Для нас никогда не наступит время.

Я засовываю руку глубоко в мусорный бак, перекинувшись через высокий борт, почти полностью туда ныряю. Не знаю, как так произошло. Просто однажды ты очнешься наполовину внутри вонючего бака, держа ноги на весу, освещенный уличным фонарём, ты будешь выглядеть довольно интересно. Марк Шагал написал бы картину, как ты летишь по небу в обнимку с чёрным забитым мусором пакетом, держа в зубах фонарик — вот же веселуха. В попытке сдержать позывы блевать, я машинально прикладываю руку ко рту, а второй хватаюсь за крышку бака, чтобы удержать равновесие. Не стану писать о том, какой запах я чувствую: кисловато-сладкий, блевотно-оранжевый, красно-тошнотный. Если ты когда-то блевал дешевым ликером и одновременно срался, то это именно он, тот запах. Ровно четыре позыва спустя, проглотив ком в горле, я отскакиваю от бака, вытирая обе руки об одежду: в одном из пакетов, в которые я влез рукой определенно было дерьмо — и мне кажется, им воняет теперь от меня всего. Я замечаю пару — и немного отхожу от бака, пряча за спиной руку в дерьме. Парень с девушкой, проходящие мимо, ускоряют шаг. Если бы можно было, они бы перешли на другую сторону земного шара от меня, но нас разделяла всего лишь дорога. Кстати, дорога. Я резко перевожу взгляд на бак. Запустив руки в волосы, сажусь на корточки. Нил, ну такой же ты жалкий, ебана. Качаясь вперед-назад, наматывая пряди волос на пальцы и втаптывая носки кед в песок, я думаю о том, что я чертовски опоздал обратно в центр, о том, что я не смогу вернуть шорты Саймону, о том, что брат сейчас спит и не знает про то, что я делаю. Со стороны это выглядело очень решительно, наверняка: подорвавшись с земли высокий тощий парень уверенным шагом подходит к мусорному баку и, перекидивая ногу через борт, исчезает внутри.       

***

       Хочется ехать куда-то, но не приехать никуда. Или ехать, но никогда не доехать. Типа, ты едешь из ниоткуда в никуда, а еще лучше — откуда-то, но без пункта назначения. Идти или бежать. Похуй на самом деле, главное, чтобы бесцельно. Чтобы тебя нигде ничего не ждало, а в прошлом — не связывало. Главное, чтобы не ломало. Я часто думаю о том, как было бы круто родиться сиротой. В плане. Наверное, я не знаю. Я устал от бесконечной череды собственных смертей и грехопадений. Мне надоело болеть душой и сердцем. Все так плохо. Хуже всего, что на настроение влияют окружающие, а я думал, что мне похуй. Переживания и тревога по тому, чего нет — хуже, чем по ощутимому: ты просто не знаешь, когда они прекратятся. Если бы я мог, я бы снова начал принимать транквилизаторы, нейролептики, психостимуляторы, метамфетамин. Если бы я мог, я вернул бы букву ятЪ в речь, чтобы заканчивать слова чем-то твёрдым. Я бы ввёл в моду черно-розовые шмотки и нытье. Но я нихуя не могу. Я сижу на обитом дерматином стуле и качаю ногой. Руки мои крепко сжимают маленькие быльца, отталкиваясь от пола, я катаюсь назад, а потом обратно вперёд — хочу казаться максимально расслабленным: — Таблетки определенно нужны мне, чтобы переживать неотвратимое несуществующее, — вещаю. Доктор подводит взгляд на меня, пару раз стучит ручкой об стол. Замираю на середине своего движения, выставив ногу вперёд, чтобы не упасть, я держу стул с собой кончиками своих пальцев. Мы с доком встречаемся взглядами: я — беззаботно-хитровыебанным, он — серьезным-злоебучим. Ничего не ответив, доктор записывает что-то в свою тетрадь. Что-то, типа, «пациент не поддаётся лечению» — уверен, что я тут ещё надолго. Док, даже если и так, ну можно мне, ну плиз? Кай, скажи уже что-то. Мне так тебя мало. Так мало, кто бы знал. Кай, ты такой педик. Ты просто ебаный мудак. Зачем ты заставил меня поверить, что однажды наступит день, когда ты станешь моим? — Привет! Мы оба вздрагиваем и поворачиваемся на звук. Сначала я вижу, как расправляются его плечи, как он вытаскивает руку из кармана: на внутренней стороне ладони следы-отпечатки от шприца, наверняка, из-за крепко сжатого кулака. Кай быстро вытирает потную ладонь о джинсы, поглаживая бедро. Он освобождает вторую руку от моей и поправляет чёлку. Будто он нахуй и без того не идеальный. Но. Самое главное, что я замечаю. Я вижу, что Кай. Улыбается. Сука, какая же ты лицемерная скотина, оказывается. Остроумные фразы закончились, остались только голые неприкрытые чувства. Ненависть, в основном, стыд, боль, обида, любовь, любовь, любовь, одержимость, безумие. Я так сильно хочу тебя, что у меня просто больше нет аргументов, чтобы самого себя остановить. Если бы мне предложили тебя или упороться, я бы выбрал. Угадай? Просто пиши в дневник, читай — но после, чтобы стало легче. Со временем. Всегда. Пусть объясняться он будет, а не я. Маленькая пушистая собачья жопа трется передними лапами о мои ноги. О мои. Ноги. Мне это не нравится. Большая красноволосая девка трется щекой о щеку моего брата. Моего. Кая. И меня это пиздец как выебывает. Я пытаюсь даже не вникать в то, о чем они говорят. Слышу обрывки фраз: — Герда, — начинает Кай. Герда, блять? Ты че, нахуй, издеваешься, Вселенная? Стою и символизирую. Мне хочется сказать что-то очень плохое, мерзкое, отвратительное. Я хочу, чтобы, услышав это, Герда расплакалась и убежала, а собака начала выть, а брат — блевать. Но. Слова закончились. Вместо этого я чешу затылок. Чтобы этого не делать, я вытираю рукой лицо по-мужски так: будто я долго что-то делал — и устал, будто солнце в зените, а я в пустыне, будто по моему лицу неистово течёт пот, как будто бы слова закончились, как будто напротив моего личного брата стоит какая-то страшная девка с абсолютно ублюдским неподходящим никакому живому существу именем — и все никак, сука, не закроет свой рот. Глядя сквозь пальцы на неё, опустив подбородок вниз, мои глаза закатываются до самого затылка. Эта девка, Герда, смотрит на меня с опаской. Я практически чувствую, как ей некомфортно. Я не отвожу взгляда. Для полноты картины осталось только лизнуть её во все лицо. Какой же это, сука, никому не нужный персонаж. Блять. Боже. Блять. Герда, иди-ка ты нахуй. Плиз, съебись. Признаться себе, что ты стараешься казаться лучше, чем ты есть на самом деле — это ведь в разы сложнее, чем признаться себе, что ты нарик. — Кай, — она теребит поводок, поглядывая на меня. — Нам с Тоби уже пора, наверное. Собака трахает мою ногу. Она говорит: — Я была очень рада видеть тебя. Герда начала расставлять руки в стороны, чтобы обнять брата, но, столкнувшись взглядом со мной, просто обхватила руками его руку. Собака. Продолжает. Меня ебать. Блять, честно? Я вижу некую крутость в том, чтобы казаться хуже, чем я есть на самом деле — и знал бы ты, скольких усилий мне стоило дать себе в этом отчет. Парень, главное ведь себе не врать, правда? Кай смотрит вслед уходящей Герде недоумевая, а потом переводит взгляд на меня. Я пожимаю плечами, будто я вообще не понял, как это вышло, и что только что произошло. Привет, меня зовут Нил, и я тот самый второй ублюдочный близнец, который тупее, слабее и некрасивее. Мне нужно получить одобрение. Что я все правильно делаю. Что мыслю в верном направлении, что я не упаду, разбивая коленки, разрывая душу, роняя сердце. Глядя вслед удаляющейся псине, я с ужасом понимаю, что дело совсем не в ней, и не в девчонке — и никогда не было. Мальчик мой, как же мы устали. Тебе в этой жизни ещё столько раз умирать. Прости меня, я все делал неправильно с тобой. Я вёл тебя не туда. Как я вообще позволил тебе так сильно влюбиться? Почему я не уберег тебя от того, что никогда не являлось выходом. Мы заходим в дом, который кажется мне непривычно пустым. Раньше, когда наша мамаша не выходила замуж за какого-то обрыгана и жила тут, в доме всегда тусили, спали, ели, жили какие-то люди, в основном, мужчины. Мне это не особо нравилось, но я ничего не мог с этим сделать. — Это что, телескоп? — я дотрагиваюсь кончиками пальцев до большого железного конуса. Я зашел в знакомую мне прихожую: все точно так же, как и было раньше, но по-другому. Я не знаю, как пояснить. Я был здесь сотню тысяч раз, я тут жил, на минуточку, очень много лет, но сегодня почему-то все другое. Все не так. Да, я полгода тут не был, но это другое. Будто дом хранит какую-то тайну. Дом пахнет домом, дом выглядит как дом, но ощущается как чужое пустое место. — Да, — отвечает Кай, — Я подобрал его у баков. Кай тянется руками к верхней полке шкафа и протягивает мне серую меховую кучу: — А это волкошапка. — Шапка с ушками? — я охуеваю. — Да, — отвечает. — Когда я её надеваю, все прохожие девочки говорят мне «кис-кис», хочешь примерить? — Нет, — говорю. Я протягиваю ему волкошапку обратно. Беря ее, Кай касается моей руки. Он проводит кончиками пальцев по тыльной стороне ладони. — Это последнее, чего я мог бы хотеть, — говорю и поднимаю взгляд от наших рук на брата, — чтобы девочки меня так звали. — А что первое, чего бы ты мог хотеть? Кай. Ты. Зачем. Боже, если ты есть, пожалуйста, дай мне конфету. Мне срочно нужно пополнить запас эндорфинов. Иначе я умру. Господи, я умираю от разрыва сердца. Мне больно. Я просто жду, когда закончатся слова и слезы. Когда я начну молчать. Когда усталость возьмёт верх. Тогда я сяду напротив зеркала — и молча выскажу ему все, что я думаю. Нихуя не моё отражение. Катись в пизду Я так ненавижу тебя. Зачем ты существуешь Ты такой лох Черт Педик педик педик Вали уже нахуй из головы моей Заткнитесь, мысли Я хочу, чтобы ты одевался по-другому, по-другому думал, произносил другие фразы. От которых не бывает больно. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня иначе, чтобы твои руки обхватывали мою шею, чтобы ты кусал мои губы, чтобы смотрел прямо в глаза на расстоянии нескольких вдохов. Я хочу твои руки у себя в волосах. Я хочу задыхаться от стонов, я хочу липкие от пота тела, я хочу мокрые волосы и переплетенные пальцы рук. Я хочу быть под тобой, над тобой. Владеть тобой, вдавливать твоё лицо в кровать, хватать тебя за волосы, кусать до крови, до боли. Избить до синяков. Я хочу ощущать свой член внутри тебя. Я хочу тебя так, как никто никогда. Хочу, чтобы ты краснея отводил взгляд, хочу, чтобы не знал, что сказать. Хочу слышать твои хрипы. Хочу, чтобы ты трогал меня. Везде. Хочу просыпаться рядом с твоим оголенным телом: живым или мёртвым. Я хочу чтобы ты, Кай, перестал дышать. Брат откашливается, будто считает, что сказал лишнего. Он вытаскивает из кармана стафф и шприц, кладёт на тумбочку в прихожей и отходит. Он делает это так, чтобы я понял, что это теперь моя ответственность. Но я, блять, её на себя не брал. Он говорит: когда мы приступим к этому? У меня текут слюни и начинает гореть все тело. Руки трясутся. Я не готов ещё. Противостоять. Садясь на пол, снимаю кроссовки. Я стараюсь не смотреть на стафф. Развязываю шнурки и снимаю обувь. Я привык ставить ее носками в стену, складывая носки внутрь. — Мне нужно переодеться, — говорю. — Я не хочу одежду запачкать, она не моя… на самом деле. Я же попросил ее… — Да, конечно, — Кай перебивает. Он отходит вглубь квартиры. И я слышу, как в ванной начинает бежать вода. Если честно, мне пиздец как себя жаль: почему я оправдываюсь за то, что у меня нет одежды перед братом. И как, блять, так получилось, что у меня ее нет. Опираясь руками о пол, я поднимаюсь и отряхиваю шорты. Я вытираю ногу об ногу от налипших песчинок и прохожу вглубь дома. Дневник. Ты не поверишь. Это какой-то сюр Прикинь, вся комната, в которой я когда-то просыпался и засыпал, она полностью. обклеена записками с моими извинениями и нытьем, которые я писал из ребухи, думая, что они никуда не доходят. Все стены в вырезках из моего супертайно-скрыто-запрятанного дневника. Блять, это ловушка Он сделал это специально Мне даже не надо подходить и читать, что там написано, потому что я никогда не писал ни о чем другом. Все стены в признаниях в любви. Они измазаны желанием, запачканы похотью. Читай между строк: Я ХОЧУ ТЕБЯ. Я пишу, что ненавижу, но читается это — люблю. ТРАХАТЬ. ВОЗЖЕЛАТЬ. ИМЕТЬ. ЛЮБИТЬ. ЛЮБИТЬ. ЛЮБИТЬ. И на выдохе остается только одно: Кай… Закрываю рот руками, а глаза мои расширены от ужаса. Сердце неистово бьется. Я даже на какое-то время забываю, что там, в коридоре, меня ждет то, чего я желал все это время, и это не брат. Я даже не замечаю, как он входит в комнату. И только когда брат произносит мое имя, я оборачиваюсь. Я пытаюсь скрыть, что я в полном ахуе. Я не могу смотреть на него. Мне плохо. Мне плохо. Помогите. Кай садится на кровать и, протягивая мне руку, немного откидывается назад. Кай, у меня так много вопросов. Когда ты нашел мой дневник? Как много успел прочесть? Зачем ты это все сюда повесил? Какой реакции ты от меня ожидаешь? Как мне, блять, жить-то теперь? Очевидно одно: все эти сверхтайные письма, они висят тут уже давно. Потому что брат перестал воспринимать их как нечто инородное. Он засыпает тут и просыпается. Боже блять. Я это начал, но алтарь имени самого себя устроил тут ты, Кай. И если это нисколько не волнует тебя, почему это вообще хоть как-то должно меня ебать? Я машинально оглядываюсь, потому что не верю, что он всерьёз приглашает меня. Я думаю, что за спиной стоит мисс мира, Петер, ебучая Герда, разносчик газет. Но там никого нет. Кай определённо зовёт меня — и я отвечаю. Честно сказать, я до последнего надеялся, что твои слова в письме про дневник — это блеф, фарс, тупая шутка, банка супа. Теперь, когда ты очевидно знаешь все, что я могу себе позволить? Как далеко зайти? Подхожу ближе и беру его руку в свою. Слышу, как тикают часы в соседней комнате, я слышу, как паук в углу плетет паутину, как Кай дышит, как бьётся его сердце: чуть быстрее моего, а моё вот-вот пробьёт грудную клетку. Кай полностью откидывается на спину, притягивая меня к себе — я ложусь на него — и наши лица оказываются в сантиметре друг от друга. Я совсем не так себе это представлял. Брат смотрит на меня, Кай переворачивается на бок, укладывая меня рядом. Я никогда не буду сопротивляться. Я принимаю условия этой молчаливой игры. Брат кладёт руку на моё лицо, проводит кончиками пальцев по векам, носу, когда он подводит пальцы к моим губам, я их целую. Кай заводит свои пальцы мне в рот, а я позволяю это делать. Я закрываю глаза и облизываю его пальцы так, будто это его член — и он весь во мне. Если я сейчас открою глаза, я увижу, как из приоткрытого в возбуждении рта брата вырывается стон. Положив руки на его ремень, я начинаю расстегивать застежку, но Кай останавливает меня. Он тяжело дышит. Перевернувшись на спину, Кай закрывает обеими руками лицо, будто вот-вот разрыдается. Он делает это молча, дыхание дрожит. Я так боюсь, что сейчас все прекратится. Пожалуйста, не надо. Сев на колени, я склоняюсь над братом. Я целую его руки, которыми он закрывает лицо, я целую его волосы, я хочу поцеловать его всего, я хочу обнять его полностью. Я просто не знаю. Забери мои чувства, Кай. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя: помоги мне это выразить, пожалуйста, я сам не умею. В каждый поцелуй вкладываю всю нежность, которая во мне только есть, и даже больше. Как могу, как умею. Сам того не зная, я копил её для сегодняшнего дня. Забери. Мою. Нежность. Кай, дарю. Бери! Брат убирает руки от лица. Он смотрит на меня. — Ты говорил с кем-то об этом? — я определенно знаю, что именно он имеет в виду. Глаза его красные, а голос дрожит. Отвечаю: — Нет, а ты? Я не хочу причинять ему вред. — После этого меня никто не касался, — брат теребит рукав своей джинсовки. — Я нецелованный даже. Брат смотрит ровно в потолок, сцепив руки на груди. По его щекам текут слезы. Я укладываюсь рядом с ним на бок и кладу свою руку на его. Второй, опираюсь о кровать. Я не верю в то, что я могу себе позволить сейчас целовать его соленое от слез лицо. Он добавляет: — Но я рад, что я могу теперь тебе сказать это. Только я не понимаю, зачем мне это знать. Нет. Я вру. Я все, блять, понимаю, просто я сейчас не готов. Слишком много потрясений. Ты выбрал, самый, нахуй, подходящий момент. Если ты ничего не понимаешь, то это не странно. Потому что я сам не до конца все понял. Единственное, что стало очевидным, так это то, почему я настолько озабоченный и странный. Я и раньше это знал, просто не давал себе вспоминать. Если ты не в курсе, наша мать, она такая тупорылая сучка. — Нил, — Кай берет меня за руку. — Просто чтобы ты знал, я не ненавижу тебя за то, что с нами происходило. Мы были детьми и совсем ничего не понимали. Ответственность за это лежит не на нас. Кай, мне легче сыграть истерику. Ты можешь дать мне пощечину, можешь орать и плеваться, картинно заламывать руки, падать на колени и даже вены резать — а я буду. А я просто побуду рядом и подыграю. Я люблю, когда сложно. Вот такой я долбоеб. Позиционируй. Я точно так же, как и ты, никуда не смотрю. Я точно так же, как и ты, ничего не имею. — Я гей, — заявляю. — Вчера мой партнёр, когда мы лежали рядом, посадил меня на себя. На мне была надета его огромная домашняя футболка, — я закрываю глаза, чтобы отчётливее видеть это. Я поправляю штаны, потому что мой член давно уже встал, но мне так похуй. Я говорю: — Он целовал меня в губы, а потом он поднял мою футболку, накрылся ей с головой и находясь там, под футболкой, начал облизывать мои соски. Блять, я сейчас кончу. На воспоминания об этом я буду дрочить сегодня ночью. И завтра. И всегда. Правда в том, что я настолько возбужден, что, наверное, пожалуй, придется отойти за любой вообще ближайший угол и подрочить.