Глава 24.
13 мая 2018 г., 22:57
Алина тяжело набрала полные лёгкие воздуха, словно не дышала целую вечность. Резко закружилась голова, и Вязова оперлась о кухонную тумбу, боясь повалиться на пол. В один миг стало так плохо, что, казалось, сейчас лучшее время, чтобы упасть в обморок и никогда не проснуться. Последствия прошлого вечера появились, словно из ниоткуда: сухость во рту ударила новой волной, внутри головы будто кто-то безостановочно играл на барабанах, резкий дискомфорт в подложечной области, и казалось, что тяжелый желудок вот-вот решит себя опустошить. Ко всей буре ощущений добавлялась неприятная смесь страха, разочарования и чего-то неизвестного, одновременно с тем ужасно сжимающего грудную клетку.
Алина боялась сделать любое движение.
А от растерянности женщины напротив хотелось разорвать глотку; так резко это стало действовать на нервы и выводить из себя.
Бам. Бам. Похоже на дикий концерт рок-группы в голове, отчего Вязова сжала глаза и схватилась за голову, делая осторожные вдохи и выдохи.
Вновь тот дурацкий, ужасно бьющий по ушам, бег в её сторону, и Алина задержала дыхание, чувствуя, что её вот-вот вывернет наизнанку.
Тёплые руки, которые обожгли кожу под коленями и спину сквозь лёгкую ткань халата, и Вязова взмыла вверх, ощутив, что сил нет даже открыть рот, и уж тем более на то, чтобы возразить или прикрыть оголённое бедро.
— Дыши, — прошептал парень над головой, и Алина послушно вдохнула, ощутив приятную свежесть, наполнившую легкие.
***
Ксюша всё ещё не могла смириться с тем фактом, что ей приходиться тратить свое время и нервы на людей, которые её совершенно не интересуют, а лишь доставляют дискомфорт. Ксюша всё ещё не могла смириться с тем фактом, что её отец пытается отыскать себе женщину, чтобы противное чувство одиночества в его груди смыло, как лишний мусор. Орлова прекрасно понимала, что такое лишиться частицы себя, и не потому, что она когда-то испытывала дикую и сносящую крышу любовь, а потому что прекрасно видела состояние отца при расставании, и уж точно не завидовала ему в такие моменты горя. Да, для него это — трагедия. Да, для него это — больно. Да, почти невыносимо. Но для Ксюши большим вопросом оставалось то, что вместо того, чтобы забыться в любимом деле, её отец постоянно пытается заменить единственную любимую женщину чужими руками и губами. Как будто чужие имена и образы помогут ему спастись. Как будто любовь появляется по щелчку пальца и оставляет внутри ощущения полной заполненности. Бред. Орлова понимала многое, но никогда, кажется, не сможет понять, откуда её отец взял мысль, что ему станет легче, если он будет приводить домой каждую вторую и наивно полагать, что это его судьба. И самое ужасное, что она не могла просто послать всё коням под копыта, не могла отказаться постоянно оценивать эту новую «судьбу», не могла отказаться от новой мачехи, потому что её отец не перенесет этого. Просто потому что рано или поздно очередная женщина уйдет, и тогда он останется один Ксюша запустила руку в свои волосы, пальцами расчесывая их после очередного порыва ветра. Она ненавидела это место хотя бы за его бесконечную тишину, лишь изредка прерываемую какой-то мелочью, будь то проезжающая неподалеку машина или птица, летящая над головой. Она ненавидела всё вокруг, хотя бывала здесь раза три от силы. Здесь был чистый воздух, здесь было спокойно и пустынно, хотя вокруг всегда были люди. Жизнь здесь часто стояла на паузе. А Орлова просто ненавидела эту тишину, проникающую под кожу, как тысячи игл. Терпеть не могла этот до одури свежий воздух и этих спокойных, непоколебимых людей. Хотелось орать. Нарушить всю эту обстановку отрешенности от общего мира. Хотелось топать ногами, как маленький ребенок. Ксюша смотрела перед собой, в закрытые окна белоснежного, как лист бумаги, дома, будто ожидая, когда хоть одна шторка отодвинется в сторону. Плотные и раздражающие своим видом шторы в каждом окне были одинаковыми. Идеальный газон. Ни одного бычка, ни одного фантика во дворе, как будто такого понятия, как «мусор» здесь не существует. Орлова покачала головой, убирая руки в карманы пальто, и собиралась уже уходить, как входная дверь неожиданно начала открываться. Ксюша готова была смахнуть всё на то, что ей померещилось, как было в прошлый раз, однако потом из приоткрытой двери показалась рука с красной, ярко-красной сумкой, контрастирующей на фоне всей этой до скрипа зубов идеальной белизны. И Орлова остановилась. Прищурила глаза, заинтересованно наблюдая, что будет дальше, чувствуя, как сердце в груди почему-то дико застучало, а дыхание непроизвольно участилось. Не прошло и минуты, как её силуэт, так хорошо отложенный в памяти, показался полностью. Ксюша впилась ногтями в ладони, продолжая наблюдать, как она выходит, ставит сумку, как достает ключи и случайно, о как же так вышло, роняет их, в ту же секунду молча садясь, именно садясь, а не наклоняясь, за ними. Всё такая же. Даже не похудела, даже не набрала лишнего килограмма, такие же плавные и спокойные движения, такая же, от макушки до самых пяток. Орлова усмехнулась, когда ее мать повернулась к ней лицом и замерла на месте. Она не открыла рта, не дернула бровями, не повела даже плечом, её как будто поставили на ту самую паузу, как всё вокруг. И Ксюша чувствовала, что сердце больше не колотится, а дыхание восстановлено до прежнего. Она не ненавидела свою мать, как её идиотский дом и идиотскую обстановку вокруг. Она не осуждала её и не пыталась изобразить презрения в лице, потому к ней его никогда не было. Единственное, что было — это едва ощутимая обида, накатившая небольшой ком в горле, который Орлова без особых усилий проглотила. Детская обида где-то в глубине, которую Ксюша так и не смогла отпустить. На этом всё заканчивалось. Орлова опустила голову и, плавно развернувшись, словно повторяя движения матери, двинулась прочь.***
Дом Агурских сильно отличался от дома Орловых. Если во втором случае правила роскошь и общее понятие — «красота», то в доме Агурских не было каких-либо следов богатства. В отличие от Максима Анатольевича, платившему Наталье Олеговне за порядок и кухонные блюда, Людмила делала всё сама, но это отнюдь не означало, что делала она это плохо или тяп-ляп. Здесь чувствовался уют, такой, какой не встретишь в богатых домах, вычищенных руками домработниц, здесь было что-то своё. В доме пахло не дорогущими запахами, пахло чем-то тёплым и родным, что поселяло внутри приятное, разливающееся по всему телу горячей патокой, чувство безопасности. В глаза не бросались со вкусом подобранные картины и выделяющиеся на общем фоне вставки в стенах, потому что таковых здесь не было. Здесь не было дорогостоящей техники, не было каких-то пёстрых элементов декора. Здесь преобладал тёмно-коричневый, согревающий одним своим видом. Казалось, сам дом говорил о том, что здесь царит добро и любовь. Ужин проходил на удивление без каких-либо сюрпризов и неприемлемых выходок Ксюши, которая, однако, всё ещё мечтала забыть Диму и его маму, как страшный сон. Орлова лишь иногда бросала на парня задумчивый взгляд, словно пытаясь что-то соотнести в своей голове. Воспоминания о том, что фотография их прошлого ужина была разослана всей школе, и её прежняя репутация стёрта в пух и прах, изредка посещали её голову, но Ксюша отгоняла их подальше, в последнее время пугаясь, почему выдуманный образ, который она строила перед всеми в течение нескольких учебных лет, может так сильно выводить её из равновесия. Её действительно пугал тот факт, что она настолько зависима от чужого мнения. Раньше эта мысль даже не посещала её голову. Ей казалось, что та красивая обложка, которую она навяжет всем вокруг, пойдет ей на пользу. И каким было разочарованием, когда Орлова поняла, что все её стремления быть «слишком красивой» и «слишком крутой» всё это время играли с ней злую шутку. Ксюша вновь вцепилась взглядом за улыбку Димы и закусила губу, мечтая сейчас оказаться где-то далеко и в полном одиночестве. И эта мысль так сильно взяла над ней верх, что Орлова резко встала с места, испугав всех троих за столом. — Что случилось? — мягко спросила Людмила, подняв свои тёмно-карие глаза на Ксюшу, и застыла в ожидании, не понимая, как ей себя вести, потому что за такое небольшое время женщина уже успела понять, что от Орловы можно ждать чего угодно и когда угодно. И в данной ситуации она совершенно не осознавала, чего ей ждать, потому что одновременно уставшие и «горевшие» какой-то идеей глаза Ксюши не внушали ей никакой уверенности. — Ксюша? — приподняв брови, произнес Максим Анатольевич, взглядом говоря, что он требует объяснений. — Я отойду, — сглотнув, ответила Орлова и, выдавив из себя улыбку, схватила сумку и под взглядом трёх пар глаз покинула кухню. Оказавшись посреди зала, Ксюша несколько секунд грустным взглядом смотрела на дверь, ведущую на улицу, но в последнюю секунду, когда готова была сорваться с места и убежать, помотала головой и быстрым шагом бросилась к лестнице, ведущей на второй этаж, в надежде найти уединение именно там. Наверху было всего две комнаты. Орлова, недолго думая, схватила ручку ближайшей двери и, дернув её, осторожно заглянула внутрь. И даже белый цвет двери, так раздражающий глаза, её не остановил. Орлову сковал мимолетный страх, когда она увидела, что на кровати кто-то лежал. Ксюша почувствовала, словно застала что-то личное и нагло подглядывает, однако всё равно внимательно присмотрелась. И Алина — последний человек, которого она готова была здесь увидеть. Однако увидела именно её. Орлова могла бы бесшумно закрыть за собой дверь и сделать вид, что ничего не заметила, но глаза Вязовы были открыты, и та прекрасно всё видела, а удивление на её так и лице кричало, что не одна Ксюша не ожидала такой встречи. Орлову так и потянуло внутрь невидимыми нитями, поэтому через секунду она уже стояла внутри комнаты, прикрывая за собой дурацко-белую дверь. — Привет, — улыбнулась Алина, когда Ксюша повернулась к ней лицом; тихий голос Вязовы заставил Орлову поморщиться как по приказу, хотя в данной ситуации она даже не чувствовала какой-либо неприязни к человеку напротив. — Привет, — сухо ответила Ксюша, прижимаясь к двери спиной, как будто боясь, что собственные ноги её не выдержат. Повисшая после такого недолгого диалога тишина была сравнима с той самой паузой, которую Орлова уже могла наблюдать какое-то время назад. Обе ничего не говорили, молча смотрели вперёд, друг на друга, но словно сквозь, куда-то «за». И обе думали об одном и том же. О школе. И ненависти друг к другу, которая сейчас испарилась, как по щелчку пальцев. До этого момента их действительно связывала лишь ненависть, которая была якобы обоснована вескими причинами. Обе провожали друг друга презрительным взглядом, пытались задеть за живое, распространяя бессмысленные и выдуманные слухи по всей школе. Обе пытались сохранить какую-то репутацию, о которой Орлова уже успела пожалеть за время, пока обдумывала свои поступки. Орлова никогда не говорила с Алиной, никогда не оставалась с ней в одной комнате и никогда не знала ни одного её настоящего качества. Но, тем не менее, умудрялась испытывать к ней поглощающую разум злость, которая с каждым разом нарастала, как снежный ком. Ксюша никогда бы не смогла ответить на вопрос, почему она ненавидела человека напротив, и даже сейчас не сможет, потому что, как бы смешно это не было, не существовало никаких «веских причин». Единственное, что управляло ими обеими, как двумя куклами, повязанными ниточками, это искусственный образ соперницы. Всё это время в борьбе за идиотскую репутацию обе выстроили в своей голове искусственный образ друг друга, который подпитывал их такую же идиотскую и искусственную ненависть. И как было страшно осознавать, что перед Орловой не та «уродина и манипуляторша», а перед Вязовой не «бесчувственное животное», а обычный человек, которого она никогда не знала. Ксюша запустила руку в спутанные светлые волосы и, оттолкнувшись от двери, медленно подошла к кровати и осторожно села рядом с Вязовой. — Давай знакомиться, — произнесла Орлова, встречаясь с растерянными глазами Алины. Это казалось очень глупым со стороны, однако Вязова прекрасно поняла, что всё это значит. — Я — Ксюша, — протянув руку, бодро представилась Орлова, и холодная рука Алины в тот же момент согласно обхватила её ладонь. — Алина, — ответила Вязова, и обе не смогли сдержать улыбки.
