Он станет драконом

Темнота. "Где я?" - "Я"? Что такое "Я"? "Я... это я." - Я не понимаю. Этот звук имеет значение? "Да." - Что он значит? "Он - это ты." - Нет! Я - это я! "Разве ты не повторяешь все то же самое?" - Но смысл другой. Меня можно охарактеризовать как угодно, но не одним пустым звуком, которым называется каждый встречный! "Какой же ты все-таки эгоист, Тсуна." - Тсуна? "И это тоже - ты. Никчемный Тсуна. Тот, кто сдался и решил умереть." - Я устал. "Никчемный Тсуна, да очнись же ты наконец! Хочешь исчезнуть?! Хочешь нарушить свое обещание?!" - Я не помню никаких обещаний. В нигде было хорошо и пусто: самое то для человека, который устал сам от себя. Если бы Тсуна что-то осознавал, возможно, назвал бы это счастьем. Но он не мог. Он купался в потоках бесконечного спокойствия, не думая, не зная, не помня. Иногда в памяти возникали странно искаженные картины прошлого, но они воспринимались скорее как обрывки фильма о чьей-то бурной, но совершенно неинтересной зрителю жизни. Биография какого-то паладина-преступника, отвратительно снятая и полная шаблонных ходов. Единожды, правда, Тсуна едва-едва не попался в ловушку самоосознания; распахнул глаза, на миг выныривая из темных и теплых вод, втянул в себя воздух и почувствовал, как вновь тонет. - Позови меня, - прошептал он во тьму, и она отозвалась, окрасилась багрянцем. - Позови меня... Стоячее озеро пустоты снова сомкнулось над головой, и Тсуна тонул в нем - медленно-медленно, не сопротивляясь. Не понимая даже, что опускается все ниже. А потом пространство вокруг слабо засияло тускло-оранжевым. - Тсунаеши. Восприятие собственной личности вернулось резко и больно, ударом под дых; Тсуна внезапно обрел равновесие, выпрямился и обернулся. - Тсунаеши. - Кто меня зовет? - спросил он, и свет кругом стал ярче. - Возвращайся, Тсунаеши. - Кто вы?! И тьма вспыхнула, и обняла его языками пламени, жаркого, как кипящее масло. Тсуна оказался в омуте ослепительного огня и зашелся воплем - блистающая плазма заливалась в рот и жгла тело изнутри. - Очнись! - Боль...но... перестаньте... перестаньте!! Пространство вокруг полыхало, разъедая кости и плоть, просачивалось сквозь пробоину где-то возле сердца, будто Тсуна был тонущим кораблем. - Ты - ничтожество! - прогремело Пламя Солнца знакомым голосом. - Только и можешь, что убегать и прятаться, как последний трус. - Я... просто устал, - всхлипнул Тсуна. - Я так больше не могу... - Никчемный ученик! - Прости, Реборн! - голос сорвался на хрип. - Я не оправдал надежд. Я не стал "Нео Примо", которым меня провозгласили. Я не остался цельным, я раздробил себя на тысячу частей - и кому я теперь такой нужен?! - Тем, кому ты поклялся сражаться до последнего. Тем, к кому ты пообещал вернуться. Или ты настолько жалок, что даешь пустые обещания? Бело-золотой огонь пульсировал в такт беспощадному голосу, вбиваясь в виски остриями раскаленных гвоздей. Тсуна свернулся клубком, обнял себя за плечи, пытаясь спрятаться и стать как можно меньше и незаметнее. Бесполезно. "Всегда было бесполезно," - подумал Тсуна, а потом в изумлении открыл глаза и полным ртом хлебнул Пламени: "Всегда?! Это было... раньше?!" - Легко ведь бесконечно жаловаться, а, Никчемный Тсуна? Ты забыл о долге босса. Ты стал слишком эгоистичен. Твое дешевое самодовольство и эгоцентризм отвратительны. С ними ты и впрямь можешь лишь проиграть и сдохнуть! "И как я мог забыть?.." - Обещание... - доверительно шепнул Тсуна огню, - мой долг... как я всегда его понимал... Языки огня смягчились, перестали жечь и теперь ласково грели кожу. - Я... должен вернуться! Я должен вернуться домой, несмотря ни на что! - Так-то лучше. Мягкое, теплое сияние захлестнуло с головой, заполняя пустоту внутри, возвращая силы и жизнь. "Черта с два я умру здесь!"... ...сердце вспыхнуло веселой злостью, и Тсуна резко открыл глаза. Он не помнил, почему ему так ярко-яростно, но поймал себя на невольной улыбке. Солнце из полуоткрытых ставен било ему прямо в глаза, золотя ресницы и упавшие на лицо пряди волос. В голове всплыло воспоминание - горячо, больно, безнадежно, пульс угасает; но от слабости и боли не осталось и следа. Простреленный бок зудел и пульсировал. Тсуна осторожно провел ладонью, ощутил плотные витки бинтов и слабое пощипывание в кончиках пальцев - как будто опустил их в газировку. "Пламя Солнца? Откуда?" Он резко сел, откидывая одеяло и подставляя обнаженный торс теплым лучам. Они заскользили по коже, беспощадно высвечивая сухое жилистое тело в сетке шрамов, выступающие ключицы и ребра. Тсуна зябко повел плечами и, подняв глаза, наконец-то увидел источник Пламени. Человек в сутане католического священника. Высокий и крепкий, с коротким ершиком черных волос. Солнечный свет щедро поливал его переливчатым золотым лаком, танцевал искрами над белым воротником, склоненным лицом и молитвенно сложенными кистями рук. Пламя исходило от этой фигуры мощными волнами знойного марева, лилось, окутывая комнату, и невидимым коконом окутывало тело Тсуны. По-видимому, незнакомец заметил движение и потому, оторвавшись от молитвы, обернулся. Его лицо оказалось на удивление молодым, открытым и веселым, как-то странно контрастирующим со строгой одеждой и той проникновенной отрешенностью, что сквозила в его позе минутой раньше. - Слава Господу нашему, - парень размашисто перекрестился. - Мои молитвы были услышаны! Голос у него оказался громким и хриплым. - Молитвы? - переспросил Тсуна и закашлялся. На удивление, не испытав боли. - Добрые люди попросили меня помолиться за тебя, - последовал твердый ответ. - Господь милостив и дарует прощение заблудшим овцам стада Своего. Даже если человек лежит на смертном одре, милостью Божией спасение может прийти к нему! Тсуна удержался от язвительных замечаний. Если он правильно помнил что-то из догматов наспех принятого католичества, христианство отличалось особенным стремлением к загробной жизни. И если бы не щекочущая рану сила, Тсуна решил бы, что незнакомец молился о легкой смерти для него. - Ты едва не умер, был чрезвычайно плох, когда я пришел, - тем временем рассказывал священник. - Я не был уверен, что смогу помочь, но было бы не по-христиански отказать тебе в помощи! - То есть, помощью ты зовешь молитву?.. Незнакомец замялся. - Бог иной раз снисходит до меня, грешного. Несет милосердие моими руками. Ежели я помолюсь за больного, да благословлю его, так иной раз и безнадежные сил набираются. Не знаю уж, за что мне такая благодать, - он размашисто перекрестился. - Но взял я на себя обет никогда не отказывать людям в помощи, будь это добрый католик или распоследний еретик. Все едины перед Господом нашим! - Тео, я один вижу это? - донеслось из дверей. Там стоял Симон - встрепанный и заспанный, он тер глаза рукой и с явным изумлением таращился на священника. - Это... огонь?! - Пламя... - Тсуна слабо улыбнулся. - Это называется "Пламенем". И я не очень понимаю, почему ты его видишь, потому что в подобном состоянии оно видимо только тем, чья способность управлять им уже инициирована. - Ну... - Симон замялся, явно не желая отвечать. - Слушайте, сейчас сюда придут Джотто и Джи... Есть кое-что, о чем мы хотели бы поговорить. И... Джотто сказал, что он хочет привлечь к этому вопросу и Накла. Тсуна нахмурился. - Накла?.. - Будем знакомы! - радостно воскликнул священник. - Это моя старая кличка. Так уж вышло, что я никак больше не зовусь. Но о чем хочет с нами поговорить твой друг?! - обернулся он к Симону. Тот сдержанно пожал плечами, и Тсуна с содроганием заметил изменившуюся, ломкую пластику. Знакомую, черт возьми. Симон двигался так, как будто избегал с чем-либо соприкасаться. И воздух вокруг него слабо трепетал, переливаясь лентами рун. Знаки неизвестного языка плясали обручами вокруг рук, прозрачные и почти невидимые, но Тсуна знал: если Козарт даст слабину, эти линии мгновенно нальются багровым светом. - Симон, - резко позвал он. Юноша обернулся, глядя на него полными смятения глазами. - Возьми себя в руки и прибери Пламя! - Ты... об этом? - тот рассеянно осмотрел себя. - Не... не очень выходит... - А ты не бойся что-то повредить, - уже мягче сказал Тсуна. - Это свойство твоего Пламени: оно только и ждет, когда ты перепугаешься и потеряешь контроль над собой. Но если уж оно у тебя есть, то... на слово мне поверь: ты можешь с ним справиться. Симон помотал головой и сжал руки в кулаки, гася в них призрачные ажурные ленты. - Что-то я совершенно ничегошеньки не понимаю, прости Господи! - воскликнул Накл. - Я тоже не очень, - хмыкнул Джи, заходя в комнату. - То ли вы все кругом свихнулись, то ли еще что, но Джотто мне все уши просвистел тем, что теперь у него есть особая сила - подумать только! Ему что, его чертова провидения мало? - Но она действительно есть, - Симон порывисто шагнул вперед. - И я с ним согласен. Это... "Пламя"... оно дает нам возможность начать наконец что-то делать. Перестать бояться. И знаешь, Джи, эта идея - моя. Это я вчера пришел к Джотто и сказал ему, что я думаю. - Ах вот оно как, - протянул тот. - У него и так в голове хрень какая-то, слушай. Он и так думает, что может исправить весь мир единолично. Будешь еще больше его подстрекать? - Я не подстрекаю, я подаю ему идеи. А уж согласиться со мной или нет - его выбор. - Ты прекрасно знаешь, как ему нравится видеть себя в роли всеобщего спасителя! - возмутился Джи. - Не знаю уж, чем ты думаешь, когда внушаешь ему, что он действительно может занять это место! - Но он же действительно может! Посмотри: он сплачивает вокруг себя людей. Да, бывает, он ошибается, но кто из нас этого не делает? - Подождите-подождите! - Накл замахал руками. - Я совершенно ничего не понимаю! О чем вы? Какое Пламя, какие идеи, о чем вы, прости Господи?! Джи озадаченно почесал пятерней в затылке: - Эй, я начинаю думать, что идея привлечь тебя к этому была еще хуже, чем разглагольствования Джотто о защите справедливости... - Моя интуиция утверждает обратное. Джотто нарисовался в дверях весь из себя такой... своеобразный - Тсуна аж прыснул в ладонь, увидев растрепанного мальчишку в венке из ярко-алых полевых цветов. - Простите, я опоздал. Ушел подальше, чтобы подумать - и уснул. - ...Ты как всегда, - Джи возвел очи горе. - Простите, - еще раз сказал Джотто. А потом развернулся к Тсуне - и словно заискрился: глаза, волосы, улыбка. - Я так рад, что тебе лучше, Тео! "Ох, да он даже не врет?" - Тсуна почувствовал, как губы против воли расползаются в ответной смущенной ухмылке. За несколько часов юноша, стоявший перед ним, изменился - не внешне, а внутренне. Еще вчера он не светил так ярко. - Симон уже должен был передать, что я хочу поговорить со всеми вами, - все так же солнечно улыбаясь, сказал Джотто. Тсуна кивнул. - Я только не понял, к чему все идет, - легко солгал он и тут же понял, что пойман с поличным: блеск золотых глаз на миг стал холодным и острым. - Поскольку мы уже собрались, я могу и пояснить. Голос Джотто напряженно зазвенел. - Вы сами видели, что происходит в городе последнее время. Группировки, шантажирующие жителей и вершащие бесчинства, когда и где захотят. Жестокость и убийства под покровом мирной жизни. Отвратительные действия тех, кто кичится своей "силой". - А на вид такое совершенно безобидное местечко, - пробормотал Накл. - На вид. Но когда ты прибыл сюда? - Вчера! - Вот именно. - Джотто слабо улыбнулся, а потом вновь потемнел лицом. - Ты не видел всего того, что видели мы. Происходящее переходит все границы. - И что ты предлагаешь? - нахмурился Джи. Симон и Джотто одновременно подобрались, вскинулись - и Тсуна едва удержался от улыбки, когда понял, что идея была действительно общей. Они делили сейчас волнение и решимость поровну. - Еще не так давно люди были готовы сражаться сами за свои права. Если полиция и церковь игнорировали преступников, горожане судили их сами. Но это время прошло, а движение было стерто в прах. Ныне люди запуганы. Никто не пожелает рисковать своим покоем, до тех пор, пока его не попытаются обобрать до нитки или убить. И то, даже тогда многие предпочтут подчиняться и не рыпаться. И знаете, почему?! - Потому что люди - трусы, - пожал плечами Джи. - Жалкие, трусливые придурки. - Люди устали. Люди хотят счастья и мирной жизни. Вот в чем дело, а не только в трусости! - И что же ты предлагаешь? - Мне жаль этот город, - с силой и твердостью проговорил Джотто. - Я здесь родился и вырос. Мне больно видеть, во что он превращается. Я хочу его защитить. - Звучит неплохо! - одобрил Накл. Джи лишь поморщился: - Ты хочешь этого, а чего хотят все прочие? - Это ваше и только ваше дело, будете ли вы помогать мне. Я-то для себя уже все решил. - Собираешься стать мстителем? - Нет. Я хочу отстоять справедливость. И я в первую очередь собираюсь защищать, а не мстить. Глаза Джотто на миг сверкнули Пламенем Неба. - Я хочу возродить "виджеланте". Как группировку, полностью контролирующую этот город и живущую по жестким законам. Таким, которые дадут ей возможность мирно сосуществовать с горожанами. Тсуна замер. Ему все казалось, что Джотто к такому решению придется подталкивать. Уничтоживший дракона сам станет им. Не можешь сжечь зло дотла - возглавь его, направь его. Тсуна впечатал это себе в подкорку, выжег на внутренней стороне век, повторял, как мантру, даже когда его сердце захлебывалось слезами и кровью. Ему понадобились месяцы и годы борьбы с собственной мягкотелостью, чтобы суметь стать "драконом", тем, кого ненавидели, боялись и раболепно обожали одновременно. Джотто же смотрел глазами солнечного пай-мальчика, твердил о высшей справедливости - и так легко ступал на дорогу, с которой вернуться уже нельзя!.. - Подожди! - отчаянно выкрикнул Тсуна. - Ты серьезно?! Разве ты не говорил мне, что у тебя все это вызывает отвращение? - В нынешнем виде. - Ты думаешь, что создашь что-то иное? - Почему бы и нет? Если я буду отбирать людей по силе и моральным качествам, я смогу создать костяк организации. А с моей интуицией меня будет крайне трудно обмануть или предать, так что в итоге останутся лишь самые верные. - Ты... будешь убивать провинившихся? - горько усмехнулся Тсуна. - Или ты найдешь еще какой-то способ избавляться? - Я надеюсь, что я буду чувствовать их неблагонадежность вовремя. И просто не допускать их до секретов организации. - Джотто улыбнулся, щурясь и смотря на Тсуну с явным чувством собственного превосходства. - Я не хочу убивать... так же легко, как и ты. - Конечно, - Тсуна опустил ноги на пол и рывком поднялся с кровати. Мир поплыл каруселью головокружения. - Ты будешь это делать еще лучше и еще легче, во имя справедливости! Почему, почему, почему? - Не суди всех по себе. - Голос Джотто явно задрожал. - Разве мы когда-то успели поменяться ролями, Тео? Почему он пришел к этому решению сам? - Ты даже не знаешь, чего хочешь... во что всех втаскиваешь, - в отчаянии прошептал Тсуна. - Ты не знаешь, кем станут твои "виджеланте". Ты оставишь наследие, которое неизбежно почернеет. "...И выжигать эту черноту - мне!.." Почему же он не позволил мне взять грех создания Вонголы на себя? - Тот, кто породит силу, будет в ответе за все прегрешения, совершенные с ее помощью. В глазах Джотто плеснулось Пламя. - Я разберусь сам. - Ты думаешь, что избежишь злоупотреблений? Да и ты сам, рано или поздно... ошибешься! Ты недостаточно смиренен для того, чтобы создать что-то подобное и относиться к нему как к священному оружию! Рано или поздно ты поверишь в себя свыше меры, и вот тогда-то... Тсуна горько рассмеялся. Почему-то вспомнил медальон, закинутый в дальний ящик рабочего стола. Очень, очень старый медальон тонкой работы... - Тогда ты разобьешь сердце себе и ближнему своему. И что бы ты ни делал потом в попытке исправить свою оплошность, ты будешь только больше запутываться! И множить свои грехи и боль до тех пор, пока не сломаешься под их грузом! Кажется, Джотто смотрел на него с ужасом и дрожащей рукой растерянно прикрывал рот. Тсуна не знал, как выглядит - как безумец или просто как разбитый, впавший в истерику человек. Ему было уже все равно. Что-то внутри очередной раз надломилось, и из пробоины хлынула вся та тьма, которую он якобы признал и приручил. Вся эта грязь и ненависть к себе, к Вонголе, к миру, где ты можешь либо ломать, либо быть сломанным, - разъедала его изнутри. И больше всего на свете Савада Тсунаеши сейчас хотел поделиться этим черным, многолетней выдержки ядом с человеком напротив. Джотто был так светел, так чист со всей своей дурной детской гордыней и верой в лучшее... Возможно, Тсуна никогда в жизни не был таким же. Он говорил, говорил и говорил - яростно, выплевывая слова, наслаждаясь процессом. Он вонзал слова в чужие души, как змея запускает зубы в плоть своей жертвы, и отравлял их. О, он столько лет думал, что Примо был идеальным - и не ошибся. Этот гордый и строгий свет, готовый согреть каждого, был способен достичь глубин сколь угодно извращенной и гнилой души. Касаться его, говорить с ним. Оставлять несмываемые черные следы. Улыбаться и лгать, смотря, как в золотых глазах прорастает тень паранойи. Отдай свою тьму, зачерпни черноту и гниль со дна своей души и щедро поделись ею; может быть, тогда ты станешь чуть чище сам?.. Тсуна захлебывался злыми и едкими словами пополам с рыданиями, и почему-то его никто не останавливал. Даже Накл не сделал ни единого движения, чтобы прекратить эту истерику. Все просто стояли и смотрели - с изумлением, с ужасом, с яростью. Почти все. - Успокойся, пожалуйста... - кто-то обнял Тсуну за плечи, удерживая, и шепнул едва слышно: - Тсунаеши, возьми себя в руки. Позови меня. Умоляю, позови меня, твой голос - моя последняя надежда. Не дай мне пасть. Тсуна обернулся и посмотрел Симону в глаза - ярко-алые, с причудливым узором на радужке. Потом поднял голову и обвел взглядом всех остальных. Чернота внутри медленно успокаивалась и просачивалась куда-то на дно, где ей и было положено пребывать. - Простите, - глухо выдавил он. - Я... наговорил лишнего. Симон наблюдал за ним с искренним беспокойством, и из-за этого отточенные формулировки крошились и просыпались сквозь пальцы. - Я... я... Что можно было теперь сказать? Осколки брошенных слов впились в память. "Кто-то настолько же ненадежный, как и ты..." "Все последующие грехи будут на твоей совести!" "Тебе не понадобится гореть в аду, потому что в нем будут гореть твои близкие." "Да, ты будешь убивать легко и с улыбкой!" "Ты втопчешь их всех в грязь, твердя, что у тебя нет ничего дороже!" "Я не сомневаюсь, что ты выберешь ложь, потому что тебе так удобнее!" Задыхаясь от подкатившего к горлу комка, Тсуна выбежал, хлопнув дверью.