Твой изъян

— Алло. Я не знала даже, что говорить. Мне хватило этих четырех букв с его стороны, и желудок мгновенно связало в один узел, а дышать стало чертовски тяжело. Я непроизвольно закусила губу, пытаясь удерживать телефон в руках, потому что казалось: ещё секунда, и он просто рухнет на кафель. Я смотрела перед собой, на закрытую дверь помещения и пыталась найти хоть одну причину, чтобы не расплакаться прямо сейчас. — Рита? — Егор переспросил через минуту; на первом слоге его голос звучал отдалённее, чем на втором, словно он был чем-то занят, и я не могла этого не заметить, рассматривая кеды на своих ногах. — Да, — я сама не успела понять, когда хрипло произнесла это в трубку, а в следующую секунду уверенно откашлялась, понимая, что сейчас не то время, чтобы рыдать. Наверное, я впервые в жизни с такой лёгкостью смогла проглотить ком в горле. — Ну? Я позвонил, — намекая, что Высоцкий ждёт продолжения с моей стороны. — Егор, я… — Очень странно присылать мне смс, Муравьева. Позвонить не хватило смелости? — стой он рядом, я бы, скорее всего, могла лицезреть его приподнятые в немом вопросе брови. Хотя бы потому, что он очень часто это делал. Однако привычная усмешка в его интонации отсутствовала, и я непроизвольно дёрнулась от этой несостыковки. — Это была проверка, — сухо произнесла я на выдохе, ощущая, как сильно хочется сбросить звонок и спрятаться от каждого слова, брошенного Егором в мою сторону. — Окей, сделаем вид, что я понял её смысл, — повторил за мной выдохом Высоцкий и помолчал пару секунд, будто действительно пытаясь догадаться в цели этой смс. — И чего надо? — Поговорить хотела. — Наговорилась? — снова приподнятые брови, хотя, возможно, я в очередной раз не права. Я уже была не уверена, что вообще знаю этого человека. — Не так, — покачала головой я, закусив губу. — Нормально поговорить, — произнесла я чересчур тихо, словно боясь собственных слов. — С тем кучерявым поговори, — бросил Егор очевидную фразу, усмехнувшись, хотя более подходящим здесь всё же будет «насмешка», потому что звучало это слишком ехидно. — У меня и без тебя куча проблем. — Егор, ты не так всё понял, — потерев виски большим и указательным пальцами, раздраженно отозвалась я, не понимая, какого чёрта у нас просто ни в какую не вяжется разговор. — Да всё я понял, Рита, — продолжил парень разговор в стиле любимых мною драм про любовь, — даже пытаться не буду выслушивать твои оправдания. — Боже! — воскликнула я чересчур громко, уже не в силах сдерживаться. — Ты можешь не перебивать? — разозлилась я, резко соскочив с подоконника и встав напротив зеркала, однако продолжать на повышенном тоне разговор я не стала, решив, что лучше смягчиться. — Пожалуйста. Когда ты вернешься? — спросила я, в глубине души надеясь, что он вообще вернется, однако следующие его слова подставили под сомнения мои предположения, да и саму надежду. — «Никогда» тебя устроит? — а вот Высоцкий явно не имел той же мысли о мягкости по отношению ко мне, в который раз пытаясь как можно дальше плюнуть ядом. — Я серьезно. — Я тоже. Несколько секунд молчания. Как два замерших борца на разных сторонах площадки, которые вот-вот порвут друг другу глотки. — Высоцкий, послушай меня, — в очередной раз выдохнула я, прикрывая глаза и стараясь найти в голове подходящие слова. — Ты позвонил, значит, хотел поговорить. Вот в чём заключалась проверка. Я и сама устала, испортила себе все нервы за эти дни, но пора заканчивать, ты так не думаешь? И я хочу знать, когда ты вернешься, чтобы мы поговорили, и поставили в этом вопросе точку. — Муравьева, как думаешь, какой смысл нам вообще встречаться и говорить? Если ты мне больше не нужна? Если я больше не хочу видеться? А если я навсегда переехал и не хочу тратить свои деньги на билет ради девушки-пососусь-за-твоей-спиной? Тебя не посещали эти мысли? — Хорошо, — сделав вид, что меня не задели его слова, произнесла я. — Если я тебе не нужна, то скажи мне это в глаза, когда я буду стоять напротив, — вновь сорвалась я на грубость, — но имей в виду, что мы поговорим. И ты не посмеешь убегать от разговора, потому что… — Потому что ты засосалась с каким-то мудаком? — продолжал мусолить эту тему Егор, заставляя меня сжимать зубы от злости, — да? — Нет, потому что ты засосался с какой-то шлюхой! — не сдержалась я, выплюнув эти слова неожиданно даже для самой себя, в следующую секунду сжимая ладонь в кулак, чтобы ногти до боли впились в кожу, без конца пытаясь зубами содрать корочку с губ, чтобы стало, ох как очевидно, ещё больнее. Чтобы было больно не морально. Только зеркала в этой гребаной дамской комнате могли слышать, как сильно стучало моё сердце в этот момент, и как тряслись мои колени, как пробегали мурашки по телу, и как стучало в висках. Только эти чертовы кабинки позади меня, эта дверь справа, которая в любую секунду могла открыться и впустить в помещение человека, только раковины, водой из которых я, делая вид, что умываюсь, незаметно смывала слёзы, когда еще здесь была Ксюша. — Хочешь сказать, это была месть? — спросил Высоцкий через какой-то промежуток времени, который мы провели в молчании. Нетрудно догадаться, что его величество двухметровый не ожидал такого резкого выброса с моей стороны, который так точно перебрасывает все тузы на мою сторону, и я понимала, что если не выиграю эту партию сейчас, то вряд ли смогу когда-то набраться смелости на этот разговор вновь. Я резко провела рукой по волосам, поборов в себе желание схватить их в кулак и как можно сильнее оттянуть в сторону. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Выдох-вдох. — Нет, — чётко произнесла я, насильно выпрямив ноги, чтобы они перестали без конца трястись, — Высоцкий, я хочу сказать, что в отличие от тебя я не глушу свое горе губами чужих людей, а банально пытаюсь отвлечься. И не засасывалась я ни с каким мудаком, потому что у меня в глотке твой образ и твои слова. Находишь разницу между поцеловаться и сделать вид, что вы целуетесь? Если нет, тогда мне жаль тебя и твою эгоистичную натуру. Что ты чувствовал, когда посмотрел на фотографию? — выделила я интонацией это предложение.— Удовольствие и радость, что за твоей спиной мне хорошо? Не думаю. Ты всегда ставишь меня виноватой, хотя сам не лучше. Да, я отказала тебе, потому что люблю свою подругу. Это плохо? Это ломает тебе мозг? Тогда почему, когда мне ломает мозг твой переезд, я не лезу в горло неизвестным мне мужикам? — я продолжала отстаивать свою невиновность, даже несмотря на то, что Егор в упор не хотел слышать меня все это время. — А знаешь почему? Наверное, это потому что некий Высоцкий довёл меня до такого состояния, что даже просыпаться стало болезненным в моральном плане. Я замолчала резко, горько усмехнувшись. А потом нас ждали две минуты непрерывного молчания по телефону. Две чёртовы минуты, за которые я думала, что сойду с ума. Я боялась расплакаться. Просто боялась, что если мне придётся сейчас ответить — мой голос дрогнет, и это выдаст меня с головой. Я настойчиво пыталась проглотить ком, настойчиво вбивала себе в голову, что всё хорошо, что я сильная и делаю всё правильно. Однако собственная неуверенность в такой напряженный момент была не на моей стороне, продолжая убеждать меня в обратном. Я не видела и не знала, даже не могла предположить, что в этот момент делал Высоцкий, о чём он думал, что чувствовал, что хотел сделать. И мне действительно хотелось увидеть его лицо в этот момент, увидеть его эмоции, как сложены его руки, как он дышит. Мне хотелось видеть каждую мелочь, и дико доставляло дискомфорт, что все это утаено от моего взгляда, а перед взором только мои обиженные глаза, из которых вот-вот должны политься слёзы, если я не соберусь. Казалось, прошёл уже целый час. Казалось, что время и вовсе остановилось, потому что я не слышала даже малейших признаков жизни на другой стороне провода. Он словно не дышал, словно не двигался. Ничего. Мертвая тишина, от которой у меня сердце покрывалось инеем, и начинала кружиться голова. Напряжение, заходящее под кожу, переживание, страх. Меня начинало тошнить от нехватки воздуха и собственной надуманности. Хотелось на свежий воздух, хотелось проглотить ком, вставший поперек горла. Хотелось просто, чтобы он произнёс хоть звук. В реальном времени прошло всего полторы минуты, для меня — бесконечный поток мыслей и одновременно с тем — пустота. Дичайшая пустота, дыра на том самом месте, где должна быть заполненность. В какой-то момент мне казалось, что Высоцкого даже не было за телефоном, что он отошел, прослушал всё, что я так долго хотела сказать, а сейчас он вернется и скажет: «прости, я отошел, что ты там говорила?», и тогда я не смогу сделать ровно ничего, останусь стоять со своим отражением в зеркале перед глазами, с потёкшей тушью и зияющей дырой в груди. Но он слышал. Каждое моё слово. — То есть, — я почувствовала стадо мурашек, когда эта мертвая тишина, наконец, была нарушена, — то есть ты не целовала его? — словно смакуя каждое слово, тихо спросил Егор и вновь погрузился в молчание. — Мне незачем врать тебе, Егор, — мой голос всё равно дрогнул, как бы я не пыталась это скрыть, и я мысленно прокляла каждого черта за собственную слабость. — Мне незачем врать параноику, который и сам выдумает для себя того, чего не происходило, — я была благодарна, что смогла подобрать в этой ситуации хоть какие-то связные слова. Однако. Однако следующий вопрос выбил из меня все остатки уверенности. — Ты плачешь? — твёрдо спросил Высоцкий на другом конце, будто и сам не верил в то, что задает этот вопрос. — Что? Я вздрогнула. Замерла с округлёнными глазами и лихорадочным потоком возможных ответов, которые можно произнести. Мне нечего было ему ответить. Я не знала, что отвечать. «Нет, не плачу», и мой голос выдаст меня. «Да», и все слова, поданные с той уверенностью, забудутся, а на свое законное место вернется образ маленькой и беззащитной слабой девчонки, которой я больше не хотела быть. — Нет, — решив, что признаться будет слишком глупо, — я разучилась плакать, Егор. — Рита, я ведь слышу… — Я тороплюсь, увидимся, — протараторила я и сбросила звонок дрожащими руками, отбросила телефон на раковину и закрыла глаза. «Чёрт», — и это было единственным, что осталось в голове в ритм стучащим вискам.