Твой изъян

Всё вокруг доводило до подходящей к горлу тошноты, а что-то едкое, липкое и грязное забивало весь организм и грозило убить тело до победного конца. Он дышал. Еле-еле, через приоткрытые губы, потому что казалось, что нос не в состоянии впустить в себя так много кислорода. Так много, чтобы перестало дико саднить и забивать тысячи гвоздей в каждый нерв. Он не чувствовал пальцев, пока доставал пачку сигарет из заднего кармана, а когда сигарета оказалась во рту, кислорода вновь стало не хватать, что всё тело жалобно заныло в желании вычистить это дурацкое чувство наружу.        Он курил на автомате. Не чувствуя вкуса, не чувствуя сигарету, зажатую пальцами, не чувствуя дыма, выходящего наружу. Он чувствовал только комок, расползающийся всё дальше, и в последний раз вдохнув как можно больше, чтобы убедиться, что ничего не изменится, сделал шаг вперёд.        Это должно сработать.        По крайней мере у него больше нет ни единой мысли на этот счёт. Он перебрал всё. От грязных слов до грязных поступков. Но всё не то. Всё не так.        Нужно было что-то другое. Такое, чтобы навсегда и забыть. Чтобы перестало колоть, давить, сжимать и топтать, чтобы перестало заходить под кожу и вызывать желание раздробить собственные зубы до крошек.        Если не поможет это, то не поможет ничто.        Он сжал кулак так сильно, что свело пальцы, и дотронулся до двери, будто рассуждая, нужно ли это ему в самом деле.        Хуйня.        Отбросив тупые мысли, он несколько раз громко постучал в дверь, медленно втягивая воздух в нос.        Он правда несколько раз думал, стоя рядом с воротами, что, наверное, он совсем рехнулся. Как очумевший наркоман под очередной дозой, не знает, что происходит и воспринимает мир под пеленой своего воображения. Депутатов просто не мог понять, что за мерзкая дрожь сопровождает его каждый раз, когда он сжимает кулаки до боли, чтобы перестать думать о ней, в сантиметре от него, дышащей куда-то в область шеи. Хотелось молить, как верующий, чтобы эта дурацкая картинка вылезла из головы к чёртовой матери и больше никогда не появлялась даже на секунду в мыслях. Но он лишь сжимал зубы вновь и вновь, откидывая голову назад и прикрывая веки.        Это пройдёт.        Орлова пройдёт.        Жаль, что у неё нет машины.        Он бы написал, какая она сука, и как она его злит.        Конечно, он пришёл не из-за огромной надписи на половину машины. Не из-за того, что теперь все в округе знают, что он пидор. И не из-за этого, что он хотел сломать кому-нибудь череп, когда увидел эту проделку. Совсем не из-за этого.        Но это было бы отличной причиной заявиться сюда.        Да, он же не кретин, чтобы приходить к дому Орловой, когда не можешь разобраться в собственных чувствах. Когда не можешь понять, что так сдерживает железными цепями, когда собираешься пойти расслабиться. Нихуя не получается. Ни расслабиться, ни забыть, ни прогнать эту дуру к чертовой дури на край света.        Тупая Орлова плотным ошейником держит и не даёт дышать полной грудью        Поэтому он и здесь, из-за надписи, конечно же.        Закрытая дверь перед носом дико бесила, и он со всей силы ударил в неё коленом, ощутив, как это больно в следующую же секунду. А потом вновь кулаком. Депутатов же знал, что она дома. Иначе почему в её комнате горит свет.        В последнее время он совсем не узнавал себя. Как последний придурок долбился в дверь, как конченный маньяк бесился с того, что не открывают. Дышал, как больной, не в силах нормально ловить воздух вокруг, не в силах держать себя в руках. Свихнулся.        Тишина по ту сторону провоцировала, и он прикрыл глаза, закрыв их руками и слегка надавив, будто пытаясь выдавить себе глазницы.        А помогло бы?        Казалось, он бы действительно выдавил себе что-нибудь собственными пальцами, если бы не мерзкое стучание где-то над головой. Он тяжело выдохнул, на секунду подумав, что действительно слетел с последних катушек. Но дурацкий стук продолжался, переходя на какое-то скрипение, и он отошел от двери, поднимая глаза наверх, пытаясь найти причину этих звуков.        Несложно было догадаться.        Она махала ему прямиком из своей комнаты. Сначала просто махала, будто действительно была рада его видеть. Если бы не тот факт, что лишь будто. Это же Орлова, ей всё весело. Она жестом указала пальцем вниз, подразумевая дверь, а в следующую секунду Депутатов мог лицезреть её аккуратно поднятый средний палец и лёгкую улыбку на лице, которая так и кричала, что она ликует собственным положением.        Он не мог не ответить тем же. Поднял и свой средний палец, шепча: «открывай», чтобы она точно могла прочитать по губам, что он сказал. Орлова лишь молча закрыла окно шторами с двух сторон, и в следующую секунду еле-еле пробивающийся через плотную ткань свет вовсе потух.        Влад не понял, что это значит. Не понял, какого чёрта она делает и зачем опять пытается вывести его на злость. Он только что бил по двери коленом, и ей этого недостаточно?        Он отошёл в сторону, доставая из заднего кармана пачку с последней сигаретой и судорожно закуривая, будто это его единственный шанс на выживание. Он курил каждый раз, когда не мог успокоиться. Наверное, и в правду свихнулся.        — Депутатов, ты больной, — словно подтверждение его мыслей прозвучало из-за спины, и он резко развернулся, не понимая, как он мог не услышать, как открылась дверь. — Ты чёртов придурок, ты знаешь об этом? Если нет, я скажу ещё раз. Ты. Чёртов. Придурок.        — Орлова, — только и смог сказать он, вновь делая затяжку и выпуская дым перед собой.        — Зачем ты пришёл? Из-за той надписи? Можешь расклеить объявления по всей школе, какая я дура, необязательно приходить к моему дому, как чёртов маньяк, и долбиться в мою дверь. Это пугает, понимаешь?        Он нахмурился, когда уловил в её взгляде дикий испуг. На секунду. Она так хорошо скрывала свои эмоции, что это было тем самым исключением, случайно вышедшим на поверхность.        Он сплюнул в сторону, на газон, туша сигарету о землю и вызывая у Орловы дикое раздражение. Молча подошёл почти вплотную, чтобы можно было бы разглядеть как можно лучше её глаза. И действительно пытался что-то в них найти. Хер знает, что, но он судорожно следил за её непонимающим взглядом, пока внутри что-то неприятно саднило.        — Я хочу понять, — наконец нарушил тишину Депутатов, продолжая терроризировать её глаза. — Хочу, блять, понять, что не так. Почему всё не так.        — Депутатов, ты больной… — она помотала головой из стороны в сторону, опуская свои замученные взглядом глаза вниз, словно пытаясь спрятаться и найти хоть одну причину стоять так, с открытой дверью перед человеком, который, казалось, вот-вот взорвётся от чего бы то ни было. — Я не хочу тебя видеть, понимаешь?        — Я тоже, — резко сорвалось с его языка, что Орлова от неожиданности вернулась взглядом к его лицу, на этот раз пытаясь самой отыскать что-то в его глазах. — Но я же вижу.        Ему так и хотелось стукнуть себя по лицу чем-то тяжёлым от одного понимания, на какое дно он спустился и какую чушь сейчас плетет. Но она бесила. Пусть слушает. Пусть слушает до последней капли, пусть всё и полностью, потому он больше не в силах держать это внутри.        А в голове так и кричала мысль: «я свихнулся».        — Я тебя не понимаю, — ответила Ксюша, скрещивая руки на груди и сжимаясь от холодного ветерка. — Говори прямо.        — А это недостаточно прямо? — он оглядел её с головы до ног и снова сплюнул в сторону. — Я ненавижу тебя, Орлова.        Свихнулсясвихнулсясвихнулся.        Он зачем-то снова посмотрел в её глаза, сам не понимая, что он хочет или собирается в них отыскать. Ничего там нет. Там пусто. Дура Орлова не может быть другой. Она только раздражает до посинения. До боли в костяшках, до мерзкого чувства в груди, которое так и норовит раздробить собственный череп. Он ненавидит её. Однозначно. Иначе что это может быть ещё?        — Я ненавижу тебя с головы до ног. Всю. Твои блядски красивые глаза, до омерзения чистые волосы. Они такие мягкие, что мне хочется выдрать их с корнями, понимаешь? — он словно плевался раз за разом, прожигая её насквозь, пока она, казалось, задыхалась от этих слов. А он будто перестал себя контролировать, слетел полностью и бесповоротно, смотря перед собой и чувствуя только, как горит всё внутри в ответ на осознание всей ситуации. — Я ненавижу твои чертовы губы, на которые ты намазала половину своих денег, Орлова, и эти дурацкие щёки, которые ты прячешь за нарисованными скулами. Ты красива и без этого дерьма. Понимаешь, что я несу? Какую чушь я делаю, когда вылизываю твою страничку до основания, чтобы найти твоё фото без косметики и упиваться, приближая до каждого пикселя. Ты не слышишь, что происходит? Тогда пощупай. Вот здесь, за лёгкими, пока я втягиваю воздух, оно сходит с ума. Оно бьётся так сильно, что мне хочется задохнуться и перекрыть ему доступ кислорода. Чтобы наступило кислородное голодание, и больше не было всех этих блядских волос и губ перед глазами.        Она не дышала, смотря перед собой. Словно за пеленой, через призму, через блок, который дробился на части, пока его кулаки сжимались всё сильнее.        — Заткнись.        — Нет, это ты заткнись, Орлова. Сейчас ты слушатель, а слушатели только слушают, они молчат. Хорошо было бы, если бы ты была просто слушателем. Если бы не язвила на каждом шагу и не пыталась обыграть меня в тот вечер. Я бы никогда не узнал, какие твои губы на вкус и как мерзко внутри, когда ты не выходишь из головы. Ты бесишь. Вся, блять.        Он откинул голову назад, проводя рукой по волосам и закусывая губу чуть сильнее, чем надо, чтобы унять желание содрать с себя кожу хотя бы через минимальное чувство боли.        — У меня в висках стучит. Я не понимаю, какого хуя ты со мной сделала. Я не хочу видеть твои ёбаные глаза у себя в голове, я не хочу беситься, когда вижу тебя в баре с каким-то мажором. Я не хочу этого, понимаешь? Тогда какого чёрта это не перестаёт отравлять мне жизнь?        — Что мне сделать, чтобы ты отстал от меня, Депутатов? — Ксюша поджала губы, смотря сквозь него. Ей хотелось, чтобы он ушёл. Пропал, исчез, как ненужный мусор. Ей хотелось, чтобы он замолчал, и чтобы она никогда больше не слышала его раздражающий слух голос.        — Выйди, — он медленно прислонил палец к правому виску, ловя её потерянные глаза своими, чтобы убедиться, что она всё четко видит. — Выйди отсюда, — повторил он, постучав кончиком пальца по виску несколько раз. — И не возвращайся. Я не знаю, как ты собираешься это сделать. Как вошла, так и выйди, потому что я больше в силах это терпеть.        — Так не решаются проблемы, Депутатов, — сорвалась Орлова, повысив голос как можно сильнее, чтобы, наконец, унять поток его слов, заходящих под кожу. — Ты сам преследуешь меня и пытаешься задеть на каждом шагу. А теперь это я виновата? Ты как ребёнок, у которого забрали игрушку, — Орлова тяжело вздохнула, приходя в себя. — Я и правда зря с тобой заговорила. Ещё я раньше думала, что ты неплохой парень. Я много что думала, знаешь ли… только это ничего не меняет. Тот факт, что ты сам бросаешься на поводу у своей злости, тот факт, что ты играешься со мной, как с грушей для битья, тот факт, что ты сам следишь за мной и ищешь повода, чтобы вновь сорваться. Это ведь не я делаю, правда? Я уже говорила тебе, что всё кончено. И это не я рисовала на твоей машине. Можешь не верить, мне плевать. Кричи на всю улицу, какая я дрянь, пиши своим друзьям, что я тебя раздражаю, но не приходи к моему дому и не врывайся в мою жизнь. Всё кончено, я повторю тебе ещё раз. Одного раза же тебе недостаточно.        Ей действительно практически нечего больше было сказать. Казалось, что она сказала всё и давно, и неважно, что не ему в лицо. Казалось, что сейчас всё кончено полностью и бесповоротно: она решила, что больше не в силах умирать при каждом их разговоре, а потом собирать свои нервы по кускам, чтобы получить хоть какое-то подобие нервной системы. Он надоел. До самого основания, до самой последней капли, что невыносимо больше было бы это продолжать.        В их отношениях нет ничего хорошего. Нет ничего, кроме долбящего поддых молотка, крошащего все хорошие моменты в пух и прах. Он портит ей жизнь, она портит ему, тогда почему этот круговорот так и продолжает тащить на дно?        Она знала, что с неё довольно. Это и так понятно. Чёртов Депутатов просто обязан наконец исчезнуть из её жизни. Он просто обязан пойти наконец ни фигову гору. И остаться там, чтобы впредь и никогда его грязный поток мыслей не доставлял дискомфорт.        Тупая страсть, иногда появляющаяся узелом, это обман. Обман сознания, который жаждет дойти до победного конца и захлебнуться в этой ненависти хотя бы через касания и упивание чужим телом. Нет ничего в этом желании. Нет ничего в этом подобии любви.        Потому что она не любит его.        И никогда не любила.        Орлова оглядела его с головы до ног, словно повторяя его недавнее действие и, набрав слюны, плюнула в сторону.        И прежде, чем он сорвался, она заговорила в последний раз:        — Знаешь, в своей агонии ты даже не додумался до решения этой задачи. Если хочешь, чтобы я ушла — просто отпусти.        Депутатов не успел даже моргнуть.        Потому что дверь перед его носом закрылась громким хлопком почти мгновенно.        А это означало только одно.        Конец.        Он выдохнул в пустоту и, подняв голову, встретился взглядом с темным небом над головой.        Ему хотелось орать как умалишенный.        Но в горле было слишком сухо, и губы словно прилипли друг к другу.        Поэтому он молча проследил за пролетевшей над головой птицей, прикрыл глаза и вдруг, сам того не ожидая, всхлипнул носом.        — Свихнулся, — еле-еле слышно произнёс себе под нос, и быстро зашагал в сторону своей машины, в голове прекрасно осознавая, что, возможно, это был их последний разговор.