На темной стороне трава зеленее

Мэр мне откровенно не нравился. Раньше я никогда не общалась с власть имущими, и теперь уж очень быстро поняла, что вполне обошлась бы без такого опыта. А как вам понравится человек, принимающий посетителей прямо за завтраком, сидя за столом, где бы превосходно уместилась целая рота солдат, и за количеством еды, которой бы тоже хватило на целую прорву народу? Вот только жевал он один. Жевал много, жевал отвратительно, то и дело капая соусом на свою подстриженную желтоватую бороденку. А я стояла как идиотка с конвоем за плечами. И в желудке у меня пусто, лишь плескался ядреный ночной кофе. — Где Эстерганы? − рявкнул мэр на солдат. Я с трудом сообразила, что это, должно быть, фамилия Лавинии и Этелефы. — Как вы позволили им уйти? Я хмыкнула. Можно подумать, ночных можно удержать. А мэр закончил с риторическими вопросами и перевел взгляд на меня. Одутловатое лицо его растянулось в жутковатом подобии улыбки. — Как твое имя, дитя? − в этой его интонации было столько неискреннего заискивания, что я невольно поморщилась. — Ти… Никаэнн. — Прекрасно, дитя! − хотя я не думала, что он запомнил. — Я надеюсь, − мэр отправил в рот горсть виноградин и ломтик сыра, − Я надеюсь, ты не сильно напугана произошедшим. — Да не, не особо-то и напугана! — отрапортовала я с невесть откуда взявшимися интонациями бойкой деревенской девки. Я прямо видела, как сок красного винограда, точно тягучая кровь, ручейками стекал в его бороду. И крошки сыра тоже остались там. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить такое. — И мне тоже, — согласилась я, почему-то так и не отрывая взгляд от подергивающейся при жевании бороды. — Но теперь ты в безопасности, и ничего тебе не грозит… — Ой ли? А, так это вы про ночных! — воскликнула я, лучась радостью догадки. Мэр на секунду округлил глаза, но, вероятно, решил, что ему что-то послышалось. — Мы позволили Эстерганам войти в наш город, и вот она, их благодарность! И месяца не прошло с тех пор, как они стали нападать на беззащитных людей! − еще одна горсть винограда отправилась в ненасытный рот. Так что вся забота об этих самых беззащитных гражданах оказалась немилосердно зажевана. Я нахмурилась, так как внимательно читала все известные газеты, особенно столичные. И там не было никаких новостей о нападениях ночных. И ничего о брате с сестрой, что взяли и поселились в нашей столице. Интересно, отчего так? Ведь люди обожали мусолить так и эдак все слухи о ночных. Неужто столичная газетенка упустила такой замечательный повод забросать их камнями? Для чего? Чтобы не сеять панику? Так мы ведь рождены на полях, густо засеянных этой самой паникой, и взращены на них же! — Лавиния и Этелефа нападали на людей? − глупо переспросила я. − На кого? Солдаты и мэр непонимающе вытаращились на меня. Кто-то многозначительно прокашлялся. — Нет-нет! − поспешно воскликнула я. − Меня они и пальцем не тронули. Мой побег был доброволен и продиктован лишь здоровым отроковским любопытством… Повисла тишина. Я перевела дух, готовая и дальше доказывать невиновность ночных. Ведь не могут же они и правда игнорировать то, что я говорю! — И… я не зачарована! Вы вполне можете показать меня священникам. Если покажете, то поверите? Они… Эстерганы мне действительно ничего не сделали. Они не похищали меня, я сама! Я сама отправилась за Этелефой, мной двигало окорок… тьфу, откроковская жажда приключений! Мэр с хрустом раскусил маринованный огурчик, нарушая уж слишком затянувшуюся паузу. — Эстерганы осмелились похитить ребенка прямо у нас на глазах, − выдал он. − Позаботьтесь о том, чтобы завтра это было во всех газетах. Была украдена воспитанница гимназии... как там твое имя, дитя? Я чуть не упала. Не может же быть, что люди настолько глухи к моим словам. Я взорвалась. Затараторила сначала, повторила все уже сказанное. Закричала. А они будто и не слышали. Обсуждали, что сделают с ночными, когда поймают. Рвались арестовать некого Панкейтона, чьей инициативой и был этот договор с Эстерганами. Я даже схватила со стола тарелку и разбила ее о пол, чтобы они только обратили на меня внимание. Это, конечно, был уже перебор. Но они хотя бы заткнулись. — Я не заколдована. И они мне ничего не сделали, вы что, меня не поняли? — Милое дитя, − произнес, наконец, мэр. — Мы не можем допустить того, чтобы создания тьмы разгуливали по нашим улицам, будто у себя дома. Мы поймаем их. А ты, − он встал из-за стола и приблизился ко мне, − Ты завтра расскажешь всему городу обо всех ужасах, что тебе довелось пережить в логове этих тварей. — Вы что, меня не слышите? Они. Меня. НЕ ПОХИЩАЛИ! — и тут вдруг все стало ясно. Все-то они слышали. Просто они не хотели слышать. Дело было вовсе не в моей смазливой мордашке. Люди просто делают то, что им удобно, беззастенчиво притворяясь глухими. И так было всегда. — Я хотела бы отправиться на курсы словесности, они не будут стоить ничего, если я пройду экзамен. Пожалуйста, можно я поеду? И опять эта пауза, после которой мать снова расплывается в благодушной улыбке, обнимает меня и снова принимается рассуждать о том, как мне здорово будет в женской гимназии. — Я не хочу туда. Может быть, и тогда стоило завопить — заголосить, грохнуть о пол чашку? Но я сказала это довольно тихо, пусть и твердо. А мать лишь всплеснула руками. — Как тебе пойдет их форма! Тебе так идет васильковый! — Мда-а. А девочку-то стоит на заклятия проверить. Бесноватая какая-то. Это уже сказал один из солдат, отобрав у меня очередной предмет сервиза. — Я не бесноватая. Я просто хочу, чтобы вы меня услышали. Ночные ничего мне не сделали. И именно так я и скажу всем людям. Руки, что осторожно удерживали меня вдруг стали тверже. — Девочка просто устала и натерпелась, − возразил мэр. − Отведите девочку отдохнуть и собраться с мыслями. — Я вполне отдохнувшая! − крикнула я, когда меня уводили. − Завтра я скажу то же самое! Мэр вздохнул. − Возможно, девочке придется долго приходить в себя и собираться с мыслями. Закрыли меня в небольшой кладовке, без окон. Там было несколько полок, уставленных банками со специями и разносолами, и когда меня втолкнули туда, я на эмоциях сбила несколько штук на пол. О чем сильно пожалела, так как затхлая комнатенка сразу наполнилась запахом уксуса. Из-за двери пробивался лучик света, в нем я видела кружащийся танец пылинок. Как-то меня совсем не радовал этот поворот в моих приключениях. Я придвинула к двери деревянный ящик и села, уткнув голову в колени. Я не боялась, совсем нет, но меня просто трясло от злости. Никакие глубокие вдохи не помогали унять участившееся сердцебиение. Но я твердо решила стоять на своем, что бы то ни стало. Не будут же они пытать меня раскаленными клещами, уговаривая оклеветать Лавинию и Этелефу? У нас же демократическое общество. И не смогут же они годами удерживать в кладовке семнадцатилетнюю школьницу? Нет, проблема эта, вероятно, затянется. Будут долго-долго уговаривать и стращать. А потом, скорее всего, махнут рукой и отпустят. А я… Что же, после этой истории никто не сможет увидеть во мне милую девочку Тикки. Из гимназии, наверное, исключат. И семья моя, возможно, не пустит на порог. Это будет болезненно, но это будет и моей свободой. Мне не так уж и много осталось до совершеннолетия. Я найду работу в городе. Сомневаюсь, что помощнице в каком-нибудь затрапезном трактире обязательно нужны документы. Сниму комнату, самую крошечную. Потихоньку встану на ноги. И буду писать, обязательно буду. Ни за что бы не решилась на подобное. Но теперь, после встречи с ночными, я осмелела. Главное — сделать первый шаг. Если я напишу мемуары о своем становлении как личности и как писательницы, эти слова непременно будут на первой странице. Сердце мое по-прежнему стучало, как колеса восточного экспресса. Только на этот раз от возбуждения, вызванного моими планами. Весьма наивными, как показало впоследствии время. Но мне было семнадцать, нездоровый отроковский оптимизм, ранее не ведомый мне, разыгрался в полную силу. Я вытащила из разбитой банки огурец, тщательно обтерла его носовым платком, устроилась поудобнее на ящике и захрустела, мысленно готовясь принять первый бой. Мне ужасно нравилась эта фраза, и нравилось то, что вот, наконец, представился случай ее ввернуть.