Для нас никогда не наступит время.

Стоя раком над унитазом, выблевывая остатки своей души и чести с примесью табаско и Б52, я думал о том, какого дерьма я натворил. Я надеялся, что вместе с «Космополитеном» из меня «Хиросимой» выйдет вчерашний день. Я очень хотел блевать не джином, а любовью к своему брату. Я задыхался от ненависти к нему. Или от любви — не решил пока что. — Нил, — Кай робко стучит в дверь, — Можно мне войти? Я говорю: — Нэ-буэ. Кричу: — Не вха-буэ. Я обливаюсь холодным потом, плачу настоящими слезами. Не потому, что хочется плакать, а потому, что слезы всегда выступают, когда меня рвет. Мне в этот раз очень плохо. Мне паршиво от воспоминаний о вчерашней ночи. И я пиздец как рад, что Кай теперь на моей стороне. Как бы я не пытался подпереть дверь обессилившими ногами, Кай все равно её открыл. Он зашел в комнату 2×2, заблеванную нахуй. Он увидел меня — сопливого, прослезившегося и мокрого не только от пота, ему в нос, наверняка, ударил кислый запах полупереваренного алкоголя. Я не стану заканчивать предложение. Но если кто-то спросит меня, что произошло дальше, я умолчу о том, как Кай начал блевать на себя. Просто потому, что я эстет. Так в фильмах про любовь не случается, да? Значит, мы, блять, Кай, не герои фильма или книги. Вчера утром я не просыпался, потому что ночью не смог заснуть. Лежал и думал о том, что мне открылось, когда я залез в ноутбук своего брата — ровным счетом нихуя. Я был зол на себя и обижен на Кая. Мое моральное падение было во имя ничего. Я очень неудобный брат. Странный, склонный к инцесту, тупой пидар. То, что никогда не запишу в свой дневник: я бы натягивал Кая по самые гланды. А еще я понял, что распиздатый актер. Не знаю, как так получилось. Честное, блять слово. Всякий раз, когда Кай не смотрит на меня. Всякий раз, когда Кай не говорит со мной. Всякий раз, когда Кай уходит без меня гулять. Без меня в магазин. Без меня в школу. Я умираю. Черт побери, мы же, блять, близнецы. Ты как я, я как ты, ну, Кай? Какого хуя мы не «одно целое». Наша тупая мамаша-хиппи так боялась, чтобы мы не потеряли индивидуальность, что мы с Каем возненавидели друг друга в какой-то момент — сразу после рождения. От кого мне передалась эта припезденность? Я не знал своего отца, но уверен, что он, во всяком случае, не полный долбоеб, раз съебался от матери. Мать, она. Она просто взяла и. И открыла мой дневник, и начала его читать. Эта идиотка разобрала мой почерк. Она, сраная заика, прочитала что-то, что ее очень, как она объяснила, цитата: «о-о-оч-оч-оч-очень ис-ис-ссссссс-ис-ис-испугало». Это был охренительно долгий разговор, состоящий из множества букв и повторяющихся слогов, которые сложились в два простых предложения: «Я волнуюсь, позвоню доктору» и «сегодня ты к нему пойдешь». Да, я хуевый брат. И как сын — тоже не очень. И теперь я всю оставшуюся жизнь буду гадать, кого я ненавижу больше: себя, маму, Кая, съебавшегося еще до нашего рождения отца или своего доктора. Психотерапевт на приеме сделал самое страшное: он позвал в кабинет моего брата. Он, черт побери, попросил Кая зайти. Мать привела меня на прием, прихватив с собой и брата — это был момент семейной близости, как поход в кинотеатр или оперу. Психотерапевт сказал Каю, что он, как любящий брат, должен мне помочь. Он попросил его проводить со мной больше времени, хоть какое-то время, брать меня с собой, когда идет гулять. И Кай ответил, ни разу не глядя на меня: — Хорошо. Он сказал: — Ладно. Всего-то и надо было попросить, да? Я не могу быть полностью честен с доктором, потому что тогда мне придется заявить, что хочу выебать своего брата. Вместо этого я говорю о том, как больно мне было там, в утробе, когда отец бросил нас. Говорю о том, что мама меня не понимает, что она не-не-не-по-по-понимает меня. Говорю о том, что люблю быть в одиночестве и люблю смотреть на себя в зеркало, говорю, что я сбриваю волосы на жопе, в зоне паха и подмышек. Я действительно так делаю. Говорю, что люблю скинни-джинсы и мешковатые кофты, в то время как на Кае все в облипку. Я рассказывал, что слушаю, во сколько встаю утром, что люблю есть — все, что звучит лучше, чем «знаете, доктор, я бы трахнул своего брата-близнеца». Хочу показаться до ужаса открытым и честным, хотя знаю, что доктор проссыт рано или поздно, что я вру. Думаю, он оставил это на следующий раз. Дома Кай сдержал слово, он сказал: — Нил, одевайся, пойдем. Всю дорогу до вписки Кай, типа, рассказывал мне, как себя вести: типа, не жрать свое говно, типа, не ссать на пол, не кидаться едой. Будто я, типа, аутист. Я бы обиделся, но я был настолько рад, что. Что просто молча пил джин прямо из бутылки и кивал головой. Когда я туда шел, я представлял, как все друзья Кая обернутся и посмотрят на меня, когда мы появимся на пороге дома, начнут перешептываться, музыка перестанет играть. Нихуя подобного. Я так люблю. Все. Усложнять. Я не знал, что в настоящем мире, в отличие от мира моих мечтаний, всем на всех наплевать. Кроме. Закадровый голос произносит: «И там я встретил его» — так случается только в фильмах про подростковую любовь: высокий голубоглазый блондин с копной кучерявых волос. На заметку, если по ощущениям, вопрос: «Ого, у тебя брат есть?» звучит как «Ничего себе, ты держишь дома аквариумных рыбок?» Кай постоял со мной минуты две, а потом съебался со словами: «Нил, развлекайся». Он сказал: — Мне похуй, чем ты будешь заниматься. Он сказал: — Я так рад видеть тебя тут. Но последнее было уже не мне. Крис, тот самый парень с кучей кучерявых волос, не знаю, кем он приходился моему брату. Может, он был его другом, просто знакомым, его парнем, сыном, двоюродным дядей. Крис стоял и улыбался мне, он даже что-то говорил, но я, честно сказать, не мог его слушать, я просто смотрел на него и поражался тому, как смертный может быть таким красивым. Он настолько меня поразил, что я даже перестал думать о Кае. Крис смеялся — я смеялся вместе с ним. Когда шок прошел и я стал слышать, что он мне говорит, черт побери, оказалось, что, ебать его в рот, этот парень, он очень, нахуй, умный. Он таскал меня за собой по дому, и я не чувствовал себя при этом скованными или зажатым: я перезнакомился с огромным количеством людей — Крис меня познакомил, я смеялся, смеялся, смеялся. Мы говорили, говорили, говорили и дурачились, будто у меня наконец-то появился лучший друг или лучший в моей жизни Крис. — Слушай, Нил, — говорит Крис, шмыгая носом, — у меня тут есть одна штука. — Я не знаю, чей это дом, но мне кажется, что этот человек долбонутый, — говорю я просто так. Мы с Крисом стоим друг напротив друга, такое чувство, что в каморке. Настолько близко, что его волосы касаются моего лица, я чувствую его дыхание — и скоро по моей щеке начнет течь его пот, капающий с носа. Я не помню, как мы тут оказались. — Почему, — спрашивает Крис, — почему ты думаешь, что он долбонутый? Я не вижу его, но думаю, что Крис улыбается. Он шмыгает носом почти каждую секунду. — Дом, — отвечаю я, — охуенно огромный и пиздатый, ты представляешь, как это потом отмыть? Я его не вижу, но думаю, что Крис улыбается. Он говорит, что он, Крис, наймет клининговую компанию, чтобы отмыть дом, говорит, что он, Крис, действительно немного долбанутый, но каждый раз проводит вписки, когда родители куда-то уебывают, потому что ему очень одиноко. Я рад, что мы стоим в темноте, потому что я очень сильно смутился и покраснел, наверняка. Я сказал: «Извин.» Крис приложил палец мне к губам — так делают, когда хотят, чтобы кто-то замолчал. Знаю это, потому что полжизни смотрю любовные фильмы про подростков. Это похоже на какую-то огромную тайну. Что-то, что касается только нас — и больше никого. У меня ни с кем и никогда не было совместной тайны. — Смотри, что у меня есть, — Крис долго роется в своем кармане, который в опасной близости от моей промежности. Мне уже реально нечем дышать. Я весь мокрый, не только от своего пота, я задыхаюсь, чувствую себя долбоебом и сплетником, думаю о самых мерзких вещах, которые только приходят на ум, чтобы у меня, ебать его в рот, не встал член. — Это, что, такая огромная тайна? — спрашиваю. — Ды-а, И-ил, — Крис держит в зубах то, что достал из кармана, руками он включает на телефоне фонарь. Я щурюсь от слишком резкого яркого света, но теперь могу все рассмотреть: мы в кладовке для постельного белья, которая размером в один квадратный метр, Крис держит в зубах зип-лок. Крис весь красный, у него текут сопли, пот стекает по нему струйками, а рубашка просто полностью прилипла к телу. Не знаю, показалось ли мне, но у него трясутся руки, хотя вполне вероятно, что это я весь трясусь. Крис кладет телефон и пакет на полку, доставая кредитку из кармана. — Нил, — говорит он, — смотри, разве не пиздато. Я не знаю, куда смотреть, я смотрю прямо на него. Крис делает две дороги и протягивает мне свернутую долларовую купюру — и я ее беру. Мне плевать, что там: героин, мет, стиральный порошок, может, яд — я просто возьму и втяну носом все до последней крупинки, остальное размажу по деснам. Теперь шмыгаем носом мы оба. — Чувствуешь, как болит нос? — спрашивает Крис и не ждет ответа. — Нил, чувствуешь горечь во рту? — спрашивает Крис и не ждет ответа. — Нил, Нил, — смотрит на меня Крис, — правда же, это пиздато? — Нет, — отвечаю, — это ты, Крис, ты пиздат. Я не могу объяснить, почему позволил себе это сказать. Наверное, так подействовал этот стафф, наверное, так подействовала эта каморка, наверное, это все Крис. В свете телефонного фонарика я вижу, что Крис улыбается. Он подается чуть вперед, насколько это возможно. Я нахожу сексуальным даже его мокрые волосы, прилипшие ко лбу. — Нил, — произносит Крис, — как насчет. Крис настолько близко, что, когда он произносит слова, я чувствую, как его губы слегка касаются моих. Что я собираюсь с этим делать? А нихуя. Я готов прямо сейчас опуститься на колени и отсосать ему, я готов подставить свою гладко выбритую жопу, готов ему дрочить — только он не просит. Мне жарко, я сейчас умру. Я чувствую руку Криса — он сквозь джинсы водит рукой по моему члену. Мне так приятно, я сейчас умру. Я настолько возбужден, что не могу сдержать стон. Мы с Крисом смотрим друг на друга в упор. Ничего особенного, но такой близости у меня не было даже с самим собой. Крис улыбается. Он дышит учащенно и очень горячо — я чувствую это всем телом. В этом помещении так жарко, что у меня начинают запотевать глаза. — Под этой дрянью, — говорит Крис, — очень круто трахаться. Он легко целует меня в губы, хватая за руку: — Пойдем. Я не хочу никуда идти. Я не хочу никуда идти, я не хочу никуда идти. Я хочу быть тут. Мне страшно. Я хотел всем телом, чтобы Крис меня трахнул, но мне было очень страшно выйти за дверь. За дверью начинался другой мир: было шумно, холодно и неуютно. Первые пару минут. Крис шел впереди, крепко сжимая мою руку: его рубашка прилипла к телу, моя футболка — тоже, будто мы купались в одежде. Мне хотелось общаться, прыгать, танцевать, подставить Крису жопу. Я смотрел вокруг — и вдруг вспомнил, с кем я сюда пришел: я заметил брата, который в свою очередь заметил меня. Я остановился. Крис обернулся, не отпуская моей руки. Кай продолжал смотреть. Крис, проследив за моим взглядом, приветственно помахал Каю рукой и, обняв меня за талию, поцеловал. Слишком показушно. Даже для меня. Я не вижу лица Кая, но я уверен, что он охуел. Я не чувствовал своего брата никогда так, как чувствовал тогда. В этот момент я понял одну очень важную вещь: есть кое-что, что сближает нас с Крисом — и это отнюдь не общие интересы, это ебучее желание отыметь Кая. Кай подошел к нам, не знаю, был ли он пьян. Он сказал: — Нил, мама звонила много раз. Он сказал: — Нил, уже поздно, пошли домой. Он сказал: — Пожалуйста. Крис смотрел на Кая, Кай смотрел на меня, я старался делать вид, что никуда не смотрел. Я не видел лица Кая, но я был уверен, что он охуел. Я знаю, что Крис очень хотел бы, чтобы там, в кладовой, с ним был Кай, а не я. Я уверен, что он сейчас. Крис отпускает мою руку и говорит, глядя на Кая: — Пока мальчики. Он говорит, шмыгая носом, глядя на Кая: — Приятно было познакомиться, Нил. Я думаю о том, что не надо было выходить за дверь. Мне не обидно — станет обидно, когда пройдет действие метамфетамина. Пока. Пока. Пока, мудила. Кай взял меня за руку и сказал: — Пойдем, Нил. И мы ушли. Всю дорогу я рассказывал брату в красках то, что происходило там, в кладовой, не боясь его реакции: мой первый рассказанный брату секрет. Я бы не стал это делать, если бы не действие стаффа. Очень хотелось бессмысленно разговаривать. Кай молчал. Кай молчал. Кай не сказал, что ему плевать. Ни разу не сказал. Я обливаюсь холодным потом, плачу настоящими слезами. Не потому, что хочется плакать, а потому, что слезы всегда выступают, когда меня рвет. Мне в этот раз очень плохо. Мне паршиво от воспоминаний о вчерашней ночи. И я пиздец как рад, что Кай теперь на моей стороне.