Для нас никогда не наступит время.

Когда я закончусь, отдайте ему мои дневники. Мои ручки, мои волосы, мой голос, мои глаза и дороги с рук. Вгоните ему мой баян в вену. Заберите. В глотку запихните колеса. Отдайте ему дорожки, трубку и пустые зиплоки. Отдайте ему все — и самую последнюю дозу. Только не золотую. Она моя. И что дальше, Нил, алло? Оказаться в реабилитационном центре в 16 лет — это, думаешь, прикольно? Ты же любишь прикольчики, Нил. Приколись! Кай не пришел ни разу за три месяца. А должен был? Вот честно. Нас учили тому, что программы 12 шагов — это фигня. Нам рассказывали о том, что программа легальных наркотиков — это убийство. Никогда и никто еще не слезал с метадона. Это билет в один конец. Пока, Крис. Тебя пересаживают на более ядреный наркотик, от которого ломки длятся месяц. Приколись! А потом ты обязательно умрешь — и твое имя в списках выдачи просто зачеркнут красным фломастером. Я две недели срался, орал и плакался. Я две недели шатался из стороны в сторону, накрывшись одеялом с головой, сидя на кровати, трусился. И я хочу пожелать вам спокойной ночи и приятных снов. Потому что даже во сне мне приходили видения о том, как я поджигаю трубку и затягиваю жгут. Кай, ну прости уже, а? Я очень неудобный брат — я предупреждал. Просто больной ублюдок. Лодырь, лодырь, мерзкий хрен, залупа я. А ты ласковый и нежный. Йосеп, мой сосед по комнате, он даже не наркоман — шизофреник, которого запихнули сюда родители с мыслями о том, что в психушке его сведут с ума еще больше, он всю ночь обнимал библию и плакал. Как же несправедливо. Ты можешь быть гением, можешь быть шизофреником, можешь быть придурком — и ты окажешься тут. — Йосеп, почему ты плачешь? Но ты не можешь самостоятельно уйти. Потому что тебя больше нигде никто не ждет. Привет. Спи спокойно, завтра ты точно проснешься с хуевой пеленой перед глазами и мыслями о том, куда бежать за чеком с кристаллами. — Я плачу, — ревет Йосеп, — потому что тяжело жить свято. А я плачу по Каю. Мы ревем вместе под шум проезжающих машин за окном. Йосеп растирает сопли по подушке, а я ору и захлебываюсь слезами, потому что тут никто никого не жалеет. У меня забрали телефон и не дают ноутбук. Мамочка, как тяжело просто жить. Я не стану даже писать что-то в дневник — их читают. Я не могу даже ни с кем поговорить. Мне. Так. Жаль. Себя. Запомните это опухшее лицо с поросячьими глазками. Спасибо, так лучше. Кто теперь меня соберет? Кто сложит мои кости и нацепит кожу обратно? Чтобы я был. Есть Кай. И есть я. Зачем я здесь? Я так ненавижу Кая, а еще больше я ненавижу свою суку мать — это по их вине я тут. По их вине Йосеп тут. По их вине все тут. Тут — это синоним самого большого пиздеца, который только мог со мной приключиться. И я обязательно выйду отсюда завтра. Или послезавтра. Да, бля, хоть щас — приколись? Я пишу: «Дежурный — сука, тренер — гнида, психотерапевт — ебанашка, а директор — вонючая гнилая залупа. Ночью, когда все уснут, я выколю им глаза и выпотрошу этих сук прямо на кровати. Потроха спущу в унитаз». Я записал все в дневнике. Просто так. От нечего делать. А уже утром ко мне пришла мать. Мне. Всего лишь нужен 1 день на свободе. 1 единственная доза — и все, я начну выздоравливать и вернусь в центр. Сразу же. Ну точно. Ну правда, ну. Этот центр — здание ебаного барделя, в котором, по слухам, несколько лет назад замочили несколько шлюх. Слухи о шлюхах — назови так свою книгу. Ну а кто, вот кто бы еще купил это здание? Я просто ничего тут не значу. И ничего не могу. Они, врачи и тренеры, которые сами являются бывшими наркоманами, называют нас «выздоравливающими». Просто чтобы еще раз напомнить о том, что мы больные. Конченые, я бы даже сказал. Главное ведь себе не врать, правильно? Они не возвращают мой телефон. Я даже не знаю, что за день недели сегодня. И каждый раз спрашиваю у психотерапевта — но, как бы, нахуя? Это информация абсолютно ни о чем мне не говорит. Просто психологически легче становится. Будто на секундочку среда 25 число устанавливает связь меня и прошлого мира, в котором я жил. Я просто не могу. Мне так жаль. Я могу орать из окна на бухарей, который собираются под нашим борделем. Орать, чтобы они завалили свои хлебала и шли нахуй отсюда. Тут выздоравливающие болеют. Их мажет и кидает из стороны в сторону. У них взрывается голова — их ломает. — Меня, блять, так ломает, что я готов выйти и поломать всех, нахуй, вас, — ору в окно. Просто потому что я больше ничего не могу. Я соврал. На самом деле я уже три месяца срусь, ору и плачусь. Я три месяца шатаюсь из стороны в сторону, накрывшись одеялом с головой, сидя на кровати, трушусь. Каждый ебаный день. Только не заставляйте описывать, что при этом происходит в моей голове. Этой ночью Йосеп не плакал. Он выл. Когда в комнату зашли выздоравливающие, Саймон, что тут дольше всех, заставил его встать на колени и спустить штаны. Я просто молча смотрел. Я понимал, что Йосеп самый безобидный шизофреник в мире, но я не мог ничего сделать. Да, он дрочит в туалете с открытой дверью, да, он везде ходит с библией и часто разговаривает сам с собой, но он ведь не делает никому ничего плохого. Саймон схватил простынь, которой я укрывался и вышел. И я даже ничего не сказал. Стоя на коленях, освещенный светом, который пробивался сквозь приоткрытую в коридор дверь, Йосеп начал громко молиться, а я замер, потому что услышал, как Саймон поднимается по ступенькам обратно к нам. Когда его фигура возникла в дверном проеме, я заметил, что с покрывала капает вода. Такое уже было однажды. Многое однажды случалось. Я знал, что простыня пропитана солевой водой. Я знал, что Саймон прямо сейчас начнет с силой бить Йосепа закрученной в жгут простыней. Больно. До крови. Мне не нужно объяснять, что почувствует Йосеп, когда солевая вода попадет в раны. Саймон сделает это, потому что он может. Просто потому что он ненавидит нарков, шизофреников и дрочеров. Потому что он психопат, который любит причинять другим боль — это было бы слишком простым объяснением. На самом деле Саймон делает это, потому что тут просто больше делать нехуй. Все. Конец. Когда Йосеп перестал разговаривать и начал мычать, Саймон ушел. А я все так же лежал без движения. А что я мог сделать? Завтра они заставят его пить мочу. А Йосеп не откажется, потому что ему нравится быть в центре внимания. Спасибо, блять, боже, за такой шанс оказаться тут. Ты веришь в меня — и я не подведу. Стану таким ублюдком, какого свет еще не видывал, как и все они. — Привет, ма. — Нет, я не знаю, о чем ты. Я ничего не писал. — Мне не нравится тут. — У тебя свадьба? Поздравляю, а когда? — Мам, я так хочу пойти! — Возьми меня с собой! На недельку бы мне! Прошу, я больше не могу тут. — Привет, Кай. Кай зашел в комнату позже. Я не знаю, слушал он или нет. Он сказал: — Тебе нельзя выходить. Какая же ты сука, Кай. Как же некрасиво подслушивать чужие разговоры. Мой план — выдать себя за него и выйти отсюда. Но я пока еще не знаю, как. Я хочу, чтобы у меня получилось всех убедить в том, что я на самом деле не я. — Тебя, блять, ваще никто не спрашивал, — отвечаю. Я говорю: — Ма, это же твоя свадьба! Как я могу такое пропустить? Я помогу тебе подготовиться. Этот сука, этот обломщик, он говорит: — Одного дня будет вполне достаточно. Я сдерживаюсь как могу и нервно тереблю свои рукава. Мать сидит молча, опустив голову. Мне кажется, она плачет. Кай смотрит на меня. Но на самом деле никуда не смотрит. — Мам, — говорю, подсаживаясь к ней. — Мамочка, милая, мамуля. Я вложил в эти слова столько нежности, сколько вообще никогда не вкладывал. — Мама, я просто хочу увидеть, как ты проведешь самый важный и счастливый для тебя день, я хочу быть частью этого. Смысл в том, чтобы убедить всех, что тебе не похуй. Мать посмотрела на Кая. Я тоже посмотрел на Кая. Вся, блять, надежда на тебя. Ска-ска-ска-жи-жи-жи, ч-ч-ч-что я-я-я м-м-могу у-у-уй-й-ти. Давай же, ну. — М-м-мы ух-уходим, — говорит она. Б-б-боже, спасибо. Йосеп точно молился за нас двоих. Мать встала со стула, и они с Каем пошли к двери. — Погодите, — говорю. — А я? — А ты, — отвечает Кай, — остаешься. И тут у меня в голове щелкнуло. Раз-два-три. Раз-два-три. Я орал, что они все суки, животные, твари, мрази. Я кидался стульями и бил руками о стены. Падал на пол и лупил по нему ногами. Я разбил руки и лицо в кровь. Я был уверен, что она сведется. Я был уверен настолько, что мысленно уже ширнулся и шел за новой дозой. Рассматривая утром синяки на еблете и ощущая всем телом ноющую боль. Я понял, насколько жалко выгляжу. И что-то еще понял, наверное, но не могу описать, что. Главное ведь себе не врать, правильно?