Для нас никогда не наступит время.

Можно ли чувствовать себя отвратительно и мерзко после близости с человеком, с которым больше всего хотелось бы близости? Да. Не пойми меня неправильно. Я мечтал об этом в мыслях. Я хотел этого всем своим сердцем, но не хотел мозгом. В моих мечтах мы жили долго и счастливо после, а в реальности. Ладно, похуй. Я там все равно редко бываю. Я не знаю, почему я плачу. Вернее, я очень хорошо знаю, просто себе признаться сложно. Как.же.мне. Жаль. Прости, Нил. Просто делай вид, что тебе похуй. Делай вид, а потом поверь в это на самом деле снова. Главное, чтобы это не заняло ещё шестнадцать лет. Боль пройдёт и оставит за собой пустоту. А когда пустота пройдёт? Самое главное, не искать то, чем можно её заполнить. Пожалуйста, не плачь. Хотя бы в общественном месте. — Я сейчас тебя поцелую, ты понимаешь это? — произношу и сам в это не верю. Нил, тебе хватит на это смелости? Камера отъезжает назад. Ты видишь двоих худых парней, лежащих на кровати. Один из них в замечательных шортах, второй божественно красив. Настолько, что ты даже не заметишь, что на нем надето. На первый взгляд тебе может показаться, что они одинаковые, но это, черт подери, не так. Верь мне. Парни лежат близко, но не настолько, чтобы тебе показалось это неправильным или странным. Один из них, который красивее, выше, стройнее — тот, у которого мягкие волосы, тонкие аристократичные черты лица и фарфоровая идеальная кожа. Тот, который милый, добрый, умный и замечательны, он лежит на спине и смотрит в потолок. Тебе может показаться, что он абсолютно спокоен, но я вижу, как быстро стучит его сердце, настолько быстро, что крест на цепочке, лежащие на его груди, подпрыгивают. Присмотрись, и ты тоже это заметишь. Или просто. Верь мне. Руки это парня сомкнуты в замок на животе, а одна нога согнута в колене. Многие назвали бы эту позу закрытой. Я назову ее приоткрытой. Потому что мне похуй на психологию, физиогномику и все, что с этим связано. Нил, где твое сердце сейчас? Простите. Этот отвратительно идеальный парень, он существует в комнате, он был тут всегда, он органичен, в отличие от другого, инородного, не одинакового близнеца. Второй мальчик, он некрасивый, неаккуратный, неправильный. Он лежит на боку, одной рукой подпирая голову, смотрит на первого, не отводя взгляда. Кажется, даже не моргает. Тебе за него стыдно? Мне тоже. Я почти полностью уверен, что его любимое занятие — рыдать под битловское its getting better all the time. Стены этой комнаты, они увешаны листами, вырванными из тетрадей. Уж не знаю, как они там оказались. Вероятно, их повесил один из парней. Зачем-то. Это вопрос, который второй парень никогда ему не задаст. Исписанные плотными рядами пожелтевшие листы бумаги могут ввести тебя в заблуждение, что это было написано множеством разных людей, но нет, уверяю, это писал один человек, просто у него нет почерка. И, возможно, он какой-то психопат. Местами буквы настолько врезались в лист бумаги, что она просто порвалась. Какой-то неуравновешенный нервный ублюдок без почерка. Просто фу. Зовите графологов. У нас тут тяжелый случай. Кстати, почерк на самом деле может многое рассказать о характере человека. К слову, по почерку можно определить, кто писал: женщина, мужчина, трап или кошка. А вот люди, у которых почерка нет, они в любой момент, не контролируя этого могут продолжить писать одно и то же предложение с другим наклоном или размахом — просто по-другому. Просто так. Графологи говорят, что эти люди ведомые. Они склонны перенимать чужие черты личности, примерять на себя маски. Но мы им не верим, да? Пошли они все на хуй. Смотри! Вот прямо сейчас тот, который красивый, поворачивает голову вбок. Он сжимает руки крепче в замок. Наверное, ему кажется. Да хуй его знает, что ему кажется. Он просто поворачивает голову и смотрит исподлобья на того, уродливого. Если присмотришься, ты увидишь, как у обоих потеют ладошки. Если обратишь внимание, ты увидишь, как красивое тонкое лицо одного из мальчиков становится розовым. Ты только посмотри на него, он смущается. Но не отводит взгляда. Верь мне. Что-то определенно происходит еще, но этого уже не увидеть глазами. Тот, что в шортах, он осмеливается открыть рот и произнести слова. Прям сказать. ПРИКИНЬ. Ощущения такие, будто ему бы стоило для начала запросить разрешение, желательно, письменное, печатное, выстучанное на азбуке Морзе, наложенное на музыку и поставленное в танце. Ты чувствуешь? Слышишь? Происходит что-то неправильное — и от этого хочется перестать. Вдох. Выдох. Некрасивый, болезненно худой мальчик с растрепанными волосами, он поднимается, садится на согнутую в колене ногу и придвигается ближе ко второму. Он кладет свою ладонь на сомкнутые руки второго парня, нависая над ним. Руки его побелели, он трясется полностью весь, а голос его дрожит. Он говорит: — Кай, я сейчас тебя поцелую, ты понимаешь это? Свое «да» второй мальчик выдыхает, практически касаясь губами губ партнера. *** Доктор говорит: — Нил, расскажи мне, что ты чувствуешь после встречи? А мне дышать трудно. — Я чувствую, будто от меня кусок оторвали. Целую половину. *** Сейчас я научу тебя быть в моменте и успокаиваться. Это упражнение называется «Четыре элемента: вода, земля, воздух и свет». Конечно, оно не называется так, наверное, я вообще это все придумал. Послушай. Если ты сильно переживаешь, некоторые психотерапевты могут порекомендовать тебе вот что: делай вдох и сжимай кулаки. Один-два-три ВДОХ, четыре-пять ЗАДЕРЖИ ДЫХАНИЕ, шесть-семь ВЫДЫХАЙ ртом, разжимай кулаки и расслабляйся. Расслабляй руки, шею, плечи, тело. Дыши. Оглянись вокруг и зацепись взглядом за три предмета. Твои ноги при этом должны стоять на полу. Почувствуй пол, почувствуй свои руки. Посмотри на эти вещи и пойми, что ты так никогда на них не смотрел. Почувствуй запахи. И закрой глаза. Мне это никогда не помогало. Кай, а с чем у тебя ассоциируется свет? Я смотрю в окуляр телескопа и практически слепну. Яркий желтый свет, который вырывается оттуда — это Луна, увеличенная до огромных размеров. Кто бы знал, что она такая яркая. Мы заключили её всю в маленькой коробке, мы украли свет. Стоя ногами на Земле, я вижу кратеры и неровности. Кстати, знаешь ли ты, что кратеры образовались почти 800 миллионов лет назад из-за того, что где-то между Землей и Луной взорвался гигантский астероид, настолько большой, что и представить трудно — и осколки полетели на ее поверхность, образуя эти дыры. На Луне нет атмосферы, нет воздуха — это значит, что не существует абсолютно ничего, что могло бы рассеивать солнечный свет — там всегда темно. В вакууме звуковые волны не могут распространяться. Просто представь, как 800 миллионов лет назад в кромешной темноте и абсолютно беззвучно триллионы осколков ранили Луну. А она даже не могла от боли кричать. Кай очень увлечен. И я завидую ему. Потому что меня увлекают наркотики только — и все. Нил, ты такой тупой, отъебись от брата. Я убираю глаз от окуляра, а брат берет другую линзу — и воодушевленно рассказывает мне, что, когда он ее переставит, мы сможем посмотреть на Венеру и Сатурн — и я даже смогу увидеть его кольца — а это, естественно, удивительно, поразительно и невероятно. Нил, перестань завидовать. — Я позвонил в центр и попросил, чтобы ты остался до утра, — говорит как бы между прочим брат. — Они разрешили. Я пожимаю плечами. Но он не смотрит на меня, Кай смотрит в телескоп и крутит окуляр, настраивая резкость. Даже если рядом взорвется бомба или случится крушение самолета, он продолжит делать это. Когда ты стал таким? Или ты был таким всегда? Неловко отхожу в бок. Поправляю волосы и откашливаюсь, мне сложно это сказать. Я произношу: — Знаешь, я, наверное, больше никогда не буду ничего употреблять. Я говорю: — Давай, пожалуйста, выкинем то, что ты купил. Кай смотрит на меня. Его рука все еще лежит на окуляре. Он машинально его крутит. Я более чем уверен, что Кай забыл, что там, возле двери, лежит стафф. Я понимаю это по его удивленному лицу, которое в моменте становится расслабленным. Конечно, меня бы тоже очень пугала перспектива попробовать то, от чего умирают. Ой, бля, Нил, кому ты пиздишь. Тебя это никогда не пугало. Ты вовремя узнал, что тезис о том, что с первого раза можно сесть — это старая вонючая байка. Беда только в том, что ты перестаешь считать эти разы. А понимаешь это, очнувшись в заблеванном тобой же туалете Макдональдса с баяном в вене. Кай смотрит на меня. Он кладет окуляр в карман куртки и говорит: — Ты хочешь выбросить это прямо сейчас? — Да, — отвачаю, — Я схожу. Брат смотрит на меня с недоверием. Еще бы, блять. Как можно доверять тому, кого отпустили с ребухи на день. Кому даже не доверяют самостоятельно выходить, блять, на улицу. Ты тупой, не оставляй меня один на один с наркотой, ты че, я ж блять щас сорвусь, Кай, какой нахуй я схожу, пожалуйста, не верь. Он говорит: — Уверен? Сопли текут ручьем. Я шморгаю носом. Так случается каждый раз, когда я страстно желаю чем-то вмазаться. По спине течет холодный пот — и футболка моя полностью мокрая. Отвечаю: — Днет. Пожалуйста, не обижай меня, я же тебя люблю. Я говорю: — Сходи со мной, пожалуйста. И Кай идет. Иногда я думаю о том, будет ли мне лучше без. Давай будем честны. Нет ничего плохого ни в чем. Только и я ничего не хочу. По-прежнему. Кроме тебя. Простите. Все. Пока. Отвернувшись спиной к двери, я переодеваю футболку: снимаю свою — она полностью мокрая, и надеваю футболку брата. Я попросил его зачем-то. Забыл, что это тоже мой дом и моя комната, а в шкафу полно моих вещей. Нил, ты просто долбоеб. Я просовываю голову в горловину и читаю на стене что-то о том, как я буду бить брата о дверной косяк. Что-то про хруст костей. Что-то на языке. Любви. Пожалуйста, скажи мне, что все это время ты чувствовал то же. Пожалуйста, поклянись мне, что ты мой. Я никогда не смогу делить тебя с кем-то. Я не хочу никому тебя отдавать. Когда закончится мир, я хочу закрыться с тобой в комнате навсегда, обниматься и плакать. Клянись, Кай, что ты мой. Скажи это, давай. Никто для меня в жизни больше не имеет значения, понимаешь? И для тебя никого не должно быть, понял? Ты мой, мой, мой, мой, ты только мой. Засовывая руки в рукава, я плачу. Не картинно плачу и даже не всхлипываю. Я просто ощущаю, как лицо обжигают слезы. Я вижу, как они падают каплями на пол. И как же я не хочу, чтобы это увидел брат. Складывая руки в кулаки, я вытираю лицо. Будто в детстве. Будто. Кай. Я ненавижу себя за то, что я такая размазня. Когда. Же. Меня. Отпустит. — Идем? — произносит брат, стоя в дверном косяке. Я вздрагиваю и начинаю вытирать мокрые руки о края огромной футболки. Оборачиваюсь и пытаюсь прочесть по выражению лица брата, насколько красные у меня глаза. Кай просто смотрит и ничего не говорит. Он согнул руку в локте, как бы показывая мне то, что он держит. Чек и шприцы. — Идем? — повторяет брат. Блять, я нихуя не ответил. Капец я тупой. Говорю, что да, конечно, давай. Говорю, что мы можем выкинуть все прям в мусорный бак возле дома. Когда мы к нему подходим, брат дает чек мне. Это какой-то акт прощания с прошлой жизнью. Включите фанфары и радуйтесь все за меня. Ау. Где вы? Брат становится возле телескопа, наблюдая за процессом. Я подхожу почти в плотную к баку и практически засовываю руку внутрь, пытаясь положить чек так, чтобы потом его быстро найти. Ебать, а ты думал я изменился? Пф. Конечно нет, как только появится возможность, я сторчу все, что встречу на своем пути. Похоже, эта футболка уже тоже насквозь мокрая. Кай начинает снимать окуляры и класть их в чехлы. Он дует на окуляр и протирает линзы краем своей футболки. Я почти уверен, что так нельзя делать. Знаю, что, когда он заснет, я сделаю все, чтобы забрать чек из бака. А потом ширнусь со вкусом протухшего мяса или гнилой картошки. Утром никто ничего не узнает. Верь мне. И теперь скажи, блять, умник. Как мне бросить наркотики? Все нарики такие манипуляторы. Мой тебе совет, не верь им никогда. И если тебе что-то кажется, то тебе не кажется. Но мне верь, конечно. Камера отъезжает назад. Ты видишь парня, который сидит на ступеньке лестничной клетки в подъезде. За ним наблюдает дом. Освещаемый фонарным светом из окна напротив, парень чем-то занят. Вся его одежда измазана грязью, а между коленок у парня зажат фонарик, чтобы светить на руки, в которых он держит маленький прозрачный пакет. Руки его трясутся. Он слишком увлечен, чтобы заметить, что на одном из этажей открылась дверь, чтобы заметить, как по ступенькам спускается кто-то. Мальчик раскрывает зип лок двумя руками, он кладет на ступеньку исписанный лист бумаги и становится перед ним на колени. Он упирается лбом в вышестоящую ступеньку и насыпает дорожку. Если присмотреться, порошок прокладывается где-то между словами «вогнать член» и «умирать от любовной ненависти». Мальчик слышит, как кто-то ровно над ним произносит его имя. И резко поднимает голову. Доктор спрашивает: — Какое самое серьезное решение тебе приходилось принимать когда-либо, Нил? — Не умирать каждый день. Ты заметил, да? Меня тут нет больше. Я не знаю, где я есть, но точно не тут. Правда. Я не понимаю, как что-то может поменяться так сильно за несколько часов. Ты тот же — и все то же и те же и еще очень много же, но что-то определенно не так. Что-то изменилось. Очень сильно — и от этого сложно. Быть. Пустоты тоже нет. Она ушла. Она превратилась во что-то ужасное. Когда я закрываю глаза, я вижу двух маленьких мальчиков. Они раздеты. И им страшно. — Я сейчас поцелую твою шею и буду спускаться ниже, ты понимаешь это? — шепчу. Брат открывает глаза. Он запускает свою руку в мои волосы. Он смотрит прямо мне в глаза и говорит «да», притягивая к себе. Первый раз всегда неуклюжий. Он неловкий, он некрасивый. Это не тот случай. Я так боялся однажды вспомнить. — Нил? — брат делает небольшую паузу и продолжает. — Я видел из окна, как ты рылся в мусорном баке. Брат плачет. — Чем я могу помочь тебе, Нил? Он садится на корточки и ревет. Громко всхлипывает, уткнувшись лбом в коленки. — Что я могу сделать, Нил? Что я могу сделать? Он не ждет моего ответа. Но мне и ответить нечего. Я опустился настолько, насколько это только возможно. Я рылся в баке и весь измазался в говне, только ради того, чтобы упороться. Я сам не знаю, что могу сделать для себя. И смотрю на Кая и мне его не жаль. Не моя вина — его представления, которые он на меня возложил. Я не обязан их оправдывать. Мне. так. похуй. Я смотрю на входные двери других квартир. Я знаю, что никто не выйдет. Это называется «синдром городского жителя» — когда ты слышишь, что происходит что-то незаконное, странное, страшное, но ты думаешь, что кто-то другой, а не ты, должен помочь. Как же сложно брать на себя ответственность за что-то. Я сажусь на ступеньку и говорю: — Кай. Может, в этом всем виновата Луна. Может, ночь, может, черепахи. Кай поднимает голову. Он всхлипывает. Я говорю: — Вытри лицо. И брат это делает. Я говорю: — Подойди. Кай встает и спускается ко мне. Я говорю: — Тут две дороги. Одна твоя. Можно ли чувствовать себя отвратительно и мерзко после близости с человеком, с которым больше всего хотелось бы близости?