Для нас никогда не наступит время.

Прекращай плакать, детка. Плохие мальчики, которые нравились тебе раньше, сторчались и сдохли. Как не. Как не сделать еще хуже? Я не знаю. А кто. Знает? Я думаю одну мысль — и сразу же другую. Перебивающие друг друга мысли случаются на хуевых кислотных отходах. И каждая — откровение. Ясно одно: я вернусь домой однажды. И все уже никогда не будет как раньше. Как же меня заебали эти малолетки. Будто весь мир кишит маленькими пидарастическими подстилками — и все они сконцентрировались возле меня. А ты, Кай, без сомнений, неуловимая гейская мамка. Я думаю, что слизистая моего носа не восстановится никогда. Прошло уже полгода, а я не чувствую ни запахов, ни вкусов. Это хорошо, потому что я уверен, что в нашем Большом Доме воняет знатно. Несмотря на каждодневную уборку. Несмотря на мое каждодневное нытье, всем похуй. Я уверен, что Бэн плюет мне в чай, он так развлекается. Но я просто, к счастью, не чувствую вкусов. Какая же удобная связь. Лови лайфхак: глотая горькую таблетку или выпивая невкусное лекарство, просто зажми нос — и вкуса ты вообще не почувствуешь. Это связано с тем, что вкус на 70% зависит от обоняния. Там, у тебя в организме, каждую секунду трудятся 300 типов рецепторов, воспринимающих и распознающих запах. Как только молекулы запаха связываются с твоими обонятельными рецепторами, это запускает цепочку реакций в нервных окончаниях. Формируется сигнал, который отправляется в мозг. Исключение — если ты сжег нахуй слизистую тяжелыми наркотиками. Нил, ты самое настоящее блядское исключение. А еще. Боже мой, Нил, ты такой умный. Со мной, как и с другими ребятами тут, плюющим Бэном, шизиком Йозепом и жестоким Саймоном работают доктора и тренеры. И всем им поразительно похуй на нас. Я знаю, что там, в прошлой жизни, мать вышла замуж, Кай закончил школу. Впервые за всё время мы с ним не будем учиться в одном классе. Классно, да? Я так все похерил. Я все. Изменил. МОГ БЫ ХОТЬ РАЗ ЗАЙТИ, СУКА. ТЫ ТАКАЯ ТВАРЬ, КАЙ. ПИДАР. ПИДАР. ГНИЛОЙ ВЯЛЫЙ ЧЛЕН. ЗАЛУПА. ЖОПА. черт побери тебя, кай — так выглядит обида на бумаге. Мокрые следы дальше — так выглядит боль. Отчаяние — вырванная страница дневника, разорванна от бессилия. Что либо изменить. Не получится. Упарываться сложнее, когда ты слазишь. Если бы я выбирал, на чем сидеть, то выбрал бы лицо своего брата. — Поговорим о триггерах. Я хочу, чтобы вы научились работать с тягой, — говорит лысый здоровый дядька. Это наш доктор. Он рассказывает о том, что в 90х сидел в тюрьме и на герыче одновременно. И бросил. — Даже если кто-то вдруг подбежит ко мне и вгонит мне шприц с дозой в жопу, я не сяду на наркотики снова, потому что это не будет моим желанием, — говорит он. — Даже если что-то напоминает вам о желании — держитесь. Групповые терапии — это такая залупа. Получается, что каждый раз, если я мельком увижу в толпе, например, блондинистые кучерявые волосы, мне захочется колоть себе в вену иглы. В любой момент, когда у кого-то носом потечет кровь, а если у него еще при этом голубые глаза и грязная вонючая футболка — считайте, что я сдох от передоза. Самое страшное, что чем больше времени проходит с тех пор, как ты бросил, тем сложнее тебе вспомнить, почему ты все еще чист. И зачем тебе это вообще было нужно. Мозг вытесняет плохие воспоминания — и остается только память о том, как же охуенно было упарываться. Чувства такие, будто мир с уходом наркотиков — сейчас будет самая банальная мысль, которую даже ты, дневник, слышал отовсюду — утратил краски. Я просто взял и проебал весь мир. А он даже мне не принадлежал. Я живу в нахуй черно-белом мире, который ничем не пахнет и никакой на вкус. Все, что я способен ощущать — это злость. — Нил, тебе письмо передали. И ненависть. — От Кая. И любовь. Как объяснить это. Я бы смог, если бы знал, что нас, «выздоравливающих», умышленно лишают общения со всеми подряд: у нас забрали телефоны, ноутбуки, факсы, пейджеры, почтовых голубей. Если бы мы знали, что нашим родственникам, друзьям, любовникам и барыгам запрещено передавать нам письма и навещать нас. Писать их можно только «выздоравливающим». Адресовать кому угодно. И не получать ответа. Это такая часть терапии. Чтобы казалось, что каждый из нас, ладно, что я нахуй никому не нужен. Кроме ебучего Йосепа, который не умеет писать. Самое страшное. Что к Йосепу ни разу не приходили ни письма, ни люди. А он тут уже 3 года. Им запрещено было, а нам — нужно. Бесконечно просить прощения в письмах. И отправлять их в никуда. — Нил? Я беру письмо дрожащими руками. Представь меня, который не знает, что Кай не писал мне не потому что не хотел. Прикинь, дневник, я даже не знал, какой у него почерк. Или забыл. Я сторчал, выплакал и высрал каждое ебаное воспоминание про Кая. Более того, я даже специально старался забыть. Но я какого-то хуя все равно его помню. Я ненавижу генетику, мать с отцом, которого не знал, и случай. Близнецы рождаются редко. Это факт. Все 3 ебучих процента вероятности: почему, бля, я? Все могло бы быть совсем по-другому. Существуют вещи, без которых вас невозможно узнать. Если проводить аналогию с миром животных, мать узнает своих детей по особому запаху. Но нихуя эту аналогию проводить? Я, например, узнаю Кая по. Я знаю, на чей запах буду дрочить сегодня в туалете. Запах, смех, манера говорить, взгляд, голос — эти вещи, Кай — это все особенный ты. Я долго не решался открыть письмо. Мне казалось, что должно произойти что-то важное и значимое, чтобы это сделать. Настолько. Что аж пересыхало в горле. Я держал его двумя дрожащими руками. И думал о том, какой момент будет подходящим. Я ждал, пока кто-то умрет. И под всеобщие рыдания, молитву батюшки, окутанный дымом от ладана, я его открою. Там. Обязательно. Должно. Быть. Написано. Нечто. Важное. Я так долго ждал. Не знаю, как описать чувства, которые испытывает человек, когда смотрит на себя в зеркало. Потому что в этом ничего нет. Мы рассматриваем себя каждый день, корчим рожу － и знаем, как правильно посмотреть, чтобы показаться себе хотя бы симпатичными. Все лежит на поверхности. Не секрет, что на самом деле мы выглядим далеко не так, как себя видим. Достаточно всего лишь сосредоточить взгляд на другой, некрасивой, части лица, поменять освещение или ракурс － и все в целом покажется уродливым. Да, ты ебаный ублюдок, Нил. Выродок. Мудила с кривым носом и омерзительной улыбкой. Пожалуйста, и не благодари. Правда в том, что ее попросту нет. И это неправда. Все эти странные факты и феномены — я не уверен, что могу объяснить, зачем мне это знать. Смысл в том, чтобы никогда не прекращать учиться, иначе ты сдохнешь. Странным образом все происходит и в жизни тоже. У меня какие-то магические взаимоотношения с текстами, которые я пишу в свой дневник. Со словами. С буквами. Давай я напишу, что завтра выйду из Большого Дома без тяги к наркотикам? Давай я напишу, что никогда больше не притронусь к игле? Давай я напишу, что к концу этого месяца влюблюсь. Давай я напишу, что этот партнер не будет моим деструктивным братом-близнецом. Давай напишу, что мне больше не будет больно. Душевно. Как бы было хорошо. Неужели мое воздаяние за страдания — это сраное письмо? ДА ПОШЕЛ ТЫ НАХУЙ, КАЙ Так выглядит рекурсивный психоз. Позер. Позер. Позер. Я разрываюсь изнутри и бьюсь головой о невидимые стены у себя в голове. Я плююсь желчью и блюю пеной. Я захлебываюсь ненавистью за то, что ты ровным счетом ничего не сделал для меня, Кай. Понимаешь? И я не знаю, что мне теперь с этим собой делать. Мой мир будто крутится сейчас вокруг этой блядской бумажки — простого листа в клетку, сложенного пополам. У меня же, нахуй, вообще сейчас ничего не происходит в жизни. ТЫ ДАЖЕ, БЛЯ, НЕ ПОТРУДИЛСЯ НАЙТИ НОРМАЛЬНУЮ БУМАГУ. КАКАЯ ЖЕ ТЫ ВСЕ-ТАКИ СВОЛОЧЬ, КАЙ Это было так важно. Еще пять минут назад. И так Мне не похуй. Мне не похуй. Боже мой, кто бы знал, как я тебя люблю. ТЫ ТАКАЯ ТВАРЬ. Я ПОЛГОДА ПЫТАЛСЯ ТЕБЯ ЗАБЫТЬ. И У МЕНЯ ДАЖЕ ПОЛУЧИЛОСЬ. И. И ТЕПЕРЬ ТЫ ПЕРЕДАЕШЬ МНЕ ОДНУ БЛЯДСКУЮ БУМАЖКУ. ДА С ХУЯЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ТАК поступать со мной, Кай. Почему? Я не знаю, как долго я пялился на письмо, но мои руки вспотели — и пот успел пропитать тетрадный лист. Или это были слезы? В комнате остались только мы с Йозепом и Святой отец. Святого отца совсем недавно определили в наш Дом. Это не кличка. Он на самом деле поп, батюшка православный. 35 лет. Девятая ребуха. В семинарии учился, служил в монастыре, там же и ширку варил. На Маковей все бабки так и прут мак в монастырь, а он в системе 15 лет. Пара-пара-пам-пам. Удивительно, как просто можно в несколько предложений описать чью-то жизнь. Интересно, Кай, а как бы ты описал мою? «Мой неудобный брат-близнец. Наркоман. Неудачник. Гей». Все. Конец. А Йосепу — христанутому шизофренику 45 лет — это все как благодать. Понимаешь, дневник, даже если за рясой стоит полное ничтожество и ссыкло (как вот наш местный Святой отец) или ебнутый какой-нибудь, его все равно из-за рясы воспринимают как посредника бога и руки ему целуют, прислушиваются. Нашему, например, со слов тренера, прихожане до сих пор звонят и совета просят. Хотя ему 35 лет, мама с папой платят за ребуху, больше 3-х недель не работал за последние 3 года. Говорит, что ему воровать легче. Все. Конец. Как жаль, что я однажды научился думать. Йосепу страшно. А у Святого отца беда. Он зачем-то рассказывает самому главному ссыкуну и шизофренику, что нельзя на Пасху тут оставаться, вдруг, благодатный огонь не снизойдёт — «…и тогда», — говорит он, — «Апокалипсис будет». Йозеп рыдает. Его рыдания — это маленькая смерть. Я думаю, что сейчас — самое время. И раскрываю письмо.