Твой изъян

Ксюша хотела убить его. Голыми руками. Ксюша хотела, чтобы в нос не проникал его блядский запах, такой бесящий и доводящий до тошноты, а его руки, плотно державшие её плечи, ослабили чертову хватку, потому что она просто не могла дышать от собственного гнева. Орлова чувствовала дикую тяжесть во всем теле и желание раствориться в собственной ненависти. Она терпеть не могла, когда он усмехался.        А он усмехался. Так нагло. Так противно, словно его чертова усмешка — это нити, не дающие Орловой ни капли свободы. Она бы заорала, как больной психопат, протирающий собственные ладони до мяса о каменные стены, если бы не понимала, что это не имеет смысла.        Потому что он снова усмехнется. Как и всегда, пытаясь довести её до точки кипения.        Чёртов Депутатов Влад — хороший парень. Как бы ни так.        — Орлова, ты похожа на длинного червя, которому некуда бежать, — произнес Депутатов над головой, продолжая до боли удерживать её руки. — Такая же беспомощная и надеющаяся, что вылезешь хотя бы наполовину.        — Черви не бегают, придурок, — прошипела она, перестав безостановочно вырываться из дурацкой хватки. — И отпусти меня, кретин, говорю в последний раз!        — А что потом? — вновь эта блять-господи-помилуй доводящая до сжатых зубов усмешка, и Влад резко дёрнул Орлову на себя, так резко, что она шикнула, когда впечалась ему в грудь. — Что потом, красотка? Ударишь меня волосами? Задушишь своими угрозами? Ты беззащитная, вот что я пытаюсь до тебя донести. Постоянно строишь из себя героиню-супервумен, как будто кроме твоих оскорблений и надутых губ у тебя в арсенале есть что-то больше, — Ксюша не успела даже понять, когда он так сильно разозлился. В один момент показалось, что он наслаждался. Словно эта встреча была единственным упоением за весь вечер. — Ты не способна оказать мне сопротивление, Ксюшенька, вбей уже себе это в голову и перестань пытаться затоптать меня своим маленьким размером ноги.        Он выпустил её плечи так же резко и неожиданно, а Орлова не успела сориентироваться, когда полетела обратно к нему в объятия. Она чувствовала, как её распирает во все стороны от желания заткнуть ему рот. Вставить кляп, тряпку, что угодно, потому что она больше не могла чувствовать себя незащищенной и неспособной дать ему отпор.        — Физически ты тот еще мамонт, — фыркнула Ксюша, отпрянув от него и стоя уже прямо на своих двух. — Но словами можно задавить любого бодибилдера, достаточно хорошенько надавить на самое больное место. И какое у тебя слабое место, Депутатов? — она осмотрела его с головы до ног, на пару секунд задержавшись на его раздувающихся ноздрях. — Думаешь, что если ты можешь удержать меня своими наглыми руками, ты можешь удержать мой язык? Хрен там! — Орловой хотелось со всей дури плюнуть ему в лицо, и пусть благодарит всех культурных леди, что она не стала подражать верблюдам.        — Боюсь, твой праздник закончился, — улыбнулся Влад, проходя вперёд, мимо разозленной Ксюши, и открывая входную дверь. — У тебя нет приглашения, поэтому добро пожаловать на выход. Я даже готов смачно пнуть по твоей заднице, чтобы ты сделала это как можно быстрее.        — А мы не договорили, чтобы я уходила, — Ксюша с каждым словом повышала голос, хотя, казалось, что больше некуда. Орлова быстро развернулась к нему лицом и остановилась в нескольких сантиметрах, уставившись в его глаза, пытаясь найти в них что-то, что она не могла ощутить самостоятельно. — Депутатов Влад, ты тот ещё сопляк. Говоришь, что я строю супервумен, а сам-то? Боишься собственную мать, как маленький мальчик; ходишь по бабам, потому что боишься выглядеть в глазах других подкаблучником. А сейчас боишься меня, потому что я знаю чуть больше каждого на этой вечеринке, и могу сказать об этом вслух.        Дикость.        В его глазах была дикость.        Она поняла это слишком поздно, когда его рука уже сжимала ей рот, а вторая рука больно обхватила за пояс.        Она не попыталась закричать, лишь плотно сжала зубы, что казалось, что они вот-вот раскрошатся в пыль; вцепилась обеими руками в ладонь Депутатова и замахала ногами.        Безрезультатно.        Она слышала, как он дышит. Слышала, как он зол. Чувствовала, что ещё секунда, и он сделает что-то страшное. Однако перестала махать ногами, когда со всей дури впилась ногтями ему в руки.        Он не подал виду, не подал грёбанного виду, хотя и ежу понятно, что после этого ему блядски захотелось переломать ей пальцы.        Он развернулся спиной, когда подошел к лестнице, и Орлова в последний раз могла наблюдать толпу гостей, которая резко лишилась зрения, потому что ни один человек не обернулся и не посмотрел на неё, плотно прижатую к Депутатову, с зажатым ртом и испуганными глазами. Она бы закричала, какой он кретин и как ей больно, но его же рука у рта всё ещё не позволяла ей этого сделать.        Только промычала. Едва слышно.        Они уже были наверху, когда Орлова от лихорадочных мыслей вернулась к реальности. Депутатов остановился у первой двери и на какое-то мгновение позволил Ксюше вдохнуть ртом, но лишь для того, чтобы открыть дверь; через секунду она уже стояла внутри комнаты и чувствовала, что совершенно не имеет понятия, зачем они здесь.        Ей казалось, что его руки до сих пор на поясе, хотя он уже давно стоял позади. Ей казалось, что его руки, как клеймо, отпечатались на коже. Ей казалось, что она не в силах даже двигаться, когда слышала, как Влад прикрывает дверь и разворачивается в её сторону, цепляется взглядом за помятое на спине платье и затихает. Она не хотела выпускать ни звука.        Просто стояла и смотрела на задёрнутые бежевые шторы перед собой, а в голове словно разом пропали все мысли.        Вдох-выдох.        Выдох-вдох.        Да плевать в какой последовательности, если всё медленно. Орлова дышала тихо, словно боялась нарушить повисшую в воздухе тишину. Она не знала, куда себя деть, потому что хотелось спрятаться, как маленькой девочке — под столом или того хуже, под кроватью. Ксюша бы обязательно ругнулась или накинулась на Влада с кулаками, если бы не одно странное и поглотившее каждый орган чувство.        Словно замершая на кончиках пальцев опустошенность. Она не могла поверить собственным эмоциям, потому что казалось, что эта чёртова, такая непривычная опустошенность растеклась по всем сосудам в один миг, и Орлова больше не чувствовала злости.        Больше не хотелось кричать. Не хотелось бить ногами по полу или разодрать костяшки на руках от съедающего изнутри чувства. В миг все резко перестало иметь значение.        Она услышала, как Депутатов подошёл ближе и дернулась, когда его дыхание коснулось шеи. Его руки всё ещё пылали на коже, как её собственная часть, и она не могла отделаться от мысли, что он сделает что-то неожиданное.        Боль рядом с ним вошла в привычку, и Ксюша прекрасно понимала, что сама является причиной этой боли. Она всегда доводила его, всегда словно проверяла, на сколько его хватит.        Она открыла рот, когда его рука обхватила шею.        Как защитная реакция перед удушьем — надышаться.        Она и впрямь начала вдыхать и выдыхать, как будто этот воздух — последний в её жизни.        Орлова попыталась повернуть голову в его сторону, но он сделал все сам. Резко переместил руку с шеи на плечо, и вот она уже стояла к нему лицом, уставившись в его дикие глаза. Она услышала, как он сглотнул, и сама вдруг захотела это сделать, но сорвавшиеся с его губ слова вдруг встали поперёк горла.        — Говори.        Захотелось выкашлять эти слова вместе с его одеколоном, раздражающим обонятельные рецепторы. Орлова нахмурила брови, совершенно не понимая, что он требует.        Что ей, чёрт возьми, говорить?        — Говори, что хотела сказать внизу, — объяснил Депутатов, и Ксюша, даже если бы очень постаралась, не смогла бы не заметить, что он тоже успокоился, а его глаза стали чище, как будто дикость, как грязь, напрочь смыло. — Мы постоянно разговариваем на публике, как два актера дешёвого театра. А что ты мне скажешь, когда я стою прямо перед тобой? — он резко замолчал, нагло рассматривая каждый миллиметр её лица.        У него никогда не было такой возможности — рассмотреть каждую ресницу и понять, какие цвета в радужке её глаза. Поэтому Влад смотрел. Упивался каждым миллиметром и понимал — ему, блять, нравится её рассматривать. Ему, блять, нравится, что её горячее дыхание попадает на кожу, а руки не отталкивают его, как умалишенного.        Орлова молчала.        А Депутатов смотрел, смотрел, как больной, впитывая в себя её предательски красивое лицо. И даже испарина на лбу, даже красные щеки, даже смятение в её глазах не портило картину. Он до боли сжал ладони в кулаки и тут же разжал, когда понял — злости нет.        Вместо того такой же дикий, как прежний гнев, интерес.        Орлова сглотнула, когда стала осознавать, что прошло уже куча времени, а она всё ещё не имеет понятия, что ему отвечать. Она не хотела говорить ни слова, ни звука, потому что когда он стоял так близко в полной тишине, то все смешалось в адовую кашу, а прежние эмоции остались прямо там, внизу, где они какое-то время назад хотели разорвать друг другу глотку. Ксюша даже задержала дыхание, чтобы накалить что-то внутри себя, но всё тут же пропало, когда она вдохнула.        — Я ненавижу тебя, — прошептала едва слышно, как будто стараясь убедить свои собственные мысли, свой собственный организм в этом. — Я тебя ненавижу, — повторила.        Пусто. Никакой ненависти отнюдь не было, и вмиг захотелось провалиться сквозь землю, когда выдох с долей усмешки со стороны Депутатова доказал, что он ей не верит.        Она хотела найти злость в его глазах, но напоролась на нечто незнакомое, и вовсе сбилась.        — Я. Тебя. Ненавижу, — отдельно, пробуя на вкус, но приторно.        Она бы засмеялась от собственной ничтожности в этот момент, если бы не слова Депутатова, разорвавшие её сознание в пух и прах.        — Ты тянешься к моим губам, Орлова, — он сказал это тихо, будто и сам боялся собственных слов.        Наверное, она бы и не заметила. Хотя как можно не заметить собственного желания в такой херне, как коснуться Депутатова. Ксюша ощутила, как страх сковал ей грудную клетку, когда до его губ оставалось всего ничего. Орлова хотела, чтобы он оттолкнул её, усмехнулся, сказал, что она жалкая. Орлова хотела, чтобы он задушил её, лишь бы она перестала так глупо тянуться к его губам и одновременно с тем желать почувствовать, что будет после.        — Скажи, что ты против, — она боялась собственных мыслей и движений в этот момент, потому что ей казалось, что тело вышло из-под контроля, и она больше им не управляет. Ошибка, вирус, переутомление — хоть как, потому что она всё равно не могла остановиться.        Она просто не имела понятия, что делать. Ей было страшно даже представить, что будет, когда они выйдут из этих стен. Пару сантиметров тянулись, как чертова вечность, и Орлова медленно задыхалась.        — Нет, — резануло по ушам. — Потому что я тоже тебя ненавижу.        Земля ушла из-под ног.        Потому что его губы в один миг преодолели оставшееся расстояние и встретили её. Резко, но мягко. Неожиданно, но желанно. Она приоткрыла губы в знак согласия, и в этот момент, кажется, перестала существовать, потому что дикий коктейль эмоций, который не поддавался никаким объяснениям, заполнил каждый сосуд.        Одна мысль о том, что происходит, саднила прямо в душу, заходила под корку и резала, резала, резала на одном месте. Депутатов жалел, что не задушил её раньше времени, потому что теперь он не мог остановиться, жадно впиваясь в чёртовы губы и требуя большего. Руки сами нашли её плечи, а язык так и норовил вылизать весь её рот до самого основания.        Орлова сжала его волосы в кулак, чтобы позволить себе передышку и вдохнуть нужного в этот момент кислорода. Казалось, весь воздух пропитался его запахом, и она делает только хуже, беспрерывно вдыхая его в лёгкие.        Липко.        Липко внутри от каждого касания, грязно, невыносимо. Но нужно. Блять, как же нужно.        Он обжёг шею дыханием, спускаясь ниже, упиваясь собственными мыслями, кусал, зализывал, оттягивал, тёрся.        Жарко.        Чувствовал, что внутри всё горит. Пылает.        Ксюша задыхалась вновь и вновь, ощущая, как горячая и влажная рука движется вверх, по бедру, прямо под подол платья. Голова шла кругом, она открыла рот, как рыба, выброшенная на берег, но в воздухе только его запах. Вдохнула. Плевать.        Влад пытался действовать сосредоточенно, но руки стали блядски дрожать. Его пальцы по разгоряченной коже, выше, зацепились за конец ткани и дернули вверх, обнажая и впуская холодный воздух, доводя до мурашек.        Она обхватила его подбородок обеими руками, нашла его глаза своими, дышала сквозь приоткрытые губы, пока его пальцы двигались дальше. Туда, куда нельзя.        Казалось бы, нельзя. Ей нужно было сказать нет. Нужно было, блять, сказать нет.        Нет.        Вслух.        — Нет.        Она дрожала, сама не понимая, от чего именно, и это «нет», сорвавшееся с языка, пропитанное дрожью насквозь.        Его рука замерла, и она лихорадочно стала метаться взглядом по его пылающему от жара лицу. Сглотнула. Поморщилась.        Молча опустила руки, сделала шаг назад. А он отпустил.        Должен был отпустить. Потому что так нельзя.        Нельзя. Нельзя. Нельзя.        Захотелось заорать и разодрать всё горло, захотелось схватить её за руку и прижаться всем телом. Впиться в губы. Пропустить её волосы сквозь пальцы, оттянуть их, намотать на кулак.        Но нельзя.        Депутатов рвано дышал, пока она проходила мимо.        Депутатов хотел остановить её, но словно прирос к полу.        Нельзя.        И сердце обиженно задрожало в груди, когда он осознал, какого хуя сейчас произошло.