэхен рвет салфетку на волокна, выворачивает внутренности. Юнги пачкает губы в пене и облизывается. — Ненавижу гранаты, — Омега выплевывает из себя с ядом, растекается по столу, укладывает голову и освежает лоб холодным деревом. Надеется, что найдет утешение, но не получает. Сок из фрукта капает на лицо, стекает на подбородок, пачкает глаза и безумно жжет. Тэхен сжимает кулаки, ткань трещит последними связками. Юнги касается волос и тянет на себя, заставляя подняться, перехватывает у запястья и усаживает на колени. Непозволительная роскошь на несколько минут. Чтобы спрятать и позволить восстановить пробитый по глупости панцирь. — Ты пахнешь безнадежностью, — тихое, в шею, холодным носом по волосам, теплым дыханием по коже. Юнги хмыкает, прикрывает глаза и выворачивает воздух из легких с шумом через ноздри. — Мне казалось, что… Не успевает на долю секунды, щелчком пальца опрокидывает стакан на стол. Пустота. — Апельсин и немного мяты. Юнги наклоняет голову сильнее, косится и качает головой, ставит на ноги. Он не хотел слышать. Отвечать не хотел тоже. Через пару районов знакомая квартира и без одеяла. Клубочком, спиной прижимаясь. Так снова теплее. Юнги остро ненавидит апельсины.