Он станет драконом

От невеселых размышлений на тему "что же с нами стало" Тсуну оторвало то, что Симон, похоже, начал приходить в себя. Пришлось уложить его прямо на землю и дожидаться, когда он окончательно вернется в этот бренный мир. С легким стоном подросток открыл глаза, и Тсуна, наконец вглядевшись в него, почувствовал себя опять примерно шестнадцатилетним. Самое забавное - какова ирония судьбы. Своего (будущего) лучшего друга он впервые увидел тоже в весьма невразумительной обстановке. Только тогда, надо отметить, валялись избитыми они оба. На самом деле это даже как-то резануло по сердцу; как будто время вернулось на десять лет назад. Симон был слишком похож на того Энму, запуганного и почти-невинного мальчика, который брал на себя слишком много. То же лицо, худое, с резковатыми чертами и мягким овалом, такие же кроваво-красные волосы и глаза, очень похожий взгляд - устремленный в себя. Основное различие, к сожалению, крылось в самом Тсуне. Он сейчас почувствовал себя каким-то бесчувственным деспотом, который идет по головам и у которого среди шестеренок уже нельзя обнаружить сердце. Под грузом внезапно нахлынувшего чувства вины он на несколько секунд выпал из реальности - не ощущал ничего такого уже давненько, наверное, с тех пор, как решил, что стать драконом практичнее, чем позволить править всем кому-то другому. - А... - Симон попытался что-то произнести и раскашлялся; некоторое время он боролся с приступом, а потом наконец спросил, тяжело дыша: - Где мы сейчас? - Ну, мне сказали, что это дом Рико, - осторожно ответил Тсуна. - Мы неподалеку. - Ты хотел сказать, что это был его дом? - Ну... да, до тех пор, пока мы там не побывали. Симон несколько секунд внимательно смотрел на Тсуну, а потом расхохотался: - Почему-то я уверен, что в этом замешан Джотто! Рядом с ним всегда что-то бьется, загорается или просто приходит в негодность. Что там хоть случилось? - Потасовка, - Тсуна постарался как можно более невозмутимо пожать плечами, хотя на самом деле непрошеное чувство вины все еще давило на него. - Нам угрожали, что тебя и Джотто пристрелят... пришлось в итоге устроить небольшую диверсию и сбежать. А дом загорелся потому, что по дороге я разбил лампу. - Ненамеренно? - дернул бровью Симон. - Да за кого ты меня держишь?! Я похож на поджигателя? - Ну, в понятие "диверсии" может много что входить. К тому же, Джотто тебя вроде бы считает опасным человеком. Тем, с кем лучше не связываться. А это... ну, знаешь, он мало о ком такого мнения. - И почему же? - Человек такой. До последнего времени вообще во всех старался найти хорошее, знаешь ли. Теперь - запутался, - в голосе Симона скользнуло нечто смутно похожее на тоску. - Но он разберется, я уверен. Если выдержит и выживет, подумал было Тсуна и вдруг сам себя одернул. Сам же взялся оберегать и защищать - так какое право он имеет издеваться? Или он действительно поддался самолюбованию? Решил, что он весь такой правильный, сильный и непоколебимый, что его опыт дает ему право смотреть на всех свысока? Идиот. - Слушай, - тихо спросил он, поднимаясь на ноги и протягивая руку Симону, - а как ты поступишь, если твой друг в итоге непоправимо изменится? - А? - Станет жестче... перестанет ценить людей так сильно. Однажды он может решить, что единственный способ удержать ситуацию в своих руках - это сила. Тогда он... сделает оружием все, даже свое обаяние. Даже доброту, к которой все привыкли и которая вызывает у многих восхищение. Строго дозированное благородство, точный расчет, построенный на знании людей, аккуратно препарированная правда - тебе такой Джотто понравится? Я что, серьезно сейчас описал себя? - Я попытаюсь его понять, - пожал плечами Симон. - Возможно, у него найдется серьезная причина. - О да, - с неожиданной горячностью выпалил Тсуна, - причина всегда найдется. Если он скажет, что это все ради защиты близких ему людей, ты ведь поверишь? Но вдруг он даже любить вас будет лишь по привычке, как механизм? Симон резко поднялся на ноги, игнорируя протянутую ему руку. - Чего ты от меня хочешь? - Я хочу твоего ответа. - Я уже сказал. Я попытаюсь принять его решение. Если он будет не прав, я помешаю ему так поступать. Чем мои слова тебе не нравятся? "Тем, что ты на самом деле к этому не готов! Ты не готов увидеть, как твой друг становится предводителем людей, игнорирующих закон и воплощающих в себе все то, что сейчас вызывает у тебя неприязнь! Ты совершенно не думаешь о том, что в итоге увидишь его превращение!" Вот что Тсуна хотел бы сказать, но вовремя прикусил себе язык. Чего он вообще добивается? Неуверенность в себе, помноженная на благоприобретенную наглость, гнала его вперед. Больше ничего. Когда его самолюбие внезапно было уязвлено голосом совести, он тут же попытался восстановить его - и опять вел себя так, как будто считал себя непревзойденным знатоком жизни. Однажды он уже узнал настоящую цену, подстерегавшую его, едва лишь он забылся в своем ощущении полной правоты. Ему что, мало? - Все в порядке, - выдавил он. - Я, пожалуй, наговорил лишнего. Давай пойдем за ними, а? Симон покосился на него исподлобья, несколько секунд словно ждал чего, а потом кивнул. - Куда они пошли? - Я... - Тсуна замер, нащупывая до омерзительного яркий след. - Черт, кажется, Джотто возвращается домой... И, судя по тому, как он спешит, там что-то неладно. Было бы хорошо предчувствовать сейчас беду так же ярко. Но у Тсуны не получалось - то ли из-за душевного раздрая, то ли из-за того, что его интуиция не особо годилась для точных предсказаний. - Джотто никогда не сорвался бы просто так, - в голосе Симона зазвучало напряжение. - Я могу провести тебя самым коротким путем, я не уверен даже, что они идут им же... Тсуна лишь кивнул. Кажется, он стремительно терял над собой контроль. Фальшивая уверенность в себе медленно смывалась с него, как краска с мраморной статуи, и он даже знать не хотел, что станет с его тщательно выпестованной личностью дальше. Сейчас он вдруг почувствовал себя не человеком, цепко ловящим каждую кроху полезной информации об этом мире, а просто ребенком... Алисой, стремглав бегущей за белым кроликом. Алисой, которая с какой-то стати сочла себя Червонной Королевой. И, конечно, у нее были разумные причины, чтобы рубить головы... но ровно до тех пор, пока не выяснилось, что ее Страна Чудес - театр из картона и папье-маше, скрывший собой Страну настоящую; пол рушился под ногами, а вместо кролика Алису вело уже, пожалуй, собственное сердце. Симон оказался гибок и быстр, а еще - знал город на удивление хорошо. Джи, конечно, мастерски срезал дорогу через сады и дворы, но Симон предпочитал настолько безумные маршруты, что казалось, будто он начертил свой путь по линейке и теперь идет, игнорируя вообще любые препятствия. Он проскальзывал через невидимые дыры в заборах, мягко говорил что-то взбесившимся псам и просачивался между пошарпанными дворовыми пристройками; бежал легко, длинным шагом, почти не задыхаясь. Тсуна не удержался от критической оценки его возможностей и едва не присвистнул вслух: похоже, Симон был очень талантлив, и особенно в том, что касалось сбора информации, анализа и вдобавок ориентирования на местности. Последнее вот, кстати, совершенно не удивляло. Энму тоже было крайне трудно сбить с дороги, а любые лабиринты он мог пройти хоть с закрытыми глазами. И, похоже, склонность к анализу и работе со сведениями была у него в крови. - Мы уже близко, - сказал Симон. - Осталось только по крышам пройтись. Ты не боишься высоты? - По-моему, этот вопрос задать тебе должен я, - Тсуна хмыкнул и пожал плечами. - Ты сам-то не опасаешься? - А, это? Нет! Это у меня с детства так - все крыши мои. И вообще все мелкие закутки. Интересно же! И еще одно сходство. Все-таки Энму прозвали Оцелотом неспроста. Появилась у него со временем такая манера - нападать с крыши, а потом еще загонять противника на какую-то верхотуру и там, балансируя с ловкостью дикой кошки, действовать по обстоятельствам. Сколько незадачливых врагов закончили свои дни, упав с высоты энного этажа? Их последний противник все еще был жив и все еще начинал спотыкаться на ровном месте сразу же, как только выходил из гипер-режима. Симон привел Тсуну прямо к какой-то лавке, облепленной пристройками. Раздался надсадный лай сторожевой собаки. Подросток мягко цыкнул куда-то в темноту, а потом подтянулся на руках залез на самую низкую крышу и, обернувшись, кивнул. Заставлять его ждать Тсуна не стал - и спустя каких-то несколько секунд они оба уже мчались по скрипящим прямо под их ногами черепицам. Удовольствие оказалось, кстати, ниже среднего - постоянно возникало ощущение, что все это посыпется. Тсуна подозревал, что так бы и произошло, если б он поперся сюда в одиночку. Просто Симон был очень хорошим проводником. И только благодаря ему Тсуна оказался возле цели более-менее вовремя. Он как раз успел увидеть, как Джотто и Джи влетают в уже распахнутую дверь; интуиция обожгла виски так сильно, что Тсуна покачнулся, и предчувствие бросило его вперед. Ничего хорошего в доме сейчас не происходило. Симон за его спиной что-то предупреждающе вскрикнул, но его голос оказался заглушен грохотом рассыпающихся досок. Тсуна практически рухнул с трехметровой высоты, в последний момент тормознув себя Пламенем - иначе не обошелся бы без травм, - и, на ходу вытаскивая варежки, кинулся в дом. Дверь он вынес еще ногой - Пламя полыхнуло в полную силу мгновение спустя. Тело привычно обросло защитой Атрибута: плотная, прохладная еще ткань перчаток, тяжелые металлические наручи с соплами для отвода Пламени, браслет выше колена, звенящие цепи. Все это придало дополнительный вес, и в помещение Тсуна влетел уже на порядочной скорости, всерьез намереваясь безжалостно вынести абсолютно любого противника. Но опоздал на долю секунды. На мгновение комната обратилась в огненный ад, потому что в ней бушевало сразу два Неба. Вспышка, с которой Джотто вошел в гипер-режим, была настолько яркой, что даже привычный к эдаким спецэффектам Тсуна прикрыл глаза рукой. Послышался звук удара, рев Пламени и что-то похожее на рычание. О самоконтроле речи почти не шло - Джотто находился где-то между гипер-режимом и состоянием Предсмертной Воли. Рукава рубашки слабо тлели, Пламя хищно лизало кожу, явно не определившись, подчиняться этому человеку или сжечь его; сияние в глазах и на лбу было слишком ярким и резким. Джотто стоял над поверженным противником, вжимая его ногой в пол и сдавленно рыча. Тсуне казалось, что хруст ломающихся ребер слышен даже сквозь гул в ушах. "Если он в итоге непоправимо изменится..." Тсуна видел подростка, столкнувшегося с тем, что всегда дремало внутри него и теперь колеблющегося между разумом и яростью. Джи и Симон, по идее, должны были просто видеть двух чудовищ, горящих, как неопалимая купина¹. И не они одни. Мать Джотто была здесь же - Тсуна догадался, что напасть попытались именно на нее. Бедная женщина сидела на полу, в тихом шоке глядя на то, что творилось с ее сыном. В ее глазах был такой дикий ужас и непонимание, что хотелось зажмуриться. Что вообще останется у них у всех после этой истории? Он шагнул к Джотто и осторожно взял его за плечи. Пламя обожгло руки даже через перчатки. - Успокойся, - тихо сказал Тсуна. - Возьми себя в руки и погаси это. Подросток обернулся - его глаза мерцали и искрили. - Ты... Тсуна молча оттолкнул его, наклонился и поднес руку к уже давно неподвижному телу. Поток жесткого Пламени вгрызся в труп, не просто обугливая - испепеляя его. Когда на полу осталась лишь тусклая россыпь золы, Тсуна выпрямился и хлестко, наотмашь ударил Джотто по щеке. Как он и предполагал, мальчишка выдержал, только отклонился назад. Но это забрало у него остатки отведенного ему лимита силы. Пламя погасло само собой, оставляя слегка обожженную одежду и - кому, как не Тсуне, было это знать? - боль. Сам же Джотто покачнулся и мягко соскользнул в обморок. Это и было к лучшему. Надо было дождаться теперь его пробуждения и убедить в том, что он что-то путает - это в случае, если он вообще вспомнит, что случилось. И, конечно, в любом случае следовало теперь заставить молчать всех остальных свидетелей. Тсуне совершенно не хотелось, чтобы Джотто почувствовал себя убийцей раньше, чем будет морально готов сломать свои принципы ради определенной цели. И еще... ему не хотелось сейчас оборачиваться и видеть лица невольных зрителей всей этой мистической драмы. Он мог солгать себе и кому угодно, но при этом продолжал помнить правду. Единожды переступив через собственную добродетель, он ломал ее снова и снова, падая все ниже, и в этот день как никогда четко это осознал. Было что-то особенно омерзительное в том спокойствии, которое он испытывал; безмятежность человека, который все-таки привел историю к неминуемому повороту и собирался продолжать в том же духе. "Это ради моих друзей!" "Это все ради Семьи." "Это - во имя будущего." Ему захотелось упасть на колени - прямо сейчас, не скрываясь, - и смеяться, смеяться, смеяться до тех пор, пока его разум не смирится и не перестанет протестовать. Вместо этого он погасил Пламя и тихо, устало сказал: - Если у вас есть ко мне какие-то вопросы, самое время их задавать. ______________ ¹Неопалимую купину в тексте следует рассматривать не только как метафору, но и как символ, пришедший из исихазма: практики молитвы, включающей в себя контроль над всем своими чувствами и помыслами. В исихазме купина - одновременно и нетварная энергия Бога, которую могут видеть истинные исихасты, и символ способности человека породить внутри себя нечто более высокое, "богочеловека". В общем, этот образ мрачным образом кореллирует для меня с Пламенем, особенно когда речь идет об атрибуте Неба. Да, я люблю усложнять.