Он станет драконом

И даже надежда становилась все туманней. Симон теперь чувствовал себя в ответе за Тсунаеши, и поэтому сидел в комнате, коротая время за раздумьями. Он пытался просчитать, к чему сейчас идет дело в городе - после смерти главаря "умбонов", после нескольких открытых уличных столкновений. Выводы получались так себе. Сейчас местные были обезглавлены, остатки прежней банды-лидера провалили все попытки отомстить за своего предводителя и таким образом показали, что держать город больше не могут. Стискивая кулаки, Симон пытался отбросить мысль о том, что сейчас наступает идеальный момент для перехвата влияния. Были бы у них с Джотто реальные ресурсы, а не собственные силы плюс Джи... Был бы Тсунаеши в порядке... Франко со своими далеко идущими темным связями уже оказался на их стороне... Нет, нет, нет. Нельзя. Нельзя уподобляться "умбонам". Или дело не во власти, а в методах? Тсунаеши конвульсивно захрипел и дернулся, отвлекая Симона от размышлений. Похоже, даже после оказания помощи состояние раненого менялось лишь в худшую сторону. Сейчас он был еще бледнее, чем раньше, а периодически вспыхивавшие на скулах пятна лихорадочного румянца нисколько не исправляли положение. Изредка Тсунаеши начинал говорить на все том же незнакомом сухом языке, и тогда Симону слышалась в его голосе мольба. Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в нее заглянул Джотто - который уже раз за последние полчаса? - Все сидишь? - одними губами спросил он. Симон устало кивнул. - Мне кажется, эдак ты ему не поможешь. - Я хотя бы... не оставлю его одного. Джотто проскользнул в комнату и подошел к кровати. Вгляделся в безжизненное, иссушенное болью лицо Тсунаеши и нахмурился. - Симон, он уже не жилец. - Почему?! - Я чувствую. Он пуст. Вглядевшись в раненого, Симон пытался понять смысл этих слов. "Пуст"? - Что ты хочешь сказать? - В нем было... что-то важное, - тихо сказал Джотто, поколебался чуть-чуть и добавил: - Пламя. В нем его больше нет. Он не выздоровеет, сколько бы мы ни ждали. Сейчас он все еще существует, как... отмирающая ветвь... - в глаза юноши кто-то щедро плеснул расплавленного металла. - Срезанный цветок... называй как хочешь... Джотто вздрогнул всем телом и, зажмурившись, слепо потянулся к Симону. - Мне страшно. Он был далеко не самым храбрым из людей, которых Симон когда-либо знал. Упертым и гордым - это да. Преданным своим идеям - это тоже. Но перед многими вещами он пасовал, его при удачном стечении обстоятельств можно было напугать одним лишь резким звуком. Не говоря уже о том, что он сейчас, возможно, видел перед собой. Симон не знал, как выглядела вселенная глазами его лучшего друга. Иногда Джотто ронял случайные фразы - про расслаивающийся мир вокруг, картины будущего, всплывающие в голове, знание, берущееся словно бы из ниоткуда; но этого все равно было мало для воссоздания полной картины. - Что ты видишь? - спросил Козарт, мягко приобнимая дрожащие плечи. - Просто скажи. - Это... как... пустое место, - Джотто вцепился в его запястья, наклонил голову, скрывая лицо за челкой. - Раньше он был очень неправильным, но живым. Вокруг него все колебалось, и, знаешь... глушило меня, как будто мне одеяло на голову накинули. Но теперь мир рядом с ним в порядке. Все в полном порядке, включая мою интуицию. Кроме него самого. Наступила тишина, в которой слышалось лишь дыхание - напряженные рваные вздохи Джотто и слабый неравномерный хрип умирающего Тсунаеши. - Тео опустел и ослабел, и теперь... мир растворяет его оболочку в себе. - И мы ничего не можем сделать? - Нет. Нам нечего дать взамен. И снова пауза - долгая и тоскливая. Симон скосил глаза на Тсунаеши и представил себе, как того покидает жизнь - медленно, тонкой струйкой вытекает из раны. Струйка в воображении почему-то была оранжевой. Руки Тсунаеши - костистые, с розовато-пепельными, будто выгоревшими ногтями, - лежали ладонями вверх. И на них было видно бесчисленное количество шрамов. Этот человек вообще весь был запутан в тонкую причудливую сеть давних ссадин, царапин и ран. Комок застарелой боли. И глаза такие же, темные, тоскливые - были. Симон стиснул зубы, чувствуя, как тяжелый жаркий комок в сердце вот-вот развернется и полыхнет. Человек, который доверился ему, умирал. И Джотто говорил, что с этим ничего нельзя поделать. "...как ты поступишь, если твой друг в итоге непоправимо изменится?" "Я всегда говорил о справедливости, о милосердии и прочих таких вещах... Мне достаточно слов "так было надо"... я заигрался." "Позови меня." - Тсунаеши, - то ли произнес, то ли подумал Симон, качнувшись к кровати и опускаясь рядом с ней на колени. Схватил холодную как лед, худую руку, сжал в ладонях. Хотелось бы поделиться своим теплом - но Тсунаеши замерзал не снаружи, а изнутри. Симону казалось, что еще немного - и он услышит хруст, с которым живое еще сердце схватывается изморозью. И останавливается. - Джотто. - А? - Я хочу попросить тебя об одолжении... как друга. Ты не обязан ничего делать ради чужого человека, который тебя вдобавок отталкивает. Но... я прошу от себя и для себя. Я взял ответственность за... Тео. И я не знаю, что будет со мной самим, с моей совестью, если я не сделаю все возможное. Тот нахмурил светлые брови, глянул исподлобья: - Ты впервые говоришь что-то подобное... - Пожалуйста. - Я и не отказывался еще. Хотя и не понимаю, чего ты хочешь. - Я прошу от тебя усилия. - Симон удивился собственной настойчивости. Мысль об использовании способностей Джотто могла бы его покоробить, если б не то, что целью было спасение человеческой жизни. - Я знаю, что тебе... трудно управлять своей интуицией, но, я прошу... хотя бы попытайся найти какой-то выход! Джотто молчал и задумчиво смотрел прямо перед собой. - Я могу попытаться. Не знаю, что выйдет, правда. - Он развернулся, заложив руки за спину, вгляделся в лицо Тсунаеши. - Если ты нуждаешься в этом... Раненый вновь вздрогнул, разлепляя пересохшие губы, простонал: - Воды... Симон насторожился. Неужели Тсунаеши стало еще хуже, да еще так быстро? Будто жизнь и впрямь утекала из него. - Я боюсь, у нас мало времени, - вздохнул Джотто. - Я позову Джи и... поищу решение. Ты останешься здесь? - Наверное. Позови меня. Однажды двое мальчишек встретились и увидели, что оба ненавидят видеть чужие страдания. "В таком случае... давай попытаемся что-то сделать. Вместе." Так сказал один из них, и второй пошел по его следам. Не потому, что чувствовал такой же огонь внутри - нет, сердце было спокойно. Просто он не смог не последовать за таким ярким сиянием. И, кажется, только теперь ему довелось почувствовать безумное стремление вперед, к цели. Ненависть к страданиям, обрывающим чьи-то судьбы. Его свет, теплый и спокойный, превращался в пожар. Симон стиснул зубы. В этом городе... этом мире, полном несправедливости, всегда царили сильнейшие. Симон не был одним из них, но знал, кто может занять это место. За краткий срок испробовав на вкус сострадание, страх смерти и чувство собственного бессилия, он решился сделать все возможное, чтобы это не повторилось. Настало время борьбы. - Воды... Тсунаеши умирал. В это можно было отказываться верить, конечно, но Симон просто не видел смысла. Черты раненого болезненно заострились, и без того золотистая оттенком кожа стала похожа на туго натянутый старый пергамент. Хриплое, рваное дыхание было слишком громким и болезненным. Казалось, жизнь Тсунаеши просачивалась сквозь пальцы, уходила, как вода. - Воды... - пересохшими губами прохрипел он. Симон схватился за голову: слушать этот голос не осталось никаких сил. Мольба о последнем глотке перед смертью... Было бы уже хорошо, будь Тсунаеши хотя бы в состоянии пить, но при попытке даже приблизиться к нему он начинал так метаться и паниковать, как будто боялся, что его убьют немедленно. Его тяжелый, нестерпимый бред действовал на нервы. Симон хотел бы найти в себе готовности молиться, но никогда этого не умел. Между ним и понятием "бога" мельтешила почти невидимая, но бесконечно прочная стена. Он всегда выдерживал моменты внутреннего раздрая самостоятельно, не ожидая помощи. Но вот нести ответственность за кого-то еще не привык, и теперь ему будто гору на плечи взвалили. Что он будет делать, если Джотто не сможет свершить чудо? Насколько вообще разумно было доверить исход дела хваленой интуиции, которая сегодня уже единожды солгала? Ведь Джотто искренне надеялся изменить будущее, основываясь на ее подсказках. И результат этой доверчивости был у Симона перед глазами. Может, все эти предсказания, все это сверхъестественное чутье - бред, а Джотто - просто невозможно удачливый сумасшедший? Ведь может же быть так, да? Симон застонал и спрятал лицо в ладонях. Вид медленно умирающего Тсунаеши слишком сильно на него действовал. Не смотреть бы, не думать, не знать, что в нескольких метрах от тебя умирает человек, которого ты не в силах спасти! Просто невозможно помочь тому, кого заведомо вычеркнуло из жизни. И глупо валить все на Джотто и его интуицию. Интуиция как раз была права: Тсунаеши должен умереть. Любой ценой. И никаких сделок с мирозданием. Невозможно было даже представить, кем надо быть и что надо сделать, чтобы вселенная так возненавидела тебя. Симон перебирал варианты и ничего не понимал. Да, знакомство с Джотто не на шутку расширило его личную картину мира, но сейчас даже она была чересчур узка для вменяемых гипотез. Кто этот человек? Просто вот - кто? Когда Симон очнулся от обморока, в отблесках пожара ему показался Джотто; будто на несколько лет старше, но все с тем же взглядом человека, созерцающего далекие галактики без всяких линз. Спустя миг наваждение развеялось, и перед Козартом оказался незнакомец, скуластый, с крупным горько изломленным ртом. И раскосые его глаза были непроницаемого темно-карего цвета, который лишь в бликах огромного костра напоминал плескавшееся в глазах Джотто золото. Похожие внешне, как братья или близкие родственники, эти двое оказались внутренне разными. Они оба готовы были сражаться за свои идеи до последнего, но решимость Тсунаеши сквозила отчаянием. Он безнадежно запутался, утратил ориентиры; искал себя под наносным и, возможно, не находил. Или находил не того себя, которого сам бы хотел увидеть. Будучи старше и опытнее, он оказался еще и беззащитней. Симон всегда полагал, что каждый человек в меру сил закрывается от реальности, прячась в себя; но внутренняя броня Тсунаеши была вдребезги разбита, и он встречал все беды открытой грудью. "Я не знаю, чего я хочу." Он действительно не знал. Это просвечивало в каждом его поступке. Жесткость и желание побеждать любой ценой в нем соседствовали с нежностью сердца, казнившего себя за любой проступок. Симон с ужасом понял, что однажды может увидеть, как Джотто становится таким же глубоко несчастным. Желание защитить всех - саморазрушительно. В конце придется выбрать что-то одно, и тогда ты разорвешься от вины и горя, потому что все прочее будет тобой покинуто. Не оттого ли Тсунаеши был так печален? Не оглянулся ли он, не осознал ли, что уже посвятил себя единственной цели, которая забирает все его силы? Симон прекрасно понимал, что, наверное, додумывает. Пытается оправдать. В конце концов, Тсунаеши явно не испытывал особых угрызений совести, убивая людей, и если чем и мучился, то лишь самим фактом своего цинизма. И это выглядело... эгоистично. Но почему бы не попытаться обелить того, кому осталось совсем чуть-чуть? При виде измученного лица Тсунаеши сердце грозило вот-вот разорваться от жалости. Симон впервые в жизни видел, как кто-то умирает, и понимал, что ни за что и никогда не хотел бы наблюдать это вновь. Он и вцепился в последнюю надежду - интуицию Джотто - только потому, что не желал больше смотреть на чью-то агонию. - Подумать только... Спасать человека в основном потому, что не хочешь испытывать муки совести из-за его гибели... Да я сам тот еще эгоист, - Симон усмехнулся и, склонившись над больным, остоожно коснулся кончиками пальцев его лба. Жар шел откуда-то из глубины слабеющего тела, как будто Тсунаеши горел изнутри. Хотя, может, так оно и было. Симон услышал шум внизу, голоса донны Лючии, Джотто и Джи. Они о чем-то переговаривались, и все их перекрывал чей-то совершенно незнакомый хриплый бас. Незнакомый?! Джотто, похоже, кого-то все-таки нашел. А уж руководствуясь интуицией или здравым смыслом - это Симона совершенно не волновало. Охваченный безумной надеждой, Козарт бросился вон из комнаты, и замер, услышав за спиной грохот. Внутри снова что-то полыхало, ровно и сильно, разливаясь жаром под кожей. И это чувство не имело ничего общего с похотью или смущением. Чувства вновь обострились до предела, как это было немногим ранее; теперь Симон ощущал комнату как бесконечный набор плоскостей и направлений, каждое из которых можно было использовать. Кажется, он случайно задействовал какое-то из них. "Я могу не оборачиваться", - эта мысль пришла извне, или, наоборот, из таких внутренних глубин, в какие лучше не заглядывать. - Я могу не оборачиваться, - повторил Симон уже вслух, слушая свой голос, незнакомо ровный и низкий. - Я могу не оборачиваться. А потом сказать, что так и было. Я могу... И он обернулся.