Для нас никогда не наступит время.

Он трясет зип-локом перед моим лицом, спрашивает, шмыгая носом: — Нил, хочешь? А я. А я, конечно же, хочу. Кай заявляет, что он заболел и никуда не пойдёт. Он не говорит, но я знаю, что брат не хочет, чтобы нас видели вместе. Мне кажется, он чувствует ответственность и стыд за то, что делаю я. За все, что я делаю. За все, что бы я ни сделал. Может, даже за то, о чем я думаю. Крис, он ублюдок. Такой мудак, что я просто не могу ему отказать. Он такой отвратительный: использует меня, он врет и относится ко мне совсем не серьезно. Я знаю, что если бы был шанс, что вместо меня он сможет подцепить Кая, Крис в ту же секунду и думать обо мне перестанет. О боже, какой же Крис охуенный, я не могу. Я сажусь рядом с ним, подогнув под себя ноги, Крис смотрит на меня и улыбается. Можешь не делать так, я твой еще с прошлого раза, чувак. Крис берет мою ладонь в свою, и кладет мне в руку свернутую в трубочку купюру. Я вижу, как с кончика его носа капает на пол кровь. Он вытирает ее рукавом толстовки, размазывая по лицу. Крис поднимает голову, но, честно, я, бля, даже и не разберу, смотрит ли он на меня или просто завис. Концы его кудрявой белой челки оранжевые от крови. Мы молчим. — Подержи, — говорит наконец Крис. Он говорит: — Блять, Нил, — улыбается еле-еле. — у меня уже третий день марафона. Кровь из носа затекает Крису в рот, он улыбается окровавленными зубами. И о-о-очень медленно моргает. Крис дышит учащенно — и я вижу, что дышать ему тяжело. Передоз амфетамина — это всегда желание спать, хотя действие наркотика диаметрально противоположное. — Сколько ты не спал? — спрашиваю. Он такой худой, просто пиздец, кто бы знал. — Что? — Крис шмыгает носом. Кровь засыхает прямо у меня на глазах. — Сколько ты не спишь уже? — повторяю. Нервно тереблю купюру в руках. Если он откинется, я не знаю, что делать, я до этого момента в статье про амфетамин не дочитал. Кому не поебать-то в конечном счёте? — Чувак, — говорю, — когда ты ел в последний раз? Я хочу уже поскорее вкинуться — и сделаю это, как только Крис раздуплится. Хочу переложить ответственность за его потенциальную смерть на кого-то, кто не я. Ой, да, я такой нехороший человек, ебать его в рот. — Ты, блять, слышишь вообще? — машу рукой перед его лицом. Да-да, я осознаю, что, возможно, с гарантией процентов в 95, потому что все еще верю в человечество, Крис наркоман. Но, честно. Кому в конечном счёте не поебать? Крис висит. Он смотрит, типа, на меня, а может, и нет. Засунув пальцы в рот, Крис долго пытается что-то достать: — Чувак, я не помню, откуда она взялась, но я жую ее уже третий день, — он протягивает мне раскрытую ладонь, на которой лежит жвачка чуть розовая от крови. И что мне делать, похлопать? Не получив от меня реакции, которую он, вероятно, ожидал, Крис намотал жвачку на палец, а потом содрал ее зубами и продолжил жевать. Меня даже передернуло. Это так мерзко, просто отвратительно. О боже, Крис, ты такой охуенный. Если не давать ему закидываться часов шесть подряд, он начнет раздупляться, может, заснет. Может, поест, наверняка будет чувствовать себя охуенно разбитым и подавленным. Будто под машину попал. А если давать ему закидываться и дальше, он умрет. Шутка. Может, и не умрет, но ощутит все прелести стимуляторного бредового психоза: начнет всех во всем подозревать, будет галлюцинировать. Мне плевать, может, и нет такого слова. Если кратко, Крис потеряет чувство реальности нахуй. При этом с физической выносливостью, как бы абсурдно не звучало, все будет отлично. Приятным бонусом станет то, что Крис практически полностью перестанет ощущать боль. Если обобщить, когда он захочет меня выебать или отпиздить за то, что я иностранный шпион (а он, скорее всего, захочет сделать и то, и другое), крайне проблематично будет его остановить. Крис изнасилует меня и забьет ногами до смерти, а если я попытаюсь отбиться и, например, вгоню ему в коленку нож, этот мудила даже не почувствует. Ну и поделом мне, херовой твари с дюжиной пчелиных жал на еблете. — Нил…- говорит наконец-то самый красивый парень в этом доме. Я весь вечер жду, что он скажет, какой я охуенный, жду, что он скажет, что хочет трахнуть меня или поцеловать, я жду, что он просто даст уже мне наконец дорогу этого ебаного амфетамина — а вдруг это тот самый момент? — Нил, а где Кай? — спрашивает Крис. А я пожимаю плечами. Я, бля, только о Кае сейчас еще не думал. Крис продолжает на меня смотреть. Я говорю: — Не знаю. Говорю, что я не уверен, но он, скорее всего, дрочит дома своему парню Петеру. После небольшой паузы, Крис, отпив из двухлитровой бутылки воды, переспрашивает: — Кому? — Своему парню, — повторяю, — Петеру. Бля, Крис так обдолбан, что это состояние передается мне воздушно-капельным путем с каждым его выдохом. Если он чихнет, чувство эйфории ощутят все в радиусе ста метров, наверняка. А о моей истории, я уверен, Крис и не вспомнит даже, когда он там проснется после марафона… Через неделю? — Они уже давно встречаются, — продолжаю я. — Года полтора. Крис, подперев голову рукой, отложив зип-лок, подкуривает сигарету. Он говорит: — И что дальше? Я, поглядывая на зип-лок, продолжаю рассказывать о том, как они друг друга любят, о том, что на выходных ходят в кино и каждый вечер созваниваются. — Жить друг без друга не могут, — говорю. — Они даже придумали, что заведут собаку, когда станут жить вместе. Крис делает затяжку и, откинувшись назад, опирается головой о стену. На первом этаже что-то очень громко разбивается, а потом начинает играть моя любимая тема. Кто-то стучит в дверь. Я пристально смотрю на Криса. Он небрежно отводит челку в сторону и выдыхает дым: — Похуй, что дальше? — Ну, — говорю, — они назовут ее Жопой. — Собаку? — переспрашивает Крис. Блять, это такой бред. Я так хочу уже упороться, что у меня обильно выделяется слюна. Говорю: — Да. Я тянусь к зип-локу через Криса. Он улыбается и дает мне затянуться с его рук. Может, сейчас был не самый лучший момент, чтобы обсуждать двулично и бессовестно давно выдуманную мной личную жизнь Кая, но это должно было когда-то произойти. Убираю конкурентов. Я открываю зип-лок трясущимися руками и тяну очень сильно в разные стороны, потому что он не. Он открывается — и я кричу «сукаблятьнахуй» — почти все содержимое пакетика падает на пол и частично перемешивается с каплями крови, вытекшими из носа Криса. Кто-то стучит в дверь. Желание упороться настолько сильное, что я, не обращая внимания на кровь, прямо на полу раскатывают две дороги. И, став раком, чтобы было удобнее, вдыхаю левой и правой ноздрей их по очереди через купюру. Честно сказать, это было очень не удобно. Бумажная двадцатка намокла и покраснела, все то, что осталось на ней, я слизал. Если бы я не боялся, что обо мне плохо подумают, написал бы, что водил пальцами по окровавленному полу, собирая остатки порошка, и облизывал руки, но не стану, потому что боюсь неодобрения. Крис легко бьет меня по заднице: — Ложись на спину, чтобы потекло в горло, а не вышло. Я ложусь. Нос сильно печет. Во рту горечь и металлический привкус от не моей крови. Все наркоманы такие жадные. Я раскатал из всего сухого дороги длиннее собственного указательного пальца. И слизал все мокрое. Надеюсь, Крис, сознательнее меня и хотя бы вызовет скорую, если я вдруг начну умирать. Очень горько — сопли с частицами амфетамина потекли вниз — в глотку. — Жопа, — говорит Крис. Он говорит: — Жопа. Он кричит: — Жопа, жопа, жопа, — и колотит ногами по полу. А еще смеется. Я не хотел бы сейчас анализировать, что он делает, потому что мне так охуенно, что хочется вскочить с пола и начать танцевать. Картинка становится очень четкой, вес собственного тела не ощущается, руки мокрые, глаза красные, наверное. Если подходить к приходу и кайфу с научной точки зрения, то сейчас мой организм усиленно стимулирует выработку адреналина и дофамина. Если короче, то кайф от амфетамина, по моим ощущениям — это 8 часов секса в свободном падении. Учащается сердцебиение и дыхание, поднимается давление, сужаются артерии. Как результат: ускорение тока крови и подача большего количества кислорода к органам и тканям, ускорение метаболизма, выделение охерительного количества энергии, совсем не хочется жрать и спать. Если обобщить, то адреналин активизирует симпатическую нервную систему моего пиздатого организма. Ебать его в рот, я такой умный и охуенный, кто бы знал. Пытаюсь разъяснить все это Крису, но его понемногу начинает отпускать, поэтому он перебивает и не хочет слушать. Крис постоянно базарит — и меня это уже начинает раздражать. Я слушаю его очень внимательно и одновременно не слушаю — вот как это объяснить? Если честно, я не знаю, что я тут делаю. Если честно, я настолько обдолбан, что мне не было бы страшно выебать Кая на глазах у нашей матери и ее соседок-подружек за пятничным ужином прямо на столе. Но я не стану, потому что нахуй Кая, если есть Крис прямо тут и сейчас. И если уж быть совсем откровенным, мне дико хочется спать. Я закрываю глаза на вечность, длительностью, примерно, в секунду, и сразу же их открываю. Это такое мерзкое состояние, когда хочешь спать, но никак не получается просто, ебать его в рот, закрыть глаза. Кто-то стучит в дверь. — Эй, — я толкаю Криса ногой, — слышишь, стучат. Крис мычит. Я и не заметил, как он заткнулся и начал очень сосредоточенно чесать ноги — когда это случилось? Видели ли вы когда-нибудь перед глазами, после того, как сильно их зажмурите или после того, как относительно долго смотрите на яркий свет, прозрачные полоски, молнии, мушки, точки, которые пытаешься поймать взглядом, а они перемещаются вместе с движением зрачка — и никак их не догонишь? По-научному это явление называется «фотопсия» — ложное ощущение света или объекта перед глазами. Причины могут быть разные, например: глазные заболевания, диабет и прочие неприятности. Фотопсия также проявляется, когда ты третий день обдолбан амфетамином, я уверен, что голова Криса сейчас — это огромный сдавленный от напряжения пульсирующий шар. Черные мешки под глазами Криса выглядят так, будто его избили. Смешнее всего — и давайте вместе посмеемся, Крис видит сейчас этих хитрожопых мушек, у него чешется все тело — и когда он смотрит на свои руки, или ноги, или что угодно, эти прозрачные полосы и мушки он воспринимает как червей или жуков, которые завелись у него под и над кожей. Я знаю это, потому что прочитал десять тысяч статей про действие и влияние амфетамина. Но я, блять, не прочел ни одной статьи, в которой говорилось бы о том, что делать при передозе. Сдохните, тупорылые наркоманы. Если я его не остановлю, Крис «счешет» весь эпителий со своего тела. Нил, давай мыслить рационально: ты уже обдолбан вкрай и можешь класть на хороший тон, поэтому просто подумай, что бы посоветовал тебе доктор в данной ситуации? В дверь больше не стучат. Сколько уже времени мы провели в комнате, я не знаю. Но все происходит очень быстро. Мне жарко, мне жарко, мне жарко. Настолько жарко, что приходится встать с пола и открыть окно. Такая тема… Короче, говорят, но это не точно, что свежий и прохладный воздух трезвит. На первом этаже происходит какой-то лютый пиздец: я слышу, как что-то падает и разбивается — и так несколько раз. Такое чувство, что все, кто был внизу, уже мертвы — и сейчас убийца крушит стеклянные серванты: дорогие сервизы падают, разбиваясь на мелкие осколки, они разлетаются по полу, через пару минут он, убийца-психопат, откроет канистру с бензином и зальет весь первый этаж, чтобы уничтожить улики. Огонь с первого этажа перекинется на второй, когда мы с Крисом опомнимся, будет слишком поздно. Меня опознают по зубам, Криса — тоже. О, а Кай разрыдается. Он упадет на колени, прижимая мои зубы, крепко зажав их в ладони, к своей щеке и будет просить прощения, что не пошел со мной и не спас. Я принюхиваюсь — дымом не воняет. Крис больше не чешется, он просто сидит и смотрит на меня. Его взгляд, еще несколько минут назад не выражавший ничего, прояснился — когда это случилось? Да, я нахожу сексуальным размазанную по лицу Криса кровь. За окном уже почти не темно, с первого этажа уже почти не доносится никаких звуков, в дверь не стучат — бля, кажется, мы просидели в этой комнате всю ночь. Я не знаю, как описать это чувство: восторженно-возбужденное. Будто постоянно хочется кого-то поцеловать. Будто каждую секунду звонит тот, кто сильно нравится. Будто, бля, я даже не опишу. Крис за эти не знаю, сколько часов изоляции стал очень близким мне человеком — так я чувствую или буду чувствовать, пока действие амфетамина не пройдет. Нил, оцени здраво: а что было-то? Нил, а что может быть? Я чувствую себя таким смелым. И очень хотел бы сейчас его поцеловать. Если честно, я готов и на большее, но. Крис встает с пола. — Когда она подошла ко мне, я ее поцеловал, — рассказываю. Я говорю: — Сначала она положила руки мне на плечи и долго смотрела на меня, она прижалась ко мне всем телом. Я закрываю глаза, чтобы образы стали ярче, и сразу открываю — я хотел бы пережить все снова. — То есть инициатором поцелуя была всё-таки она? — Она спросила меня, нравится ли мне, а я ответил, что да, что она очень сильно мне нравится, — я игнорирую вопрос и невольно улыбаюсь. — А потом я ощутил у себя во рту ее жвачку, доктор. Я говорю: — У нее замечательные кучерявые белые волосы и глубокие голубые глаза. Я говорю: — Мне кажется, я очень сильно в нее влюблен. Я слышу громкий показательный вздох. Доктор спрашивает о том, что было дальше, проявил ли я все-таки какую-то инициативу или нет. Я был очень сильно обдолбан: моя инициатива — это ее отсутствие. Когда мы спустились вниз, в доме практически никого не было. Честно сказать, я думал, что все будет гораздо хуже: кучи мусора, битая посуда на полу, блевотина на стенах — ничего этого не оказалось — во многом, как выяснилось, благодаря Мирко, который теперь лежал на диване, закутавшись в плед под самое горло, и смотрел утренние мультики. Он рассказал мне, что упоролся и «запаялся» на уборке: где-то с полуночи Мирко ходил по дому с мусорным пакетом и веником, убирая за всеми. Тупорылые наркоманы. Мирко сказал мне, что я вел себя не очень красиво: — Чувак, ты наезжал на каждого в этом доме и бил тарелки. Он спрашивает: — Когда ты переоделся? Не отрываясь от поцелуя, Крис засовывает свои руки под мою футболку — они ледяные, а вот его дыхание просто обжигает кожу. В предрассветных сумерках он и я — мы оба такие красивые. Руки и пальцы Криса очень тонкие, как у героя какого-нибудь французского арт-хаусного кино, — и они сейчас расстегивают мои джинсы. Я даже не пытаюсь сопротивляться — не хочу. Облокотившись всем телом о стену, я принимаю каждый его поцелуй и я совсем не думаю о том, что будет дальше. Я не хочу. Мои пальцы запутываются в его кучерявых волосах, Крис опускается на колени передо мной — и это совсем не так, как я себе мог представить. Он не обхватывал руками мой член, не облизывал от головки до основания, как это чаще всего бывало в том порно, что я смотрел. Крис глубоко заглатывает член по самое основание — а я стону как последняя тварь, потому что никогда раньше ничего подобного не ощущал. Мне не хватает воздуха, я дышу полностью открытым ртом, а ноги подкашиваются. Но. Я хватаю Криса за волосы и делаю резкие движения всем телом, просто насаживая его на член, заставляя его принимать глубже, дольше — еще чуть-чуть и он начнет блевать или задыхаться, наверняка. Помимо охуительного блаженства я чувствую всепоглощающую ненависть и обиду за то, только не смейся, что я у Криса не первый: умение заглатывать он получил точно не при прохождении процедуры с зондом. Слишком грубо. Чересчур резко. Но блять, кажется, ему это нравится. В контрасте с моими действиями, не смотря на, Крис водит руками по моему животу и бедрам, при этом полностью подчиняясь мне. Слишком нежно, чересчур, дотрагиваясь до тела только кончиками своих охуенно красивых тонких пальцев. — Я кончил ей в рот и мне даже захотелось плакать, — рассказываю. — А потом я дрочил ей, потому что не был готов ни к чему другому, я видел, что ей нравится это, и, вероятно, в следующий раз, если он будет, я решусь на… В этот момент моего рассказа Кай вышел из кабинета, громко хлопнув дверью. Кай, и не благодари, я специально. Док, как думаешь, как трактовать поведение моего брата на сеансе групповой терапии, а?