Для нас никогда не наступит время.

Привет, дневник. Я просто это знаю. — Давай сходим куда-то вдвоем? — набравшись мужества, спрашиваю я. Кай лежит на кровати, глядя в экран ноутбука. У него в ушах вкладыши и он просто делает вид, что не слышит, я знаю это, потому что его наушники никуда не подключены: вижу конец провода, валяющийся на полу. Готов ли я подыграть? Последнее время редко пишу в дневник, не потому, что боюсь, что его снова прочтет ма-ма-ма-мать, отчасти, конечно и поэтому, но основная причина в другом: доктор сказал, что нам с братом нужно больше общаться — и попросил пока что дневник не вести, а делиться своими переживаниями с Каем. Да что вообще этот доктор себе думает? Мне интересно, с какими мыслями я буду выходить с сеанса психотерапии, когда начну говорить правду: то, что меня на самом деле волнует. — Ка-а-ай, — делаю вид, что хочу перекричать, типа, музыку, которая, типа, громко играет, — Ка-а-ай, мы сходим вдвоем куда-то?! Сегодня мне даже не обидно. Я почти смирился с фактом, что я очень неудобный брат, сын, любовник, знакомый — кто угодно. Неудобный — ты понимаешь, что именно я имею в виду? Кай не разговаривает со мной с тех пор, как обблевался в туалете. Это закономерно было. Я и не надеялся. Я. Надеялся, когда лежал в ванной практически без сознания, потому что действие метамфетамина прошло, а алкоголя — нет, в это время Кай убирал в заблёванном туалете, чтобы мать не увидела и не умерла от заикания. Надеялся, когда он придумывал историю о том, как я сильно устал, разговаривая с матерью утром в нашей комнате. Надеялся, когда он приносил мне воду и энтеросорбент. Надеялся, когда Кай укрывал меня пледом и закрывал окно. Я. Пиздец. Как. Надеялся. Вчера, позавчера, последние полгода, но не сегодня. Я даже придумал для доктора историю о том, как провел время с братом. Повторял ее у себя в голове множество раз, чтобы потом, когда придется пересказывать придуманное, рассказ не звучал наигранно. — Что вы, что вы, никакого алкоголя, никаких наркотиков, никаких беспорядочных гомосексуальных половых связей, — говорю и улыбаюсь. Весь сеанс я пролежал улыбаясь в потолок ебнутой улыбочкой. Доктор очень по-взрослому рассказывал мне о том, что из-за навязчивой идеи мамочки избежать проблем с нашей с Каем самоидентификацией, она взрастила в нас соревновательность. Спасибо, док, я теперь еще и мать могу во всем винить. Он спрашивает: — Как долго ты общался непосредственно с братом? Или ты только пришел с ним, Нил? Бля, док, я так объебался, что еле стоял, ты о чем, ебать его в рот, какое общение? Говорю: — Кай хочет со мной общаться. Я говорю: — Он не оставил меня одного. Читай без. Считай меня хуевым мастером уходить от прямых вопросов. Ударение на «у» или на «е» — ставь там, где хочешь. Прочитал где-то, что, когда произносишь слова с улыбкой на лице, голос звучит веселее, бодрее, задорнее. Я же, блять, весело и задорно проводил время, почему бы и нет? Почему бы и. Улыбаясь потолку, я вытираю слезы. Почему бы и. Кай. Кай даже не смотрит на меня, он только морщит нос, будто видит там, на экране, какую-то мерзость. Его выражение лица похоже на то, какое могло бы быть у человека, когда где-то, например, у него в комнате, кто-то, кто ему противен, начал бы громко орать. Честное слово, когда Кай выйдет за дверь, я не стану рыдать в подушку. Чтобы легче было пережить его молчание, я сам с собой утвердил версию, что Кай злится на меня за то, что я смог позволить себе какую-никакую, а близость с парнем. Выдумал, что он мне завидует. Что я имел смелость. Потому что я мальчик-шлюха, а он правильный, потому что я его младший брат, а он мой — старший. И этого никто и никогда у меня не отнимет. Я же тебе все рассказал, ну, Кай, почему ты такой мудила? Доктор говорил, что одного дня, проведенного вместе, недостаточно. Он говорил, что мне мешает мое стеснение, моя неуверенность в себя. Говорил, что ничего не произойдет с этим миром, если я попытаюсь с кем-то заговорить. Он сказал, что нужно стоять на своем и добиваться намеченных целей. Моя цель — это мой старший брат-близнец. Когда я перестал быть плаксой? Если бы я не был так занят собственными страданиями, я бы заметил, что Кай вынул наушники из ушей и отложил ноутбук. — Нил, — произносит он. Я даже вздрогнул от неожиданности. Дневник, если честно, то я, бля, просто не готов еще. Мы оба, не сговариваясь, одновременно встаем с кроватей. Складываю руки на груди. Жду. Кай серьезно смотрит на меня. Он говорит: — Слушай, Нил, ты меня заебал. Это не правда. Он говорит: — Нил, мне так похуй, ты бы знал. Это вранье. Он говорит: -Даже если бы ты ширялся два раза в день в вену в подворотне или продавал себя за деньги, мне было бы безгранично похуй. Мой милый брат-близнец, моя любовь, моя семья, он говорит, что плевать хотел на то, что со мной происходило и может произойти в будущем. И это ложь не только потому, что мне так хотелось бы. Или нет? — Единственное, что меня волнует, — то, что твои ебнутые выходки могут как-то коснуться меня, — он продолжает говорить. Короче, дневник, я тут подумал, что нахуй мне надо рассказывать что-то Каю, если у меня есть ты. — Когда ты целуешься с парнем на глазах у всех моих друзей, мне это не нравится, — говорит Кай. — Целуй, кого хочешь там, где нет меня и моих знакомых. Перестань, иначе я пожалуюсь мамочке. Я говорю: — Давай сходим куда-то вдвоем? Я не верю. Кай подходит почти вплотную ко мне, он спрашивает: — Что тебе еще нужно, Нил, я сейчас провожу с тобой время. Кай, для тебя это будет новостью, но я такой же точно, как ты. — То, что мы находимся в одной комнате — это совсем не значит, что мы проводим время вместе, — я смотрю на него. Я боюсь, что никогда не увижу, глядя на брата, не идеального мальчика, а просто искаженное отражение самого себя. Дорогой дневник, не знаю, как это началось, но, наверное, я перестал быть плаксой, когда начал реже дрочить. Кай ожидал другой исход этого разговора. Я вижу, как его глаза становятся шире от каждого моего ответа — я вижу это, потому что наконец-то имею смелость смотреть прямо на него, не отводя взгляда. Я улыбаюсь Каю точно так же, как когда-то язвительно улыбался он мне. Я боюсь, что моя уверенность в себе — это отголосок прошлой метамфетаминовой ночи — и все. Кай говорит: — Это не важно. Кай говорит: — Мне не интересно. Кай говорит: — Иди на хуй, Нил. Он думает: «что с тобой случилось, что с тобой случилось, как это произошло, Нил». — Ты, блять, даже не знаешь, что я за человек, Кай, — говорю. Если так хочешь, можешь поцеловать меня с закрытыми глазами. — Веришь, — отвечает он, — мне ни разу не интересно. Кай настолько охуел, что его взгляд уже даже и не похож на презрительный. А мне кажется, что, что бы я ни сделал, он не сможет относиться ко мне хуже, чем относится сейчас. Слушай, дневник, что-то изменилось, но я не могу понять, что. Кай, пожалуйста, никогда не закрывай глаза. Каждый раз, когда я вспоминаю события в кладовой, я представляю рядом с собой брата. Я мечтаю, что это он, а не Крис ласкал мой член сквозь джинсы, я представляю, как он, а не Крис, шепчет мне слова о том, какой я охуенный, касаясь моих губ своими — я думаю об этом каждый день, дроча перед зеркалом. Я так верил в Кая всю неделю. Я надеялся. С утра до вечера каждый день, но не сегодня. Опытные HR и мой доктор расскажут вам, что, чтобы добиться от человека живой эмоции и настоящего ответа, нужно вывести его из зоны комфорта. Сделать это можно, задав любой неожиданный или провокационный вопрос. Например, после вопроса «какой университет вы закончили» спросить, «по какому принципу вы сортируете белье», как вариант. Станет ли хуже, если я спрошу, отложив в сторону воздушное пенсне: «Позволь поинтересоваться, мой друг, вытираешь ли ты член бумажкой после того, как пописаешь, либо просто стараешься струсить?» Я абсолютно не знаю своего брата. Но ведь и нельзя узнать что-то наверняка, пока не попробуешь, да? Я будто стою над пропастью и решаю: прыгать или нет. Или Кай. И я выбираю. Когда хочется что-то сделать, напишу прямо, кого-то поцеловать, кто тебе сильно нравится, ты испытываешь возбуждение от одной только мысли о том, как это могло бы произойти. Не сексуальное возбуждение, а так, просто. Внутри все действительно переворачивается, ты начинаешь задыхаться, чувствуешь, как быстро бьется сердце, у тебя дрожат руки, подкашиваются ноги — я описываю так подробно, потому что испытываю все это прямо сейчас. Кай, что мне делать? Ты никогда не отвечаешь мне. Пожалуйста. Скажи еще раз, что ты ненавидишь меня, скажи, что я тебе противен, ударь меня, отпизди, собери вещи и сбеги из дому, оставив записку для матери, где ты напишешь о том, что полюбил кое-кого, а через 2 года пришли открытку с фото вашей с Петером собаки-крысы-чихуахуа по имени Жопа. Ну? Мне очень плохо. Кай молчит и не отходит. Он не настолько близко, чтобы я чувствовал его дыхание, но я вижу, что он нервничает. В комнате так тихо, что я слышу, как бьется его сердце — очень быстро. Или это мое? Знаешь, что я хотел бы сделать сейчас? Я хочу схватить Кая за его тонкие запястья, чтобы остались синяки, я хочу кусать его губы до крови при поцелуе, я хочу заставить его лизать мои ботинки, хочу, чтобы Кай глотал мою сперму, я хочу ссать ему на лицо, хочу привязывать его к кровати раком, хочу связывать его тело настолько сильно, чтобы образовывались язвы. Я хочу бить его, управлять им — мне не хватает слов, чтобы выразить это желание. И с каждым днем я чувствую все большую потребность в обладании собственным братом. Я боюсь, что однажды я взаправду захочу его убить. Доктор скажет, что эта извращенная форма желания доминировать развилась еще в раннем детстве, вследствие неправильного воспитания близнецов. Не могу не согласиться: когда мы с братом получали два разных торта на Дни Рождения, зверушка из марципана на торте Кая была красивее той, что была на моем. Мама, ты так виновата. Давай глаза закрою я, а, Кай? Я жду, когда он уже хоть что-то скажет. Четыреста-двадцать-шесть-миссисипи. У меня звонит телефон. Мелодия раздается эхом по комнате — и Кай, вздрогнув от неожиданности, отходит от меня. Он отворачивается, он говорит: — Блять, сделай уже что-то, чтобы он перестал звонить, долбоеб. Может, чтобы Кай стал обратно нормальным, его надо набухать? И я не знаю, откуда в моей записной книжке номер Криса — и трубку брать не хочу, мне очень страшно. Кай говорит, поднеся свой телефон к уху: — Как дела? Я поворачиваю голову в его сторону, телефон перестал звонить. Как говорит, глядя на меня: — Привет, да, Крис, он тут, не знаю, спроси сам. Кай молча протягивает мне телефон. Кто бы знал, как сложно иногда бывает просто начать говорить. Крис тараторил что-то о том, что он снова будет проводить вечеринку у себя дома и очень хотел бы видеть нас с братом. Не знаю, зачем, но он попросил, чтобы я не расстраивался. Крис сказал все — и ничего из того, что я хотел бы услышать. Нет, я не хотел отказываться, я сразу согласился. Потому что знал, что это единственный вариант провести время с братом. Кай смотрел на меня, пока я говорил по телефону, с жалостью. Лучше ведь — как? Я положил трубку, а он все продолжал смотреть. Кай такой нелогичный и сложный. — Кай, — начал говорить я. — Я все слышал, — перебил он. Мой брат забрал телефон из моих рук и вышел из комнаты. Любит ли меня мой брат? — Да. Я просто это знаю.