Он станет драконом

Тсуна не спал на полу уже, наверное, лет шесть. То есть он никогда этим не злоупотреблял, но до последних лет иногда все-таки сталкивался. Например, когда оказался в личном убежище Хибари — ровно настолько традиционно обустроенном, что спать надо было на футоне. Или когда пару раз ночевал у Ямамото. Но это и впрямь было очень, очень давно. Сейчас он метался по расстеленному на полу одеялу, мучаясь бессонницей. От усталости мысли расплывались, как чернила на промокательной бумаге; но, несмотря на это, забыться не удалось ни на секунду. Тсуна начинал уже смиряться с перспективой промучиться так до утра. Наверное, дело было в тягостных попытках объясниться и спасти остатки мирной жизни Джотто. Его мать была слишком напугана увиденным, и теперь описывала своего единственного сына не иначе как «он похож на дьявола!» Тсуна с трудом сдерживал раздражение. Куда эта женщина вообще смотрела до сих пор? В последние дни у мальчишки глаза почти постоянно светились в темноте. Это ее не смущало? В итоге пришлось разболтать достаточно много, причем феерично искажая факты. Он вдохновенно порол сказочную чушь о «божьем огне», чистых душах и необходимости быть хорошим человеком, чтобы использовать Пламя. Иногда к горлу шипастым комком подкатывал истерический смех, и тогда Тсуна зажимал рот ладонью, пытаясь заставить себя молчать. Он все еще не мог сам с собой определиться, нравится ему быть тем, кто творит историю, или нет. С одной стороны, было смешно и глупо — он невольно оказывался у истоков всей той грязи, в которой уже больше десяти лет плескался без отпусков и выходных. С другой — ощущение собственной власти над ситуацией слегка пьянило. Тсуна помнил о своей силе — чудовищной, подавляющей, — и о том, что при желании мог бы сделать свою напуганную собеседницу очень спокойной. С третьей же стороны ему очень хотелось остановить все это. Перечеркнуть Вонголу, перечеркнуть тысячи смертей и самого себя заодно. Интересно, было бы в мире без Вонголы хотя бы подобие Савады Тсунаеши? Кто был бы на его месте, прямым потомком (не) Примо в каком-то там поколении? Наверное, какой-нибудь милый итальянский мальчик с певучим голосом и ясными глазами. Был бы он счастлив тогда? Ноги затекли, и Тсуна пошевелился, меняя позу. За окном сквозь ночной мрак проступал слабый, едва ощутимый призрачный свет. Обещание нового дня, в котором грызущий сердце червь так никуда и не денется. Надо было, наверное, поискать какой-то алкоголь. Сидел бы сейчас в гордом одиночестве да пил, почти не пьянея. Размяк бы постепенно, предался бы жалости к себе, чтобы в итоге к рассвету прийти в норму. Завтра, наверное, будет тяжелый день. Надо будет говорить с Джотто, надо будет смотреть в глаза Джи и, что самое страшное — Симону. Вот уж перед кем ни разу б не появляться. Вспомнить только, как он посмотрел после того, как Джи стал кричать что-то о жестокости Тсуны, об убийствах… Хотя нет, лучше забыть; прогнать эти мысли, не думать о мальчике с глазами твоей личной совести. Иначе точно сойдешь с ума, потому что в одну реку по идее дважды не вступают, но ты смог. Интересно, спустя десять лет у Симона взгляд тоже потемнеет и станет совсем нечитаемым? За спиной раздался тихий шорох: кто-то ступил на одеяло и опустился рядом с Тсуной. — Все в порядке? — ну да, помяни лихо… — В абсолютном, — Тсуна широко и фальшиво улыбнулся, забыв о том, что Симон просто не может видеть его лицо в такой темноте. — Я просто не понимаю себя, а так все отлично. Вот и зачем он это сказал? Симон шумно выдохнул и положил горячую ладонь на плечо Тсуны. — Джи сказал, что ты страшный человек. Но я думаю, что он ошибается. — Пожалуй, нет. — Почему же? — в голосе Симона прозвучала горечь. — Почему ты говоришь о себе с такой ненавистью? — Потому что я знаю, что это правда. Наступила пауза, в которой Тсуна не сразу сообразил, что от него ждут пояснений. — Я всегда говорил о справедливости, о милосердии и прочих таких вещах. Такие красивые слова находил — ты не поверишь. Но однажды это все стало только разговорами, а на самом деле… — Ты что, пытаешься меня убедить в том, что убить несколько человек за день для тебя — обычное дело? — Нет, конечно, — ухмыльнулся Тсуна. — Скорее досадное недоразумение. Еще одна пауза. — Именно недоразумение. Я ничего не чувствую, я отлично научился глушить голос совести рациональными доводами. Мне достаточно слов «так было надо»… — Ты заставляешь себя поверить в то, что ты обманул себя и заставил себя поверить в необходимость твоих поступков. Но ведь на самом деле ты себе не лжешь? Иначе бы ты не сказал все это. — Симон тихонько рассмеялся. — Это игра с самим собой. — В таком случае я заигрался. Фраза прозвучала тяжело и обреченно, и после нее вновь наступила тишина. Тсуна сидел, полуприкрыв глаза и слегка раскачиваясь. Он слышал дыхание сидящего рядом человека, чувствовал исходящее от него слабое-слабое тепло — и думал: хорошо бы было, если б это мгновение никогда не закончилось. В темноте оказалось проще говорить то, что думаешь;, но при этом и собственная душа становилась видна лучше, чем при ярчайшем свете. Если б Тсуна хотя бы понимал, почему неожиданно так на себя ополчился! Он жил со своими поступками и решениями столько лет, почти не испытывая чувства вины. Так что же затронуло его сегодня? Неужели он до такой степени пожелал быть лучше, чем ему позволено? Настолько его задели ярость и отвращение Джотто, обращенные на него? Он же уже привык. Он же уже смирился с тем, что вынужден будет быть «плохим парнем» почти для всех, кроме близких ему людей. Ничего не поделаешь, в таких уж он оказался условиях. Понадобились время и силы на то, чтобы найти точку равновесия между своими чувствами и тем, что было необходимо сделать, и старания увенчались успехом — Тсуна сохранил роль «защитника», которая была ему ближе всего. Пусть она исказилась, пусть стала местами неприглядной, пусть иной раз лучшей защитой становилось нападение — тогда его это коробило лишь постольку, поскольку ему приходилось заниматься не всегда правильными вещами. Но сейчас его душа была охвачена смятением. И попытки как-то успокоиться делали только хуже. Это было все равно что пытаться закрыть рукой пробоину в днище корабля: больно и бессмысленно. Тсуну медленно и неуклонно сносило в какую-то чертову бездну, и он ничего не мог с этим сделать. — Если ты думаешь, что с тебя хватит обманов, — шепотом сказал Симон, — самое время рассказать правду. — Какую именно? — Кто ты. И зачем ты здесь. И какие у тебя цели. Ты выглядишь так, как будто твоя тайна давит на тебя. — Я в любом случае не могу рассказать это все без того, чтобы сделать хуже не себе, а вам, — Тсуна пожал плечами. — Ты тоже меня опасаешься? — Нет! — кажется, Симон ответил как-то даже слишком поспешно. — Н-нет, ты вовсе не похож на человека, которого мне стоит серьезно опасаться… Тсуну как будто хлестнули по лицу тряпкой. Мрачная и веселая ярость в один миг всколыхнулась откуда-то из глубины; она заставила его обернуться и швырнула вперед и наискось. Что именно произошло, он понял, только когда уже зажал шею Симона в захвате. Адреналин схлынул почти мгновенно, оставив только безумный страх: зачем он так поступает? Почему? Вырваться из-под его руки было сейчас проще простого, но Симон, похоже, не догадался — и продолжал сидеть, вытянувшись и мелко-мелко дрожа. — Ладно, — голос Козарта дрожал и прерывался. — Я понял. Если ты хотел мне доказать… — Я не знаю, чего я хотел, — беспомощно прошептал Тсуна. — Я совершенно не знаю. Он расслабил руку, превращая захват в объятие. — Я совсем запутался. Мне вспоминаются все мои ошибки, и я стараюсь не думать о том, что самой главной из них стал факт моего существования. Я прекрасно знаю, в какой момент свернул не туда… и я тогда не мог выбрать другое направление. — Тогда в чем ты себя винишь? — Не то чтобы виню… Наверное, скорее, я слишком сожалею. — Тсуна опустил голову, так, что почти уткнулся в волосы Симона. - Эй, если бы я сейчас вздумал застрелиться, лично ты бы меня стал удерживать? Особенно зная, что я в последние годы был не особо лучше того человека, который взял вас в заложники? Симон наконец подался вперед, выскальзывая из его рук. — Конечно. А еще я позвал бы на помощь. Вместе мы бы тебя как-нибудь удержали. — Даже так? .. Но почему? — Потому что ты предвзят и ищешь причины всех бед в себе. — Это прозвучало как само собой разумеющееся. — Пожалуйста, Тео, что бы ты сейчас ни чувствовал — дождись утра. Потом Симон встал во весь рост, переступил босыми ногами — Тсуна скорее услышал его движение, чем рассмотрел, — и нерешительно добавил: — Ну, я могу уйти, могу побыть рядом, если хочешь… Его голос жег, — выжигал! — и Тсуна сжал руки в замок, молясь всем богам мироздания разом, но первей всего — себе самому. Не кричи «Пожалуйста, не оставляй меня!» Он все еще не разбит — только надломлен. Не привязывайся безнадежно. — Нет, — его голос даже не дрожал. Пожалуй, Реборн сейчас мог бы гордиться своим учеником: Тсуна сумел скрыть свою нервозность так, что, возможно, сам бы себе поверил. — Пожалуй, я не нуждаюсь в присмотре. — Хэх, — смешок Симона прозвучал как-то даже понимающе, — это хорошо. Знаешь, когда ты сжег то… тело, ты выглядел так, как будто вот-вот окончательно сойдешь с ума. Не вынес бы я такого, ты уж слишком похож на Джотто. И внешне, и поведением. — Я так же самонадеян? — спросил Тсуна раньше, чем успел обдумать свои слова. — Есть кое-что глубже, чем понятие «самонадеянности» или даже «гордыни». Джотто всегда пытается прикрыть тех, за кого зацепился взглядом. И ты поступаешь точно так же. Кто мы тебе? Кто ты - нам? Почему ты спас нас, почему не просто прикрыл убийство, а собираешься заставить Джотто поверить в то, что все это было сном? И, наконец, что с вами обоими было нынче вечером? Даже не думай, что я не заметил. — Страшно подумать, что именно ты видел, — пробормотал Тсуна. Если вдуматься, Симон излагал концепцию «Неба», хоть и сам этого не знал. Он подметил между Джотто и его наследником не столько личные черты, сколько характеристики носителя атрибута. Пламя всегда заслоняло в Тсуне человека, скрывая его от чужих глаз. Пламя всегда было самой лучшей, самой удобной маской. Неуверенный, так и не повзрослевший до конца паникер благодаря Пламени становился то ли отцом для всех и вся, то ли огненным богом. Это очень-очень удобно, если на тебя взвалили целый мафиозный клан. Но иногда — вот как сейчас! — кололо в самое сердце. — Я не уверен, — тем временем пробормотал Симон, — совсем не уверен. Что-то вроде прозрачного огня, я никак не мог всмотреться нормально… во всяком случае, у вас у обоих были желтые глаза. Я и раньше Джотто на таком ловил, но… раньше же он не бил людей голыми руками? И твое снаряжение — я не увидел, откуда оно взялось. И не смог понять, куда делось, хотя смотрел во все глаза. — Ты так говоришь, как будто тебя совершенно не волнует, что твой дружок озверел и убил человека. Да, пожалуй, он выбрал плохой вариант для перевода темы. Симон застыл, напрягся — это чувствовалось даже в его силуэте, —, а потом пробормотал: — Я не могу винить его. Если бы так вышло, что на мою мать кто-то напал, и я нашел бы в себе силы драться, я… не стал бы по-настоящему сомневаться. Непреклонность. Ощутив фонящую от Симона тяжелую, жаркую силу, Тсуна алчно облизнулся. Интересно, Джи и Джотто вообще нормально рядом с этим парнем находиться? Хотя о чем речь — они сами уже лучатся Пламенем. Наверное, инстинктивно блокируют давление. Пламя Земли всегда влекло к себе, создавало ложное чувство безопасности. Сейчас Тсуна слегка отпустил защиту и тут же ощутил, как обретает хоть какую-то опору. Обычно он себе такого не позволял — на это можно и подсесть, —, но сейчас надо было привести себя в норму. Любой ценой. Он не имеет права на ошибку. Не может позволить истории пойти другим путем. Эти мальчики выполнят свое предназначение, и их воля останется ослепительно яркой даже спустя сто с лишним лет. Это ради его Семьи. Ничего личного.