Он станет драконом

Симон опоздал на несколько секунд. Нет, он с самого начала был уверен, что ничем хорошим дело не кончится. Еще с прошлой ночи, наверное, когда сидел в темноте, слушая глуховатый низкий голос Тео. Никогда до этого момента Симон не слышал, чтобы кто-то говорил с таким же слепым, упертым отчаянием. И вот тогда, наверное, и стало ясно: это - конец. Что бы там с этим "Тео" не происходило до сих пор, он уже раскачивался на грани саморазрушения. Еще чуть-чуть - и с размаху кинется вниз. Симон не очень хорошо разбирался в самоубийцах - то есть, вообще никак, - но представил себе, как, даже падая с утеса, этот человек будет смеяться. И не ошибся? Да, не ошибся. Он вообще редко ошибался. Привык быть внимательным, следить и делать выводы. Иногда хотелось забыть этот навык. Вот сейчас, например. В воздухе пахло порохом, дымом и кровью: и последний запах, вместе со своим металлическим привкусом, жег язык сильнее всего. Тео лежал на земле, неловко изогнувшись, цепляясь слабеющими пальцами за рукоять револьвера, и улыбался проникновенно-счастливо, будто достиг своей абсолютной и единственной цели. Под ним по мостовой медленно растекалась темная в полумраке лужа крови. У Симона не было ни одной рациональной причины слишком сильно сочувствовать человеку, который, по словам Джи, был бездушной и циничной сволочью. Тем более если учесть, что Тео никогда и не скрывал свои сомнительные моральные качества. Тогда почему же его было так ошеломительно, чуть ли не до слез жаль? Джотто, похоже, пребывал в шоке. Он стоял, напряженный, раскачиваясь с носка на пятку, но ничего не предпринимал, как будто ждал, что подстреленный Тео сейчас встанет, криво ухмыляясь. Джи, выругавшись, остановился в нескольких шагах от раненого и явно колебался, пытаясь принять определенное решение. На его лице крупными буквами проступал вопрос: "Помогать или не помогать?" У Симона таких дилемм почему-то не возникало. Должен же был быть в этой истории милосердный самаритянин? Рана Тео не выглядела слишком серьезной, но, с другой стороны, и оценивал ее неопытный взгляд. Пуля, похоже, вошла неглубоко, но зато крови было - целое озеро; попытавшись осмотреть раненого, Симон тут же перемазал в ней все руки. Это выглядело просто ужасно - багровая блестящая пленка на руках, быстро схватившаяся и стянувшая кожу. Можно было бы попытаться оттереть ее, но времени не было - что-то в стремительно белеющем лице Тео подсказывало, что счет идет на минуты. Рану надо было хотя бы перевязать. Джотто наконец-то справился со ступором и, не задумываясь, рухнул на окровавленную мостовую рядом. Перехватил бледную, словно сведенную судорогой кисть и попытался нащупать пульс. - Он во всяком случае жив... Симон видел своего друга разным - умиротворенным, разъяренным, испуганным, - но никогда не думал, что когда-нибудь Джотто будет смотреть... так. Будто ребенок, которого ударили ни за что, ни про что. - Что здесь произошло? - спросил Джи, поднимая с земли пистолет. - В тебя что, стреляли? - Нет, - Джотто покачал головой, и светлая челка наконец прикрыла его глаза. - Стреляли в него. Я... не смог предотвратить будущее, хотя я знал о нем. - Опять?! - до глубины души возмутился Джи. - Ты что, опять что-то видел?! - Ты же знаешь, со мной... бывает. Симон вытащил из кармана складной нож - стал носить его с собой после давешнего нападения "умбонов", - и принялся полосовать рубашку Тео на отдельные полосы, чтобы хоть как-то перевязать рану. А сам в этот момент внимательно слушал разговор друзей. Джотто был кладезем тайн. И немудрено - они с Симоном были знакомы всего-то ничего, несколько месяцев, хотя иной раз и чувствовали себя так, будто связаны еще с какой-нибудь там прошлой жизни (или хотя бы на небесах). Да, будучи близким Джотто человеком, трудно было быть не в курсе об его невероятной интуиции... Но вот о предсказаниях Симон слышал впервые. - Я не мог почему-то увидеть ни одного варианта, кроме... вот этого, - голос Джотто был тих и бесцветен. - Я решил, что смогу сориентироваться на месте... и если нарушу известную мне цепь событий, либо изменится единственная возможная ветвь, либо наконец-то проявится ее замена... - И у тебя не вышло, - сдавленно вымолвил Джи. - Даже не так... Что-то защитило будущее от изменения. Джотто сгорбился, сжимая запястье Тео, опустил голову. - Я просчитался. - Н-ничего! - Джи подошел и хлопнул друга по плечу, пытаясь скрыть волнение за напускным оптимизмом. - Обратимся к Марчетти, он... - Нет! Эта интонация заставила Симона нервно подскочить и обернуться. На губах Джотто стыла улыбка, не имевшая ничего общего с проявлением радости. Оскал. - Нам неоткуда ждать помощи, - Джотто улыбался весело и зло. - Неоткуда, понимаете? Теперь я знаю, о чем идет речь. Марчетти кинул нас однажды - и кинет и на этот раз. Тео убил главаря "умбонов", а не саму банду, так что Марчетти есть чего бояться. И он... Симон осторожно взял друга за руку, сжал его вечно исцарапанные пальцы. - Джотто, спокойнее. Ты уверен в своих выводах? - После всего, что произошло в последнее время - да. - В таком случае мы должны поискать другой способ помочь Тео. Только и всего. - Какой?! - выкрикнул Джотто, вырываясь и делая шаг назад. - Кто-то из нас что, может вытащить пулю?! - Попытаться может любой, так-то. Симон встал и отряхнул руки - бесполезное движение, ведь кровь уже пристала к коже. Посмотрел в прозрачно-желтые глаза Джотто, потом бросил взор на Джи. Глубоко вздохнул. Он даже смутно себе не представлял, как будет спасать Тео, да и может ли вообще это сделать. Ему приходилось лечить раненых кошек или птиц, но человек выглядел гораздо сложнее... и мысль о роковой ошибке в данном случае пугала намного сильней. Но, кажется, выбор был невелик. Отдать Тео на растерзание Марчетти, который наверняка его угробит, оставить умирать или попытаться сделать хоть что-то ради его спасения - решение Симона было очевидно заранее, не правда ли? Спустя некоторое время идея проявить благородство казалась уже не столь привлекательной, а вопрос "кто, если не я?!" плавно превратился в "Дева Мария, почему именно я?!" На практике выяснилось, что сама мысль о том, чтобы прикоснуться к живому человеку и начать его кромсать, вызывала у Симона тошноту и нервную дрожь. Резать кого-то трясущимися руками не представлялось возможным, даже если несчастный пребывал в глубоком обмороке. А если еще подумать о возможности того, что Тео очнется от боли и попытается подороже продать свою жизнь... Хотя вот это вряд ли. На вид он был совсем плох - лежал бледный и осунувшийся, едва слышно прерывисто дыша. При взгляде на него Симон испытывал жгучий стыд из-за собственной трусости. Речь шла о жизни или смерти, и разве у того, кто взял на себя роль спасителя, было право на слабость? Злосчастный складной нож был наточен практически до бритвенной остроты и вдобавок протерт крепким вином, за неимением ничего другого. Честно говоря, Симон склонялся к тому, чтобы еще и выпить пару глотков для храбрости, и останавливал его лишь страх вовсе потерять над собой контроль. Проклятье, и это же он еще даже не начал. - Давайте вы все дружно уйдете из комнаты и не будете мешать, - наконец взмолился Козарт, потому что лицезреть виновато-ошарашенные физиономии друзей было очень уж сомнительным бонусом ко всему остальному. - А если он придет в себя? Ты ж не отобьешься! - Джи взмахнул рукой, на нервной почве чуть не зарядив ею Джотто в лицо - тот едва успел пригнуться. - Не думаю, что рана ему сильно помешает! - А если это случится, я обещаю вас позвать. Симон крепче сжал рукоять ножа, стараясь не думать. Не думать ни о запахе крови, ни о том, как будут оскальзываться пальцы... ни о том, что нож, наверное, все равно недостаточно остер для быстрых и точных надрезов. Ах, и еще желательно забыть о том, что кромсаешь живого человека, который наверняка что-то почувствует даже сквозь обморок. Выпроводить непрошеных зрителей удалось, хоть и с трудом, и, подойдя к раненому, Симон тихо опустился на колени рядом. Всмотрелся в измученное, желтовато-бледное лицо, дотронулся до расслабленной прохладной руки. Потом протянул руку и запустил пальцы в волосы Тео - жесткие, теплые. На секунду зажмурился, пытаясь вывести ценность этой жизни на первый план. Тео еще дышит, Тео еще не списан со счетов. Он борется за жизнь, и это ли не поддержка? А от страха придется избавиться. Пусть его раздробит, пусть разорвет, пусть он запылает и сгорит. Симон резко распахнул глаза, чувствуя, как мир становится кристально чистым и ярким. Это было все равно что всю жизнь смотреть сквозь запотевшее стекло, а потом одним решительным жестом стереть с него воду - и увидеть, как все обстоит на самом деле. Ослепительно яркие краски, глубокие звуки, ощущения, проходящие волной от мозга до кончиков пальцев. Сухой и острый, как тысяча игл, жар в голове и вдоль хребта. Эмоции схлынули куда-то на самое дно, а им на смену пришло удивительное спокойствие. Теперь руки не тряслись. Симон действовал на диво раскованно, как будто резать живое тело для него было нормой. Только один раз внутри что-то содрогнулось в спазме отвращения - когда, оставив надежду вытащить пулю как-то иначе, он вцепился в нее ногтями и поволок вверх. Живая, трепещущая плоть, скользкая кровь, почти болезненный жар. Симон поморщился и, пожалуй, потянул слишком сильно. Ногти соскользнули с металла, кровь брызнула на рукава, пятная их чуть ли не до локтя. Извлеченная пуля вылетела из пальцев и, бряцая, прокатилась по полу. Тео протяжно, измученно застонал и открыл глаза - соловые, пустые. В них не осталось ни огня, ни смутного очарования, обдавшего Симона теплом при первой встрече. Сухим сором с языка раненого слетело несколько слов на незнакомом языке, одно из которых - краткое и сливающееся в единый мягкий звук - запало в душу особенно сильно. Приподнявшись, Тео подался вперед и вверх, к Симону, и прошептал уже по-итальянски: - Позови меня. - Ч-что?.. - кристальная ясность пополам с плотной пеленой жара медленно таяла. - Тео?.. - Нет, не так, - нетерпеливо выдохнул раненый. - По-настоящему. - Но я не знаю, как... - Тсунаеши. Это имя было сухим, труднопроизносимым и колким. Симон даже не попытался повторить его, просто стоял и слушал, как оно сыпучим эхом отдается внутри. - Почему ты мне это говоришь? Ты же хотел скрыть... - юноша осекся, потому что Тео закрыл глаза и обмяк. Измученное, осунувшееся лицо стало желтовато-бледным, как воск. - Эй, держись! Ноль реакции. Что-то в чертах Тео... нет, Тсунаеши, - пугало. Симон принялся перевязывать рану, неотрывно следя за тем, как раненый слабо, поверхностно дышит. Оставалось надеяться, что все закончится хорошо. Только надеяться; ничего более у них не осталось.