Крылья

Мне шестнадцать. Мама все чаще настаивает на том, что мне впору выйди замуж за сына йорлунга. Сам йорлунг Ингвар присылал письма, в которых приглашал моих родителей и меня на приемы. Однако я всегда старалась найти возможность улизнуть: не по мне было ходить в расшитых платьях, делать реверансы и пудрить лицо, чтобы оно было белым, словно из меня высосали всю кровь. Мама обещала, что однажды запрет меня в моих покоях. Папа успокаивал маму и не делал мне замечаний. Казалось, будто ему в радость, что я выбрала именно такой путь. Но однажды, когда мама, папа и я сидели в зале за трапезой, один из слуг принёс письмо. Это было приглашение от йорлунга. В нем упоминалось только мое и мамино имя. В конверте помимо приглашения было еще несколько семян какого-то растения. - Хильда, - очень тихо сказал отец, - ты и Асвейг обязаны поехать в замок к Ингвару. - Отец! – воскликнула я, вскочив с места. - Асвейг, сядь! – рявкнул отец, ударив ладонью по столу. Его лицо исказилось гримасой отчаяния. Я вздрогнула и упала на стул. – Это мое решение. Оно не обсуждается. Мама была довольна: мне сшили несколько нарядных платьев, волосы собрали в пышную прическу на затылке и изготовили несколько головных уборов. Платья были неудобными: в них было невозможно широко шагнуть, руки получалось держать только внизу или перед собой, а головной убор мешал повернуть голову, осмотреться. Мало этого, так еще и лицо с шеей мне покрыли пудрой. Мне было очень жарко, вся кожа чесалась. Я чувствовала, как прилипает к телу тугой корсет. Даже дышать было тяжело. Я никогда не была так стеснена в движениях! Но мама не могла налюбоваться. Она говорила: «Наконец-то ты стала культурным цветком. Дикую лозу никто не захочет опылить». Эти слова злили меня. Мне хотелось разорвать и сжечь платье, выбежать, наконец, в поле и полетать или пострелять из лука на стрельбище. Но целую неделю до отъезда я была вынуждена ходить напудренной. С гнездом на голове. В таком виде я не могла показаться в кузнице. Быть может, Ульвар не засмеял бы меня, но на стрельбище я бы точно не смогла пойти. Взамен этому меня целую неделю обучали этикету, правильной ходьбе и еще куче совершенно бесполезных вещей. Я терпела ради отца. В день отъезда отец подозвал меня к себе. В соответствии с сидевшим в печенках этикетом я сделала реверанс и поклонилась. Отец начал говорить: - Асвейг, я знаю, что ты считаешь меня предателем. Я всегда был на стороне твоих интересов и по сей день считаю, что быть сеньоритой – это не то, что тебе подходит. Вопреки твоему роду и званию. Если бы ты была мужчиной, ты была бы отличным полководцем: у тебя сильная воля и подвижный ум. Я знаю, чей у тебя характер. - Твой, - уверенно сказала я. Отец слабо улыбнулся и отрицательно покачал головой. Я поджала губы. - Возьми с собой крылья, чтобы не скучать, - предложил отец. Я с радостью согласилась. – Только так чтобы мама не знала. Она расстроится. - Я поняла. Спасибо, - я снова сделала реверанс. - Пусть Бог присмотрит за тобой, - сказал отец, положив ладонь мне на плечо. Внутри меня что-то оборвалось. Воспоминания унесли меня далеко от нынешних дней, в тот самый год, когда мне было восемь. Тогда был последний поход, в котором участвовал отец. Я помню: стоит отец при полном обмундировании около коня. За ним – его отряд. Я и мама провожаем отца и его отряд в поход. Отец поникшим взглядом смотрит на меня, но я не понимаю причин всеобщей печали. Мама поднимается на цыпочки и говорит отцу: «Пусть Бог присмотрит за тобой», а потом начинает плакать. От отца тогда долго не было вестей. Он и остатки его отряда вернулись в крепость через год. Седины на отцовских висках стало заметно больше. - Кто они? – вдруг спросила я. – Что тогда произошло? - О чем ты? – отец нахмурился. - Язычники. Что это такое? - Язычники – это те, кто не принял веру в единого Бога. Те, кто поклоняются камням и вырезанным из дерева идолам, - сказал отец. – Разве ты не знала этого? - Я забыла про них. Я всегда считала, что это дикие звери. - Практически, - кивнул отец, - но все равно они не заслуживали гибели. Хоть они и дикари. Отец проводил нас. Я видела беспокойство в его глазах и равнодушие в глазах матери. Они не обмолвились ни словом. Отец закрыл дверь кареты, мама сразу же прикрыла шторы, даже не взглянув ему в глаза. Я решила, что родители поссорились, но спросить так и не решилась: за подобный вопрос мама вполне могла дать мне оплеуху. Карета тронулась. Позади остался отец, родной замок и все то, что мне было дорого. Это место я больше никогда не увидела таким.