Крылья

Выждав примерно полчаса, пока хаэры отойдут от стен стольного града на достаточное расстояние, я спустилась вниз и побежала к главным воротам. По моей просьбе их отворили. Перейдя по мосту через ров с водой, я оказалась среди ликующих, счастливых людей. Они обнимали друг друга и говорили что-то друг другу на наречии Томнии. И все это в лютый мороз. Но, видимо, Бог решил ниспослать в награду еще одну радость иноземцам: сквозь пелену зыбких облаков начали пробиваться солнечные лучи. Снег переставал. Я, глядя на небо, думала: «Не верю в то, что все это на самом деле!» Страх и волнение уступили место благодатному равнодушию и спокойствию. Ведь все кончилось. Все, что могло кончиться, кончилось. Или еще рано отдаваться спокойствию? Ко мне подошли двое. Они смотрели на меня с беспокойством, чем сильно выделялись из общей радостной массы. — Иди, — сказал один из них, протягивая мне руку. Я посмотрела сначала на поданную мне ладонь, затем на ее обладателя. — Иди, — повторил он. Видимо, других слов на моем наречии он не знал. В отличие от меня, не знавшей ни одного слова из языка Томнии. Я кивнула и протянула руку. Меня повели в глубь поля. Хаэры, или мухарип, как их называли в Томнии, переговаривались между собой. Тот, что вел меня, задавал вопросы, а другой отвечал и показывал пальцем. Мы шли в ту сторону, в которую он указывал. Из этого я поняла, что мне хотят что-то показать. И там и тут лежали тела убитых. Повсюду раздавались стоны раненых. Тут я поняла, что радость охватила только тех, кто был ближе всего к крепостной стене. Другие же стремились оказать какую-то помощь раненым, хотя о какой помощи может идти речь в полевых условиях? Из этих мужчин выживут только те, кто сильны, и те, кто не был ранен тяжело. Меня подвели к одному из тел. Залитое кровью лицо я узнала без труда. Это был дядя Вегард. Внутри что-то оборвалось, рухнуло вниз с огромной высоты и, пролетев, разбилось в низу живота, образуя огромный колючий комок боли, которая, закипая, поднималась выше и выше, неприятно щекоча горло, и вылилась в настоящую реку слёз. Удержаться на ногах я не смогла, поэтому упала на колени в утоптанный окровавленный снег. — Почему Ты слеп?! — крикнула я, поднимая голову к небу. — Почему не послал никого, чтобы присмотреть за ним?! Он был достоин жизни, а Ты разрушил все! Ненавижу Тебя, ненавижу! Мне положили ладонь на плечо и что-то пробормотали. Но смысла этих слов я не поняла. — Что ты орешь? — раздался знакомый холодный голос позади. Я обернулась. В нескольких шагах, отрешенно глядя на меня, стоял Ульвар. — Незачем так визжать. — Он же умер! Отца твоего убили! — ревела я. — Вижу, — вздохнул Ульвар. Мне показалось, что его нисколько не заботит произошедшее. — Он положил жизнь на то, чтобы я жил. И сейчас, и восемнадцать лет назад. Сейчас он не пустил меня в авангард. Он сказал: «Лети, стреляй с тыла. Тебя не заметят». Если бы не его наказ, лежать мне на этом же месте… А тогда, давно… — Что? — слезы сами собой перестали течь. Я удивленно посмотрела на Ульвара. Он, сложив свои крылья и сняв лук, сел на снег рядом со мной. На его глаза навернулись слезы, Ульвар нахмурился и упал на грудь своего покойного отца. Он плакал, но не издавал ни звука. Только судорожно вздрагивали плечи. Мне казалось, что я видела его таким всего раз. Ульвар поднял лицо, и на нем уже не было следов слёз. Только покрасневшие глаза выдавали. — Я благодарен ему за то, что столько лет спасал меня. Я был бы счастлив, если бы он был моим отцом на самом деле. Я всегда называл себя сыном Вегарда, хоть и не являлся им… Ты же знаешь, Асвейг? Все ведь знают… Я отрицательно махнула головой. — Что ж… — вздохнул Ульвар. — Восемнадцать лет назад твой отец впервые повел войско в поход… А дядя Вегард, живший в то время в одном городе с семьей Ульвара, был командующим одного из отрядов того войска. Он, будучи старше Харальда на несколько лет, был смышленее и опытнее. Хаэр давал командующему советы, рассказывал, как избежать некоторых ошибок. Харальд и Вегард сдружились. В походе выяснилось, что пологий спуск к Томнии контролируют мухарип. Была еще дорога через дикие леса, но в них живут дикари-язычники, а что дальше — неизвестно. Решив, что против войска ему не выстоять, Харальд направил свои отряды к лесам, где встретил отряд Интисар. Томнийка знала эти дикие места значительно лучше: она загнала отряд моего отца в тупик, вынудив прийти к крутому каменному склону. Чем окончилась история известно: большая часть войска сгинула на спуске с крутых скал, сорвавшись с них. Именно там, не удержавшись на камнях, погиб настоящий отец Ульвара. Вегарда, Харальда и молодого Ингвара взяли в плен, так как они были командующими. Они и их хаэры стали рабами. Спустя почти год, Харальд начал шантажировать владычицу Томнии: если их не отпустят, за Харальдом придет новое войско, куда большее. Влюбившаяся без памяти Хюррем раскрыла Харальду и его другу Вегарду тайну Томнии: крылья, которыми можно управлять силой мысли. По словам Хюррем, если совершить особый ритуал, можно запечатать в емкости душу птицы, которая даст силы для настоящего полета. Хюррем рассказала все, что знала, и ее расчет оправдался: Харальд не возражал против того, чтобы взять с собой дочь владычицы Томнии, пообещав, что войска Брюнхейма не нарушат пределов Томнии, пока он жив. Владычица Томнии, моя бабушка, согласилась на такой обмен. Вернувшись в свой родной город, Вегард узнал, что многие сгинули минувшей зимой. Причина тому — ненастное лето, повлекшее неурожай зерновых. Семья Вегарда тоже пострадала: жена Сванвейг и маленькая дочка Герда не смогли пережить ту зиму. Горе могло бы сломить Вегарда, но в тот же день, что он узнал о гибели своей семьи, хаэр повстречал маленького мальчика лет двух. Этот мальчик, сидя на порожке своего дома, обсасывал пальцы. Весна только вступала в свои законные права, однако на мальчике не было никакой одежды, кроме набедренной повязки. И Вегард увидел, насколько болезненно худым был этот мальчонка, как осунулись его щеки, как выступали ребра и ключицы. Кожа была бледной, а глаза — потускневшими, безжизненными. — Мама с огромным трудом пережила эту зиму, она много болела, почти не вставала, — сказал Ульвар, не отрывая глаз от лица покойного Вегарда. — Отцу пришлось сообщить о гибели моего настоящего родителя. Отец взял опеку над нами, и я даже не знал о том, что мой настоящий отец не Вегард. До тех пор, пока соседские мальчишки не начали показывать на меня пальцем и обзывать меня и мою маму пиявками. Мне было пять лет, когда я узнал правду. Но сыном Вегарда называть себя я не перестал. Поэтому-то я и сказал тогда, во дворце госпожи Интисар, что иллюзия того, что у тебя есть и мама, и папа делает тебя счастливой. На меня же с самого детства показывали пальцем. Господин Харальд заботился о тебе до последнего вздоха, ты не вправе его винить. В тот же год умер старый риддар Энунд, мой дед. Мой отец занял его место и сразу же вспомнил о Вегарде, назначив его своим винуром и переведя его на службу в Риверйорд. Чтобы Вегард имел постоянную работу, мой отец назначил его главным своим кузнецом и повелел надзирать за единственной в Риверйорде кузницей. — Вот так все было. Если бы не отец, мы бы умерли с матерью. Она ведь так и не оправилась с той зимы… Все эти восемнадцать лет она медленно чахла у нас на глазах, — Ульвар горько вздохнул. — Она не переживет смерти отца, — друг поднялся с колен и стряхнул с себя снег. — Пойдём, Асвейг. Нам предстоит отвести войска в Томнию и отчитаться госпоже Интисар.