Для нас никогда не наступит время.

За пределами Большого дома начинается жизнь. Она и была там всегда, просто для меня однажды остановилась и сосредоточилась на одной только точке. Тут, в этом ссаном доме. А время продолжило течь параллельно: и тут, и там. Там — быстро, тут — сам понимаешь. Сложно всерьез думать, как много я пропустил. Вообще невозможно представить, что мой одногодка-брат взаправду уже в этом году пойдет в универ, а я тут еще останусь школьником. Это так неправильно. Нил, когда ты проглотил эту капсулу времени? Выплюнь, фу. Но однажды. Я точно не знаю, когда (и, возможно, вообще проведу тут всю свою ебаную жизнь). Однажды Дом выплюнет и меня тоже. Он время от времени блюет выздоравливающими наркоманами, а потом заглатывает их обратно, как это со Святым отцом произошло. Девять раз. Ясно точно, что теперь, Нил, для тебя все будет по-другому. Например, тебе нельзя пить вообще ничего, что горит — это потенциально опасное состояние для выздоравливающего. Заебал, не ной. Я не знаю, как это будет за пределами, но, наверное, тяга определенно существует. Наверное, определенно, лол. Придурок какой. Понимаешь, пока я нахожусь в Доме, я будто в коконе, где толком вообще нет никаких тревог и соблазнов. Конечно, вечерами Бэн закидывает удочку о том, как было бы круто сейчас упороться — и все мы, перебивая друг друга, с пеной у рта спешим сообщить ему, какой он тупой, что несет полный бред. Каждая фраза о том, что даже разумное употребление любых веществ — это дорога в никуда, пропитана болью, ломками и ложью. Я готов поклясться, что ни в одном из этих торчей, включая меня самого, нет стержня — и Бэн это знает. Он самый честный из нас. Почему? Да потому что, когда мы замолкаем, за нас говорить начинает тишина. Саймон мысленно вкидывается Ксанаксом каждые четыре часа — и кладет жизнь на поиски Тарена. Себастьян — едет в лес: копать мефедрон голыми руками и воевать с огнями города. А я. А у меня ненаход. Шутка. Я просто снова оказываюсь в определенной комнате с определенным человеком и закидываюсь похуй чем — всем, включая перетертых в пыль личинок навозных мух. ШУТКА. Затянулась как-то. Если тягу, находясь в Доме, можно легко вытерпеть, то за пределами, тебя может остановить только внутреннее желание не быть зависимым. Чего-то ради. Только вот ради себя ты уже не можешь давно. А ты чего бы ради, Нил? Чуть не забыл, вчера в Дом доставили тело. Именно доставили, потому что ходить она сама не может больше — ноги сгнили. Так случается у любых вообще девушек с ногами, если в них колоться. Она не первая. Саймон таких, черноногих, зовет кузнечиками. Абсолютно понятная история: если ей повезет, спустя несколько недель или месяцев, она начнет ходить, но только на полусогнутых. — Как ебучий кузнечик, — смеется Саймон. Раскачанный и сильный, кажется, будто он не употреблял никогда. Я уверен, что, когда девчонку немного попустит, а ноги перестанут вонять гнильем, Саймон ее трахнет — ну а хули тут еще делать? Положительный ВИЧ развязывает руки и снижает запросы. Кайл, который совсем недавно оказался в Доме, никак не может привыкнуть к тому, что простому человеку может показаться ужасом, полнейшим кошмаром: ну, например, вид гниющего живьем человека, он реально многим бы не понравился. Кайл сталкивается с этим почти каждый день теперь. А еще чуть-чуть откатить назад времени — и мальчик просто баловался галлюциногенами раз в месяц-два — и ВСЁ. Приколись. В противовес ему Марко — четырнадцатилетний парень, выглядящий на 10 максимум. Заезжает на наш курорт, по рассказам, в пятый раз за последние два года. Его реально ничем не удивить. Знаешь, если бы у меня с рождения была зависимость и полный набор гепатитов, сложно представить, до чего бы мне вообще было дело. А еще сложнее стать кем-то, если твои родители варят ширку на весь район. Самое страшное, что денег у них немерено и одновременно с тем абсолютно ничего нет. Прикольное проявление заботы о ребенке: «Да, мы подсадили его на герыч и мак, но зато отправили на лечение в ребуху» — приз «Родители года» ваш. Аплодисменты. Марко никогда не выздороветь, хотя он даже не имел возможности распоряжаться своей жизнью. Родителей же не выбирают. Ну, с ним. Всё. Конец. А Кайл. Кайл обычный неудачник: однажды мамка нашла в его ящике с трусишками припрятанную на черный день марку — и без лишних разговоров запихнула его сюда. Она даже и не подозревала о том, что ее сыночка, который в жизни не лизал ничего, кроме н-бома и, даст бог, чьей-то киски, узнает, где находятся точки с ширевом недалеко от дома, как вскрывать пах и варить крокодил. А вот теперь скажите, ведь это было не самое взвешенное ваше решение, правда, мамаша? Хотя я все же думаю, что Кайл неплохой парень. Да, он врет много, даже пиздит, и достаточно несерьезный — просто малой, который забыл дома тетрадку с домашкой, которую не сделал. А голову ты не забыл? При этом Кайл единственный, с кем я вообще могу общаться. Просто. Не знаю, как объяснить правильно, но он пока еще может думать как обычный человек, а не как законченный наркоман. Понимаешь? Я реально верю в то, что Кайл один такой во всем сраном Доме, на кого реабилитационный центр подействовал как шоковая терапия. И я завидую ему. Но не очень сильно, если прям по правде говорить. Сидящая во мне внутренняя гнида заявляет, что скоро шок пройдет. Кайл на самом дне зависимости не был никогда — да, бля, клянусь сердцем матери на полный рот кончи, что он обязательно начнет юзать снова, пока не опустится, как и все мы. А если совсем честным быть пытаться, то я просто хочу так думать. Чтобы себя оправдать. Я чертовски сильно завидую тебе, Кайл. И даже немного тебя ненавижу. Какая же ты все-таки мразь, Нил. В попытках перестать себе врать и проанализировать потребление выяснилось, что у каждого наркомана есть знакомый торчок, что хуже его. За счет которого он, наркоман, себя возносит и оправдывает. Ну, например, он думает: да, я колюсь и ворую — и это определенно плохо, но вот Михель продает свою жопу за дозу, а ведь я — нет. Значит, все норм. А потом он начнет продавать себя — и уже подумает: да, я продаю себя за дозу, а вот у Тристана еще и ВИЧ — и значит со мной все еще норм все. Кажется, что это замкнутый круг, ведь всегда есть кто-то хуже, но, к счастью, он конечен. Однажды — это всегда ожидаемо для окружающих, но неожиданно для нарка — этим хуже станешь ты сам. Поздравляю, дно достигнуто. Именно в тот момент, когда хуже тебя уже не будет никого, придет осознание. Если ты, конечно, все еще сможешь шевелиться и думать. Откуда я это знаю? Я тут уже полгода. Я теперь про наркотики знаю все. Или мне так кажется. Ясно одно: Кайл, этот везучий пидор, никогда не достигал дна, а я. Он точно не сможет бросить, а я. Кайл говорит: — Мне страшно. Чувак, самое страшное, что я почти был там — и я не боюсь. Чувак, самое смешное, что я тоже не смогу. Мне нельзя на улицу. Точно нельзя. Пожалуйста, не выпускайте меня никогда, я там снова сяду. Кайл шепчет под стоны кузнечика, что ему очень сильно страшно оказаться там. И мне. И мне. И мне. Почему так болит мое сердце? Я вру. Я боюсь. Я. Мы столпились над ней — ну просто поглазеть. Девушке было похуй, естественно, — её ломало. Я не знаю, куда именно смотрят остальные, но я люблю рассматривать детали. Положа руку на сердце, заявляю, что еще никогда не видел настолько глубоких и зараженных язв: они покрывали чуть более чем всю площадь ножек-спичек. Уж не знаю, что именно она в себя вливала, создается впечатление, будто керосин или типа того. Тело очень тяжело дышит и время от времени вздрагивает. Я даже не буду описывать, как от нее воняет. Когда Йосеп начинает тянуться двумя руками к кузнечику, лежащему на носилках, никто и не пытается его остановить. Мы молча продолжаем смотреть. Кряхтя и стараясь удержать по мышкой Библию, Йосеп цепляется пальцами за подол ее грязной юбки. Саймон сдавливает смешок, понимая, что сейчас произойдет. Святой отец отрицательно качает головой и цокает языком, типа, он этого всего не одобряет. А в глазах читается любопытство. Все мы ждем, когда он сделает это. Я просто молча продолжаю смотреть. Какие-то доли секунды — и Йосеп задирает ее юбку так высоко, что почти выворачивает наизнанку. Ну что с него, болящего, возьмешь? Кузнечик не шевелится. Может, она умерла. Возможно, заснула. Или просто вырубилась от боли. Я не стану акцентировать внимание на том, что под юбкой не оказалось трусиков. Уж точно не скажу, что только что впервые увидел женскую письку. И чего тебе определенно знать не стоит, так это того, что все ТАМ тоже черное: язвы, язвы на всем белом свете. Увидя это, Кайл зажимает рот руками и, раскачивая головой в разные стороны, будто силясь не закричать, не отводя взгляда оттуда, начинает пятиться назад. Святой отец вскрикивает от неожиданности, а Йосеп хихикает и дергает ее юбку туда-сюда. Саймону больше не смешно. Но. Мы все. Всё еще. Продолжаем смотреть. В тот момент, когда из-под мышки Йосепа Библия падает на пол, он, спохватившись, одергивает руки. Йосеп воет, суетливо падает на пол, поднимая и роняя книгу, будто играет в горячую картошку. Он у нас просто болеет сильно. Йосеп, ерзая задницей по полу где-то в наших ногах, бьет себя руками по лицу и орет, как несвято и плохо он поступил. Причитая о лукавом, он наносит себе удары по голове, шее, груди и царапает кожу. Я даже уже и не знаю, куда смотреть. Тело распахивает глаза. Очнувшись, будто подыгрывая шизофренику с пола, она орет на каждого из нас и ни на кого конкретно, что ей срочно нужно уколоться. Она требует позвать Черного и пытается схватить Саймона за руки. — Черного не будет больше, — Саймон ржет, грубо отталкивая ее. — На сухую теперь ломаться будешь. Как думаешь, гниющая пизда поспособствует моей гомосексуальности? Саймон, отходя от носилок, с силой пинает Йосепа ногой в лицо. Йосеп валится на спину и сразу плачет. Он делает это каждый день — целый день, практически, если быть точнее. Плачет. Плачет. Плачет. Так что его никому больше не жалко, практически. Сразу за Саймоном интерес к кузнечику теряет Кайл — и тоже отходит. Кайл пытается помочь болящему встать, от чего Йосеп начинает заходиться в истерике еще больше. В рамках научного интереса и во имя любви к деталям, я все еще смотрю на то, что осталось от женской письки. Не осуди, да не осудим будешь. Девушка, которой она принадлежит, не плачет, она рыдает. Заламывая конечности, единственные, которыми она еще может шевелить, кузнечик плюется пеной и проклинает конкретно меня — и нас всех одновременно за то, что мы не хотим ей помогать. Заливаясь слезами и извергая проклены, она ссыт прямо под себя. Думаю, от страха. Но на деле — кто там знает, что в ней еще гнилого есть, помимо ног, зубов, письки и души. Моча капает на пол, образуя лужу, по которой Йосеп, заходясь в историческом припадке, колотит руками — и брызги летят на стены, на Кайла, на всех нас. Пожалуй, самое время отойти. Если бы я хоть чуточку разбирался в людях и умел читать по глазам, я бы сказал, что кузнечик переживает сейчас полнейший ужас. Странным образом ты становишься максимально трезвым ровно в тот момент, когда понимаешь, что дозу достать негде. Какая же это все-таки веселая игра. Про то, что сказал Саймон, «на сухую», — неправда, конечно. Ей точно будут давать таблетки, но не наркоту. Да и узнает она об этом позже, а пока будет выть от ужаса и в мыслях умирать секунда за секундой. Но самое смешное то, что она просто даже не может встать и съебаться отсюда. У каждого из нас был выбор. И сейчас мы выбираем высадить новоприбывшего наркомана. Добро пожаловать, кузнечик. Вечером, когда парни буду оттирать сукровицу с гнилью с носилок и отмывать стены и пол от мочи, они обязательно придумают, как убить в ней все живое, что еще осталось. Во мне больше нет ничего тоже. На очередной терапии нас попросят нарисовать что-то на листе бумаги. Вообще первое, что приходит на ум. Наверное, зная себя: сексуальные предпочтения и протестные настроения, закономерно было бы предположить, что я нарисую хер, баян, возможно, расчлененного младенца или ебучую крысу, но я зачем-то нарисую глаз. Человеческий. Как оказалось, рисуя глаз, я выражаю параноический образ контроля, который меня беспокоит. Человек, у которого стены возле кровати в одном, скажем, оздоровительном учреждении изрисованы глазами, чувствует, что он несамостоятельный, что на него давят. Он уверен, что не может сам принимать решения, что обязан быть бдительным. До паранойи. Ну ебать. Это же полный, черт подери, глаз. Хуй. Залупа. Крыса. — Эй, там, внизу, ждет тебя… — тренер окинул меня взглядом. — Такой же точно, как ты. Только посимпатичнее и не наркоман, очевидно. Только поумнее. Только получше — вот это вот все. Видит бог, я оттягивал это как мог. Я заебался думать об одном и том же с разных точек зрения, честно. И я больше не верю в монстров. Самый страшный монстр в моей жизни — это мой дневник. И Кай прочел его от корки до корки. Он видел подробный рассказ о том, как, где и в каких позах я бы его ебал, узнал, как сильно я хочу перерезать ему горло просто за то, что он есть, а еще изучил главу о том, насколько отчаянно я готов унижаться, лишь бы он был моим. Или я — его. Как лучше? Лучше бы, Нил, ты нихуя не писал. Ты, конечно же, клал на просьбу доктора не вести дневник, потому что являлся, а может, и являешься до сих пор, дохера чувствительным и ранимым мальчиком из бабочек, который рассыпется на части и развеется по ветру, если не сможет дать выход тревожащим его мыслям в их бесконечности и вечной беспокойной беспокойности. Доктора тут, они не говорят нам ничего толком. Не внушают. Основываясь на собственном торчеопыте, они просто пытаются донести важность всего происходящего, пока у нас есть выбор. Тренер повторяет: — А как только употребишь, сразу же потеряешь возможность выбирать. Дорога назад кажется чересчур длинной, непреодолимой. Пройдя через ломки, срачку и избиения, среди гнили и соплей — а часть моих хаусмэйтов реально гниют, как ты уже понял, — я не могу оглядываться назад. Если я попаду туда, я не смогу снова проделать весь этот путь обратно. Доктор, мой психотерапевт тут, он не акцентирует на этом внимание, но я знаю, что он думает, что я перфекционист и мечтатель. Мечтатель больше. Романтизирующий наркотики и это состояние. Доктор говорит мне, что я люблю преувеличивать. Не знаю, это вообще профессионально — так говорить? Всем похуй, как разговаривать с торчками. Он заявляет, что я, гиперболизируя, додумываю все, стараясь преподнести ситуации, состояния, чувства — что угодно в более выгодном свете (читай: красивее, интереснее, лучше). Что в моем случае означает, гиперромантизацию ебучего прихода. Хуже всего то, что я делаю это не потому что я плохой-плохой-плохой хвастун, а потому что я реально заставляю себя это чувствовать, накручиваю, скорее. И представляешь, если мы с тобой вдвоем въебем, меня вопроет больше. Плохо. Плохо. Невыносимо. Кай сидит на кресле возле входа в Дом, смотря в телефон — тот самый, который мне нельзя брать в руки уже полгода. Я даже почти уверен, что все мои виртуальные друзья думают, что я сдох. Возле Кая стоит Йозеп, обнимающий Библию, бормоча себе под нос, типа, молитвы. Йосеп — хранилец домашнего очага. Он существует в Доме везде. Я думаю, прямо сейчас еще один Йосеп стоит на втором этаже, третий — на кухне. Ничего необычного, потому что необычное — это наше будничное. Самое странное тут сейчас — не шизофреник Йосеп, а Кай. В моей голове нас снова двое. В этом Доме нас снова двое. В пространстве, во вселенной. Я уже забыл, как это: когда твое отражение двигается произвольно, независимо от тебя. Кай, ты мое положительное зазеркалье. Что. Мне. Тебе. Сказать. Ненависти нет, страха нет, стыда нет. Я так много думал об этом, что просто перестал ощущать. Подходя к нему, я не готов ни к чему. Практически. Стоя над Каем, не могу выдавить из себя ни слова. Всего-то и надо сказать «привет», «бонжур», «здорова» — че, бля, сложного, Нил? Можно я просто побуду тут, а ты не станешь меня замечать? Кай. Поднял. Голову. «Смерть придет, у нее будут твои глаза» Время так замедляется только в двух случаях: когда ты стоишь в очереди и когда ждешь наркокурьера. Кай встает с кресла и, улыбаясь, протягиват мне руку со словами: «Привет, меня Кай зовут. А тебя?» Спасибо. Не надо. Нет, правда. Я так боялся, что ты не вырос. Но ты. Он говорит: — Я хотел бы познакомиться с тобой, можно? Пожалуйста, произнеси наконец мое имя вслух, чтобы оно перестало быть грязным. Кай все еще протягивает мне руку: — Почему ты так смотришь на меня? — Я не знаю, — говорю. — А ты? — Я хочу на тебя смотреть. Но я до сих пор не знаю, как тебя зовут, — его рука, она дрожит. Неужели тебе так же страшно, как и мне, Кай? Когда гаснут все в мире огни, приятно знать, что кто-то ждет тебя с горящей свечой. У меня ведь полгода назад жизнь погасла. Я правда боюсь прикосновений. Особенно твоих. И при этом очень хочу. Всего тебя. Кай. Я говорю, что меня зовут Нил и заявляю: — А тебя я знаю, как зовут. Я все-таки не умею подыгрывать — и так и не решусь пожать ему руку. Никогда, наверное. Точно, наверное, никогда. Кай улыбается. Я видел эту улыбку раньше, но она никогда-наверное-точно не была предназначена мне. Я думаю, брат благодарен за то, что я не стал его касаться. Что ты придумал, Кай? Я обязательно сделаю, как ты хочешь, только скажи. — Я знаю, что тебе можно выйти со мной, так что думаю, мы могли бы прогуляться, да? — я вижу в его взгляде снисхождение, но жалости нет. Спасибо. Если честно, я думаю, будет справедливым не заставлять тебя одного делать все на свете первые шаги навстречу. «Когда опротивеет тьма, тогда я заговорю». Пожалуйста, Кай, только не делай мне сейчас больно, я же уже твой давно. Слушай, а ведь я сейчас впервые сам выйду за пределы Большого дома. Без тренеров, смс и регистрации. Это почти самоубийство. Или недорождение. Йосеп с шумом и размахом бросает Библию в забор. Кай вздрагивает и оглядывается. Я реагирую никак. — Мне нужно быть в доме до девяти, — говорю как бы невзначай. — Хорошо, — Кай с опаской поворачивает голову обратно. Йосеп замирает на месте. «Мать говорит Христу: — Ты мой сын или мой Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой?» Иди домой. Или забери меня. Понимаешь, что я пережил? Если бы тут был ты, а не я, ты бы давно уже был бы если тут ты. Ой, иди нахуй. Нил, заебал ныть. Я думаю, где-то у себя в голове Кай боится, что я вот прямо сейчас сорвусь с места и побегу употреблять все наркотики мира. Если ты так и думаешь, Кай, то ты полный мудила. Но не сегодня — мне хочется в это верить. А был ли ты таким когда-то, кроме как в моей голове? Я не знаю. Я ведь придумал однажды, что ненавижу тебя за просто так — и так всю жизнь живу. — Как мать? — спрашиваю я, чтобы что-то спросить. — Хорошо, — отвечает, — она переехала к своему мужу новому. Он ведет себя со мной как кретин — но я теперь живу сам, так что мне похуй. Думаю, он тебе тоже не понравится. Но нам же с ним не жить, правда? С кем ты разговариваешь? Ну вот и все — я переступил порог Дома. — В плане, главное ведь, как он к ней относится, а не ко мне…к нам, ведь так? Я не собираюсь отвечать на эти вопросы. Я с ужасом думаю о том, что мы никогда. Никогда. Никогда вот так просто не разговаривали на отвлеченные темы. А что если. А что если Кай мне не понравится? Вот всего-то, бля, как человек. Я же просто его не знаю. Это такой бред. Такой бред. Такой бред, Нил. — А что слышно про как-его-звали Криса? — я придумываю вопросы на ходу, чтобы избежать молчания. И хочу сделать все, чтобы перебить свои мысли о. Не отвечай. С каждым шагом, что я делаю от Дома, на меня все больше накатывает какое-то странное чувство. Как бы описать. Будто мне вдруг всего стало можно. Чуть-чуть и ненадолго, пока никто не видит. Кай замялся: — Я, я не знаю точно. Вроде как, родители увезли его в другой город на лечение тоже. В смысле, да. Ну, вроде как. Я же попросил. — Чем бы ты хотел заняться? — спрашивает он, пытаясь сменить тему. Да вот хотел бы въебать фена по вене для начала, а потом и тебя выебать. Как тебе такой расклад? Я так ненавижу себя. Или тебя, Кай. Типа, понимаю, что ты вообще ничего плохого, но. — Кай, слушай, — я останавливаюсь. Оказывается, противостоять тяге невозможно. Тут, за пределами Большого дома вдруг резко на меня навалилась жизнь. Справедливости ради, стоит повторить, что она и была тут всегда, просто для меня однажды погасла. Остановилась и сосредоточилась в одной точке, как вот я сейчас, просто, бля, посреди дороги. И эта точка находится там, в ссаном Доме, в который мне придется вернуться до девяти вечера. А придется ли? Я чувствую, что из носу ручьем текут сопли. А время течет параллельно: тут для меня — быстро, а там для пацанов — сам понимаешь. И просто невозможно представить, что напротив стоит мой взрослый брат близнец. Такой же точно, как и я, только красивее умнее, студент, не наркоман — да он, блять, вообще не как я. Он определенно лучше. Вот и выяснили. Это так неправильно. Нил, когда ты проглотил эту капсулу времени? Засовывай два пальца в глотку, срочно! Гретта, промывание желудка и мозгов этому мальцу из четыре-двадцатой палаты! Нил, ты так этого ждал — и Дом тебя отпустил, у тебя точно нет обратного билета? Людмила, мне жарко. Потушить пожар на космической станции потоком из моего носа! Срочно, Людмила. Передайте всем на станции. Мы горим. Ясно одно: Нил, для тебя все теперь всегда будет по-другому. Тебе нельзя пить алкоголь, думать про алкоголь, мечтать и нюхать. Ха. Это, типа, опасно для, типа, выздоравливающего. Ха-ха-ха. Вот и славненько. Вы уверены, что не видели этого мальчика? Я теперь знаю, как это. Тяга, сука, определенно существует. Лол. Кай, нахуй ты вытащил меня из моего кокона. Мир такой большой. Он полон соблазнов. Я не готов. Перед глазами пелена, как и раньше. Я почти забыл, как это. Я не хочу. Перестаньте показывать, а то снова кажется, что это не закончится никогда. Меня трусит, и думать я реально больше не могу ни о чем, кроме. — Я благодарен тебе, что ты приехал и пытаешься все уладить, — тараторю максимально быстро. — Я тоже постарался: попросил шмотки у нарков, чтобы выглядеть лучше, но это плохая затея… Самый нестабильный. Очень тупой. Трус. Зануда. Пидар. Пидар. Пожалуйста, уходи, я обещаю не плакать. Или дай мне уйти. Пожар! Горим. Горим. На моей космической станции пожар, Людмила, мне жарко. Мне жарко. Жарко, как ты, черт подери, не понимаешь, Людмила! Лицо Кая, которое еще несколько фраз назад было нейтральным. Оно стало таким знакомым — злым. — Закрой свое хлебало и перестань ныть, Нил, — глядя куда-то вбок сухо произносит брат. Я же ничего не сказал такого. — Ты точно такой же, как и был. Только о себе думаешь, — продолжает он. Кай, кажется, всё. Как просто было тебя завести. Блять, ну наконец-то, добро пожаловать. И пока. Я вытираю сопли толстовкой Кайла и начинаю непроизвольно отступать назад. Голос Кая дрожит. Он спрашивает: — Ты думаешь, тебе одному тяжело? Я не знаю. Да. Мне кажется, что да. Одному только мне. Только. Только не говори об этом маме. Только не надо — слишком рано поднимать ту самую тему. Меня сильно трусит, а ладошки потеют. Кай говорит: — Мать съебалась, а ты оставил меня одного наедине с твоими блядскими мыслями обо мне. Я же, бля, нормально попросил не говорить. Пот ручьем течет по спине. — Что мне сделать теперь? — спрашиваю. Я не хочу больше на него смотреть. — Ты отвратителен, — заявляет брат. — Да, я теперь так выгляжу, — отвечаю, шмыгая носом. Похоже, пора возвращаться в Дом. А так все хорошо начиналось. Стоя там, посреди ебаного ничего, я жду что брат повалит меня на землю, отпиздит и обоссыт. Даже не рассчитываю на меньшее и обещаю не сопротивляться. Я много хуйни натворил — и точно заслужил это. Кай говорит: — Посмотри на меня. Нет. Он повторяет: — Нил, посмотри на меня. Даже не проси. Кай орет: — Подними свои чертовы глаза и смотри на меня. Я просто не могу. Он дергает меня за плечо и, схватив второй рукой за подбородок, заставляет смотреть. На. Него. Боже мой. Какой же ты. Красивый. Я шмыгаю носом и хватаюсь мокрыми руками за все вокруг: за воздух, за Кая — за жизнь. Не отводя глаз от моих, Кай молчит. Его руки холодные, дыхание сбивчивое, а сердце, наверное, вот-вот оторвется от земли и выйдет на орбиту. Мое напротив, по ощущениям, останавливается и вжимается в ребра. Может, со стороны эта сцена могла бы показаться кому-то странной, но. Вокруг вообще никого нет. Какой момент станет подходящим? Ты так и не сказал мне: ты за меня или против, Кай. — Нил, что ты в этом нашел? Ну что в наркотиках такого? А мы разве об этом сейчас молчали? Кай, ты сделал все, что я просил тебя не делать. Стоит ли вообще занимать эфир и говорить о том, что он не способен понять. Разве не очевидно? Он слишком положительный. Кай, ты просто. Просто, блять, хороший. Он говорит: — Нил, я хотел бы понять. А я так хочу одну крошечную дозу. Чего-угодно. И тебя. Он говорит: — Я зачем-то скучал по тебе. Правда? Кай. Скажи, ты начал скучать до того, как прочитал, как я дрочу, занюхивая пахнущие тобой твои же вещи или после? Это важно. Наверное, чересчур идеальным будет, если ты сейчас возьмешь и поцелуешь меня. Можешь сделать это грубо. Кусай мои губы до крови, сжимай кисти моих рук до синяков. Избей меня, унижай, царапай, подожги. Мне понравится все, что ты сделаешь. Обещаю. Только, пожалуйста, просто поцелуй меня сейчас. Этот момент, он действительно такой подходящий. Кай спрашивает: — Ты меня уколешь? Кай смотрит в упор на охуевшего меня. Он, не отводя глаз, опускает руку в карман и достает оттуда шприц. Он говорит, что у него есть 2 грамма мета с собой — ты чё, бля, делаешь, алло. Задирая рукав своей огромной джинсовой куртки, Кай, наверное, плачет. А я вижу, как трясутся его руки — потому что выше голову поднять уже не могу. Я как никогда чувствую сейчас своего брата — и ставлю 10 ебучих метамфетаминовых дорожек гарантии из 10, что он боится, что я соглашусь. Что же ты наделал, придурок. Доктор скажет, что срыв — это часть лечения. А я скажу. Бля, да отвалите уже, а? Только не говорите, что брат мной воспользовался. Подставил — более подходящее слово. Да, я могу переложить ответственность за свой срыв даже на тебя. Как было бы круто иметь возможность откатывать время и назад тоже: когда ты пизданул что-то тупое, задал неловкий вопрос, когда пошутил в шумной компании — и все сразу замолчали. Вот было бы кайфово просто откатиться в безопасную отправную точку. Но пока. Сегодня, завтра и вчера ты будешь вспоминать свои проебы один за другим, моделируя в голове, как все могло бы быть по-другому. Это твое проклятье. А мое проклятье только что попросило меня сделать с ним самое ужасное, что я только могу. Пожалуйста, отмотай назад. Куда пропали люди с этой улицы? Верни их на место. Ну а реально. Ты че, действительно думаешь, что все вот так вот просто? Кай. Блять. Ну нет, ну зачем ты. Я никогда так с тобой не поступлю. Ты должен выучиться, закончить универ и пойти на высокооплачиваемую работу. В универе ты познакомишься с девушкой, вы полюбите друг друга, начнете жить вместе, потом поженитесь и заведете детей: мальчика — Лео и девочку — Уну. Че там дальше. Ну, дальше вот это вот все: дом, машина, страховка, картина, картонка и собачонка. Если повезет, я буду приезжать раз в месяц в гости. Ладно, пару раз в год. Если буду жив. А вообще мой путь, он другой. Прости, но я — нет. Никогда. Ни за что. Лучше просто целуй меня, отматывай, моделируй — че, бля, хочешь делай, но давай забудем об этом. Я же, ебать его в рот, растил полгода стержень, чтобы специально снова не сесть. Понятно? Ококок? — Поехали домой, — говорю. — Я уколю тебя там. Не смотри на меня так, мне похуй. От одного раза ведь ничего не будет, да?