солнце взойдет

-Здравствуй. Я – Мисаки Мэй, по всей видимости – твоя новая соседка. -Сузуя...Джузо. - доносится бурчание из-под одеяла Он – альбинос? Конечно, она слышала о таких вот «белых людях», как он, но вживую не видела никогда. Это было захватывающе и странно одновременно. Мэй усмехается. Наверное, когда человек впервые видит что-то, для него это всегда немного захватывающе и немного странно. Но ей не нравятся его глаза. Две огромные пустые алые дыры. Она застывает, будто превращается в камень, завороженно глядит в них, пока юноша не лишает ее этой возможности. Только, что-то с ними не так...Почему-то от них бросает в дрожь и желание смотреть на него быстро пропадает. Тем более, он уже успел с головой накрыться одеялом. Почему-то он на миг показался ей тюленем. Маленьким таким, белым, который лежит себе на льдине и прекрасно себя чувствует. Девушка вновь не сдержала усмешки. Какое-то сходство явно есть. Ну или же это просто ее больные ассоциации. Не зная, что еще делать, она просто легла обратно на постель. Но закрывать глаза не стала – перед ней белый потолок. Мэй смотрит на него, будто читая там что-то. Хотя, это все равно, если смотреть в чистый, пустой лист и пытаться что-то прочесть на нем. Глупая затея, которую она вскоре оставляет. -Сузуя. Почему ты здесь? – и все же, она решается задать вопрос Это - ничтожная попытка завязать разговор. Похоже, девушка тут надолго, не мешало бы познакомиться с ее сожителем. А ей до безумия хочется с кем-то поговорить, ведь она провела так много времени в одиночной палате, что успела соскучиться по разговорам, которых ей так не хватало. Она втайне надеется, что ее сосед не проигнорирует эту нелепость со знаком вопроса и ответит. Как – не важно. Лишь бы услышать хотя бы слово в свой адрес. Что-то у него внутри сжимается. Почему, почему она спросила? Ей ведь все равно, а у него в ушах стоит рев Совы, а перед закрытыми глазами лицо напарника. Лицо овоща, что лежит сейчас в соседней палате. Зная, что девушки по своей природе – существа любопытные и что если сразу не ответить на их вопрос, они завялят тебя кучей такой же глупости, он быстро и коротко произносит, желая закончить так и не начавшийся диалог: -Так вышло. Мальчишка хочет забыть все это, убежать от воспоминаний, как он делал всегда, только, правда, с небольшим успехом. А сейчас он так сделать не может по простому определению. Это определение сидит у него в груди, и это определение замотано бинтами. Ему остается только лежать здесь, среди всей этой стерильной белизны и ощущать, как определение, сидящее в груди, вновь впивается в него своими когтями. Словно белый медведь в еще теплую тушку тюленя, который по неосторожности лишился всего. Джузо прикрывает голову руками, на которых все еще остались красные, местами порванные, стежки. Будто это спасет его. Наивный. Мисаки понимает. Он не хочет говорить об этом. Но он хотя-бы отозвался. А она думала, что у нее нет шансов – слишком уж мрачная аура витает вокруг него. Нужно как-то устранить эту гнетущую атмосферу. Девушка не собирается сдаваться, наивно полагая, что если она зайдет с другой стороны, он ответит чем-то более вразумительным. Ну, она хотя бы попытается. -Ох, вот оно как…, - Мэй медлит, раздумывая, что сказать – Я…Давно с людьми, кроме врачей, не говорила… А вот это было правдой. Горькой правдой, которую Мисаки и сама не хочет признавать. Потому она надевает на себя маску - улыбку и продолжает: -Может, расскажешь о себе?.. Нам в этой палате еще немало жить...Наверное. Услышав в ответ молчание, она осознает, что прокололась. Но даже если и так… -Я вот…На гитаре играю… Мисаки не по себе - не очень-то ей ее сосед нравится. Молчаливый, мрачный. Но желание поговорить хоть с кем-нибудь из человеческого рода все же было сильнее, потому она все не оставляет попыток разговорить его. У Джузо же желания разговаривать нет совсем. Он, кажется и забыл, как это делается. Все то время, что он пробыл здесь, к нему приходили только один раз. Она запомнилась ему, как высокая женщина в белом халате, которая (вот уж странно) совсем не казалось той, что недавно потеряла своего мужа. Да, жена Шинохары-сана. Он помнит, как упал перед ней на колени, помнит ее слова, но даже не знает, верить им, или нет. Женщина-загадка, которую он видел лишь один раз, но вряд ли захочет встретиться с ней вновь. Возможно, потому что никогда не сможет прямо посмотреть ей в глаза. -Знаешь, гитара порой помогает мне успокоиться. – голос Мисаки выводит его из воспоминаний – Избавиться от одиночества. Иногда мне кажется, будто она – мое единственное спасение. Девушка не хочет отчаиваться. Глубоко в душе она знает, что ее соседу абсолютно плевать на нее. Но ей нужен диалог, любой. Как глоток воздуха утопающему. Прошла минута, две. Альбинос молчит, даже не двигается. Мэй едва сдерживает всхлип. Она совсем отчаялась, а потому отворачивается к стене, чувствуя, как последняя надежда на разговор испаряется. Безвозвратно. -…На гитаре? Его голос тихий, какой-то отстраненный, а лицо не выражает никаких эмоций. Он сделал это только потому, что знал, что она не отстанет. Ну а так, может быть, ее словесный понос закончится и она оставит его в покое. Девушка вздрагивает, словно оживает. Словно вдыхает этот самый воздух, которого ей так недоставало. Она достает инструмент и садится на край кровати. -Хочешь сыграю? Мисаки невообразимо нежно рассматривает гитару, слово инструмент не полый кусок дерева с натянутыми на него железками, а живой, возможно даже, понимающий ее человек. Друг? Наверно. На лице девушки выступает легкая улыбка, теперь уже искренняя, сейчас Мэй казалась совсем не такой, как какие-то полчаса назад. Ключевое слово - казалось, но она мотает головой, чтобы отогнать нехорошие мысли прочь. Девушка перебирает струны своими тонкими холодными, будто фарфоровыми, пальцами. Инструмент отзывается долгими тихими звуками, но в них нет печали, как бывает во множестве песен такого рода. Напротив, в них слышатся лишь легкость и изящество. А играет она Гимн Моря из одного из любимых фильмов. Там, где огромный корабль однажды напоролся на маленький айсберг. Там, где все говорили, что ничего не случится – ведь этот самый корабль был непотопляем. Там, где все утонули. -Ой! – резко убрав руку, девушка морщится и, сжимая ладонь в кулак, откладывает в сторону тут же замолчавший инструмент –Больно...Вот ведь черт… Она нехотя разжимает кулак и осматривает свою руку. Как выясняется, из-за того, что ее фарфоровые пальцы ледяные, Мэй порезалась о струну. Мисаки приложила указательный палец, что поранила, к тонким губам, чтобы кровь не замарала одежду. -Забыла, что руки должны быть теплыми… Только сейчас она замечает, что ее мрачный сосед все это время наблюдал за ней. Искоса, правда, пряча глаза, но наблюдал. Наверное, недоумевал, почему вдруг полая деревяшка с натянутыми на нее железками вдруг может издавать такие…красивые(?) звуки. А когда она поранилась, тот вновь исчез под своим вечным белым одеялом и затих. Девушка же всеми силами старается не смотреть на альбиноса, бегая глазами по всей комнате. Так проколоться…Мисаки, ты превзошла все свои ожидания. У нее больше нет желания с кем-либо разговаривать. Даже если, сейчас в палату ворвется врач, или медсестра, больная сможет лишь кивать головой на все их вопросы. Она боится, что если сейчас раскроет рот, то расплачется. Она не смогла. Не смогла правильно использовать тот глоток воздуха, что был ей дан и потому обречена вечно задыхаться. Если еще не задохнулась.