Для нас никогда не наступит время.

Сжечь, сжечь, убить его, убить. Где-то там, просто представим, в параллельной, скажем, вселенной мой брат, Кай, нежно обнимает меня. Мы вместе завтракаем, одеваемся, идем в школу. Кай берет меня гулять со своими друзьями, простите, с нашими друзьями, мы смеемся, шутим, разговариваем, мы принимаем вместе душ, ложимся вместе спать, целуемся, целуемся, целуемся. Или братья так не делают, я не знаю. Я фальшивый брат. Или ты, Кай, ненастоящий. Когда-то, когда мы были маленькими, мама возила нас в двойной коляске — и, по-моему, это первый и единственный момент нашей с ним близости. У нас разная одежда, цвет волос, взгляд на мир, наверняка, я знал бы это точнее, если бы мы когда-то разговаривали. Я сижу на полу, в ванной, напротив стиральной машинки и слежу за крутящимся барабаном. Шум такой, будто самолет взлетает, а на две тысячи сто шестьдесят первом круге ощущения, будто вот-вот потеряешь сознание. Я не долбоеб, нет. Я прячусь, я стараюсь отвязаться от мыслей о том, как я убиваю своего брата или как я его трахаю. Где-то там, скажем, в нашей комнате, например, сейчас Кай улыбается, глядя на того, кто не я. Он с ним разговаривает. Тот, кто не я, он смотрит Каю прямо в глаза и улыбается в ответ. Этого счастливого ублюдка зовут Петер. Если бы меня кто-то спросил, я бы ответил, что ебнутое имя, Петер, произносится с ударением на «е», но в нем, кроме этого сучьего «е», нет больше никаких гласных. Если бы кого-то интересовало мое мнение, я прокомментировал бы его имя, как «моя мать залетела от немца, съебавшегося в свою сраную Германию, и назвала меня в его честь, теперь я одинокий маленький припездок, сосущий хер». Педик, педик, педик. Я чувствую, что где-то в Германии при слове «педик» умирает один немец. Давай похлопаем в ладоши, Петер, давай похлопаем. Я ненавижу Петера, потому что теперь виню его, а не себя, за то, что мы с Каем не близки. Чтобы оценить весь масштаб проблемы, я напишу, что вижу у нас дома чаще Петера, чем собственную мать. Последнее время мама смотрит с опаской на Кая, волнуется за него. Чем больше его обкончанных футболок, маек, трусов появляется в ящике для стирки, тем жалобнее становятся у нее глаза. И мне совсем не стыдно. Я откладываю дневник и, откинувшись назад, опираясь о стену, расстегиваю ширинку. Я ночью видел сон: там был Кай и там был я — и все, больше никого не было. Кай сидел на кровати, поджав под себя ноги, он опирался руками о матрас, покрытый белыми шелковыми простынями. Кровать была настолько огромной, что его фигура казалась еще тоньше, чем есть на самом деле. Кай плакал, опустив голову. Он плакал обо мне. На этом сон кончился — я проснулся, повернул голову в сторону кровати брата и долго смотрел на спящего Кая. Остальное я придумал: начал мечтать о том, как подошел к его кровати, гладил его, спящего, по волосам, я проводил кончиками пальцев по его щеке, по шее — в этот момент брат проснулся, он протянул ко мне руки, а я целовал его ладони. Я кончил под рев стиральной машинки в режиме отжима, заглушившей мои стоны — тысячу километров в секунду — и я один. Вытираю сперму с рук о свитер брата и, встав, застегиваю штаны. Я не долбоеб, нет. Я просто дрочу на своего брата-близнеца под шум стиральной машины, запершись в ванной. «Да кто, блять, так не делает?» — думаю я, пряча дневник в нишу под ванной, и поднимаюсь в свою комнату. Я морально готов увидеть Кая, стоящего на коленях перед Петером, сосущего его член, причмокивая и постанывая, но я, черт подери, не готов видеть Кая, который смотрит, улыбаясь, на кого-то, кто не я. Мне страшно. Честное слово, я просто трясусь от страха, когда думаю о том, что ты, Кай. Я стоял перед дверью и долго не мог решиться ее открыть, я прислушивался, но не расслышал ничего, кроме. — Его здесь нет, — прошептал мне на ухо знакомый голос. Я застыл. Я покраснел. Это будто материализация мечты. — Или, Нил, — Кай обжигает шею своим горячим дыханием, — ты ждешь и жаждешь меня? Я о таком и мечтать не мог. Я резко оборачиваюсь, опираясь всем телом на дверь — и смотрю на брата в упор. Так близко, как еще никогда не смотрел. Я надеюсь на то, что он пьян или очень сильно обдолбан. Я надеюсь на то, что он сейчас начнет снимать с себя одежду. Или снимать одежду с меня. Я нервно сглатываю. Я молчу. А Кай. Кай просто резко нажимает на ручку двери. Дверь распахивается, а я валюсь на пол и бьюсь головой о край стула. Кай, хватаясь руками за живот, хохочет. Петер, жирная тварь, по-свински визжит, заливается смехом. Он слышал все. Я чувствую, что носом пошла кровь: она струйкой льется по подбородку и капает на пол. Мне так обидно, что хочется плакать, но я знаю, что если я расплачусь, это рассмешит их еще больше. Поэтому я встаю, вымазав руки в крови, и, подойдя к Петеру, который продолжает смеяться, измазываю своей кровью его лицо. Петер визжит и матерится, он отпихивает меня и бежит в ванную. Кай больше не смеется. Он смотрит на меня виновато. Кай. Смотрит. На. Меня. Я не ненавижу его. Я не ненавижу его. Я ни разу не ненавижу его. — Нил, — говорит Кай. — Да? — произношу я. — Ты кретин, — Кай подходит ко мне и, достав из кармана джинс платок, молча вытирает мне лицо. Честное слово, Кай, я просто трясусь от страха, когда думаю о том, что ты. Никогда. Не станешь. Моим.