Для нас никогда не наступит время.

4:20 утра. Я не специально, так совпало, честно. Не знаю, где проебался брат. Это его первый раз со спидами, наверное, летает (читай: танцует). На нижнем этаже орет музыка. Пусть наслаждается. Не стоит благодарности. Разбуди меня! Я раскатываю дорогу прям на ободке унитаза. Классика. «Дорога» — чисто условное название, по форме и жирности — это, скорее, гусеница. Становлюсь на колени. И снюхиваю. Это мой акт преклонения, как перед алтарем, как перед распятым Иисусом в церкви. Конечно. Естественно. По-другому, и быть не могло. Это же я, а ты очень хорошо меня знаешь. Наверное, даже лучше, чем я сам. Слушай, слушай, я ведь взаправду надеялся, что смогу выдержать тягу. Рассуждал про выборы, стержни, невозможности преодоления дороги назад. Погоди. Гусеницы. Невозможности преодоления гусеницы назад. Такой лох, скажи. Йосеп был прав, тяжело жить свято. Ну действительно, почему нельзя просто делать то, что тебе нравится делать больше всего на свете? Поясни. Нил, тебе нужно найти кого-то, на кого можно положиться, потому что ты сам не способен. Ты абсолютно никчемный, бесполезный, но такой крутой. Уверенный, охуенный. Ты просто невесомый. Танцуй! Я кричу в воздух, никуда конкретно: — У тебя есть сиги? И не слышу ответа. Курить хочется — просто пиздец. Я ору никому в вакуум: — Ты там че, откинулся? Не заставляй меня спускаться по ступенькам, мне тупо впадлу. И не слышу ответа. Я сотрясаю воздух по кольцам Сатурна и обратно, я наполняю каждый кратер Луны. Я — Демеург, я — чистая динамическая энергия бесконечной интенсивности, вечно движущаяся вперед со скоростью, превышающей скорость света, я рыба Фугу. Прямо сейчас я — влагалище, рождающее младенцев. Смотри! В небо поднялся самолет судного дня. В руках у меня бритва. Я смотрю в зеркало. Невыносимо. Но. Чувств больше нет. Нет параллелей. Опираясь одной рукой о раковину, наклоняюсь вперед, рассматривая не своё лицо. Общее. Как это правильно заявить, если ты точно знаешь, что существует кто-то, кто внешне, скажем, очень сильно на тебя похож? Становлюсь на цыпочки, максимально приближаясь к отражению. Вода бежит, бритва падает. Свет от лампы очень яркий, он бьет прямо мне в глаза, от чего реальность просто плывет. Я ненавижу яркий свет. Он тяжелый, он злой. Свет от лампы прожигает мне глаза, бьет прямо в мозг, там, где сосредотачиваются мысли. Стоит наказать того, кто так высоко повесил это зеркало. Проводя кончиком пальца по своему носу, проверяю его ровность. Уёбище. Я тормошу волосы, делая их ещё более взъерошенными. Пиздец. Слушай, в моих выжженных глазах. Сейчас. Мы с тобой тупо разные, Кай. Прямо здесь. Просто. Вода бежит. Наклоняясь за бритвой, я думаю о том, что будто бы вместе с близостью пришло понимание отсутствия общности. Кай — не я. Он мыслит по-другому, он выглядит по-другому, он употребляет иначе, трахается отлично от меня. Не так как я дышит. Смотрит, дрочит, убивает людей. В целом, это всё не так важно. Важна. Лишь. Кстати, последнюю историю про бритвы я слушал не так давно в Доме. К нам заехала девчонка, наркоманка, которая, по моему экспертному мнению, не слезет никогда. Она любит наркотики страшно. Говорит только об этом, она стонет названия таблеток экстази во сне, пишет о кислоте стихи. Будучи на вписке, запаявшись от мета, она решила, что ей срочно нужно побрить ноги. — Я собиралась потрахаться с каждым, кто там находился, как бы я это делала с небритой пиздой и ногами? — отмечает она, разводя руками. Нам с Саймоном кажется это логичным и каждый из нас считает необходимым в этом случае кивнуть. Мы с ним сидим напротив, на кровати, и смотрим на нее, превратившись в одно большое ухо. Стоя у окна, рассказывая, она возбужденно размахивает руками и конкретно ни на кого не смотрит. На самом деле в комнате полно людей. И я уверен, что каждый из них задается вопросом: «Разве можно говорить о чем-то, к чему ты больше никогда в жизни не прикоснешься с таким блеском в глазах?» Пф, конечно. Закусывая сережку в пробитой губе, она говорит, что закрылась в ванной и намазала ноги подсолнечным маслом. — Нахуя? — тактично уточняет Саймон. Не переживай, он так заигрывает, на самом деле ему похуй. Саймон уже решил, что будет ее ебать. — Ну как — чтобы бритва скользила, — говорит она и закатывает глаза. — Ты от природы рыжая? — спрашивает Саймон. Даже не задумываясь, она отвечает «да». Такой откровенный пиздеж. Я закрываю улыбку рукой и смотрю на нее увлеченно. Реально, меня поражают люди, которые умеют молниеносно пиздеть. Вернее, я завидую им. Как человек, который красил волосы в белый в жажде отличаться от брата и косплеить Джерарда Вэя времен зе блэк парэйд, хочу сказать, что её отросшим корням уже месяца три. Из-за этого, она кажется лысой. Всё, расходимся, девочки. — Так вот, я нашла бритву в ванной, даже не знаю, чья она была, и, такая, начала брить ноги. Чужая бритва звучит как гепатит В, стафилококк и грибок. Она говорит, накручивая самый натуральный рыжий локон на палец: — Я не знаю, как так получилось, я занюхала несколько дорог — и была на таком кураже, — она замолкает. Мы с Саймоном тоже молчим. Никто в комнате не разговаривает. Прямо сейчас каждый из нас чувствует жжение в груди и вспоминает ощущения после трех охуительных дорог. — Блять… — протягиваем мы, кажется, хором. — Спасибо, я кончил, — говорит Кайл с соседней кровати. Девчонка смотрит на него как на полного идиота и продолжает. — Так вот, — в глазах у нее грусть, — Я, такая, немного отвлеклась, пока брилась. Точно не знаю, на что. Вроде, как бы я смотрела на свои ноги, но их не видела. — Слыш, чувак, — говорит мне Саймон полушепотом, — я однажды так долго нюхал, что спалил себе слизистую в горле и в носу. Потом запахов не чувствовал долго и жрать было больно. Там, в горле, была тупо огромная язва, я открывал рот и светил фонариком — и видел ее. Он отвратительно гыкает. Никогда такого не было. Не обращая внимания ни на кого, она всё ещё говорит: — … короче, когда я расчехлилась, вся ванная была полностью нахуй в крови. Я, такая, сначала охуела, а потом начала смотреть, где она берется, оказалось, текла она прям с моей пизды, по ногам. Ноги в крови и писька. Прикиньте! — Слыш, а однажды, я под спидами решил книжку почитать, поставил на автоматическую промотку, чтобы не листать. Короче, когда я на следующий день включил комп уже на гусях, книга бежала так быстро, что я подумал, что комп глючит, — шепчет Саймон и отвратительно гыкает. Рыжая запрыгивает на подоконник и садится на него. Окно открыто, и я представляю, как она летит вниз, не удержав равновесие из-за хаотичных движений руками. Мы бы точно бросились к окну, Йосеп бы кричал и за голову хватался, а под окном, наверное, лежал бы милый фарш. Мы с Саймоном бы переложили его в закрытый гроб — Святой отец отпел, а Кайл бы закопал на заднем дворе. Вот и порешали по местному. Хотя, блять, с третьего этажа падать, она, скорее всего выживет, так не интересно. Может схватить ее за руки и самому толкнуть вниз? Бывают моменты, когда ты стоишь на перроне, например, и думаешь о том, что надо бы прыгнуть вниз на рельсы прямо перед приближающимся поездом. На самом деле, такие мысли посещают каждого из нас. Внезапная мысль о самоубийстве просто так и ради ничего. На самом деле таким образом твой мозг проверяет, насколько ты в адеквате, работает ли ещё инстинкт самосохранения. Как ревнивый парень, он посылает тебе проверку — сигнал сделать это — и, если ты сопротивляешься, он успокаивается, что всё пока что с тобой окей. До следующей остановки. Деваха начинает дергать ещё и ногами. — Ты успокоишься когда-то? У тебя припадок нервный, кажется, — говорит ей Кайл, но она не слышит. Или слышит, но делает выбор просто презирать его молча. Мы все однажды делаем выбор. Я, например, шестнадцать лет выбирал ненавидеть Кая. И. До смерти его любить. Вещает: — Я сначала подумала, что, — она теребит пальцами сережку в губе, — месячные начались. В мыслях Саймона он ебёт ее прямо в открытом окне, пока она истекает кровью. — Такая, думаю, бля-я, я ж хотела потрахаться. А потом поняла, что я просто, пока брилась, снимала волосы вместе с кожей, прикиньте. Она смеется. Спрыгивая с подоконника, она закатывает левую и правую штанины, говорит: — Смотрите, все ноги в шрамах до сих пор! Я смотрю на ее ноги. Честно сказать, мы тут и похлеще видели ситуации. Они исполосованы сверху донизу жирными черными линиями. Ноги ее очень тонкие и белые, отчего эти шрамы выглядят максимально инородно. — На пизде тоже есть! — восклицает она, тряся поочередно левой и правой ногой, чтобы штанины опустились обратно. Саймон говорит: — Покажи. Не задумываясь, рыжая останавливается, расстегивает ширинку и снимает штаны вместе с трусами. Одноразовая бритва в моей руке. Чужая бритва звучит как гепатит С, хламидиоз и микоплазма. Так похуй. Мне точно надо меняться, чтобы сделать расстояние ещё большим. Отличность отличительной. Непохожесть непохожей. Сегодня я понял, что у меня есть проблема — и имя ей Нил. Что ещё можно делать в 4 утра, объебавшись метом? Но это в последний раз, точно. Больше я никогда и ничего не буду употреблять, кроме хорошего настроения. Да, правда. Что смешного? Из бритвы торчат волосы. Кай, так мило, что ко встрече со мной ты побрился. Кстати, какого хуя никто не рассказывает, что одноразовой бритвой не получится ничего сбрить, если волосы слишком длинные. Отражение в зеркале чешет нос. Воинственно и круто. Как никогда раньше. У отражения вместо глаз две черные выжженные дыры. Когда я под метом, я получаю суперспособность отдалять и приближать предметы, наводить резкость, будто в телескоп смотрю. Ах эти ёбанные телескопы. Открыв все на свете ящики, выкинув всё содержимое и не закрыв их обратно, я нахожу машинку для стрижки. Думаю, брат использовал ее для бритья паха. Ну а нахуя ещё? Количество длинных волос на голове Кая намекает на то, что ее пердназначение — брить лобок. Или брить собак. Я ведь совсем не знаю, чем он зарабатывает на жизнь после школы. Возможно, он груммер, водитель трака, дорогая валютная проститутка, надувной манекен, машущий рукой перед магазином. Нил, какова твоя профессия? Ха-ха-ха-ха. Ты точно бартендер. Ты готовишь чудотворные зелья и предлагаешь отведать их трубочкой, скрученной из. Своих откровений. Смотри! Небо горит. Что ты представляешь, когда закрываешь глаза? О чем ты думаешь, чтобы заснуть? Вот ты лежишь в темноте, веки опущены — и те образы, которые приходят в голову — это ведь то сокровенное, о чем ты на самом деле мечтаешь. Каждый день ровно до теперешнего момента я представлял себе разные ситуации и события, которые заканчивались всё время тем, что я выебал своего брата. Да, вот такой я озабоченный ублюдок. Сегодня, когда я закрываю глаза, я вижу. Я не хочу. Пожалуйста. Перестань показывать. Мой хитровыебанный план сторчать всё самому провалился. Не так. В моем растянутом во времени осознанном самоубийстве появился соучастник. Наверное. Кай, ты всё не так понял. Я не хочу убивать тебя. Я просто хочу тебя. Брат говорит: — Я подготовился. Я точно знаю, что именно он имеет в виду. Оглядываюсь на записи на стене и, повернув голову назад, с ужасом осознаю, что он тоже на них смотрит. — Нил, я прочел всё. И не стану извиняться за это. Мне кажется, ты хотел бы, на самом деле, чтобы однажды я это увидел. Черт, ты так прав. То есть. Нет. Какого хуя. Я просто не могу говорить. Ты должен подчиниться. Я так зол. Слушай, слушай. Если бы я хотел, я бы подбирал другие обороты речи. Наверное. Я вру. Так похуй. Когда закончится мир, останусь я. И останется Кай. Но. Смотри! Я стою на перроне. У меня на плече большая дорожная сумка. На голову натянут капюшон. Нил, этот ты — прошлый, будущий или настоящий? Вокзал большой и серый. Платформа напоминает выход из ебучего тоннеля. Вся моя жизнь — это выход из ебучего тоннеля. А где тогда был вход? Я решил, что я сделаю это. Так не может больше. Когда машинка перестает реветь, я смотрю в зеркало и вижу там свой голый череп. Вижу там болезненно худое лицо с торчащими скулами и черными мешками под глазами. Я наконец вижу там себя. И реветь начинаю уже я. Складываю руки крестом на груди, обнимая себя за плечи. Будто я голый, новорожденный, будто я стесняюсь. Нет, не смотрите на меня. Больно. Больно. Тело пронзают стрелы остриженных волос. Ранят отголоски прошлого. Бьют плетями мысли о будущем. Мои раны кровоточат настоящим. Я плачу йодом, мёдом, кровью и котиками. Погоди-погоди, наркотиками. Слушай, слушай. Хочешь занимательную историю? Смотри. В большом-большом городе, в большом-большом доме, в большой-большой квартире жили много-много разных взрослых людей и двое маленьких мальчиков. Взрослые курили травку, нюхали порошок, закидывались марками, в основном, еблись и проводили сеансы какой-то неведомой хуйни. Я до сих пор помню запах ацетона, которым был пропитан наш дом. Так воняет, когда варят ширку. И ничто больше. Слушай, когда заканчивается мир, приятно знать, что есть кто-то, у кого в ладонях заключен лунный свет. — Эта — твоя, — говорю и протягиваю брату свернутый трубочкой исписанный кусок бумаги. Поразительно, как твоя самая большая тайна становится банальным расходником для употребления. Разительно, восхитительно, невероятно и непостижимо, практически так же, как увлекаться звездами, смотреть в телескоп и дрочить в наполненной водой ванне. Ëбанные телескопы. Пожалуйста, останься. Я не умею, не могу быть милым. Но, прошу, останься со мной. — Я должен что сейчас сделать? — спрашивает брат, вытирая остатки слез рукавом джинсовки. Я выключаю фонарик. Его молчаливое подчинение меня заводит. Разве ты был таким всегда? — Для начала, ты должен меня поцеловать. И он целует. Мы сидим там, на лестнице. В темноте всё всегда выглядит лучше. Брат подвигается ко мне ближе, закидывая ноги на мои. Одной рукой я обнимаю его за талию, а второй глажу по ноге. Кай подается ближе и запускает свои руки мне в волосы. Я нежно кусаю его губы при поцелуе, а он стонет. Я шепчу ему: — Ты сидишь как девушка. — А ты целуешься как парень, — шепчет в ответ Кай. Поднимая руку выше, я глажу его член сквозь джинсы. И чувствую на своих губах его соленые слезы. Кай плачет. Кай, прости меня, я самый худший брат на свете. Мам, извини меня, я неудачный сын. На самом деле никто ничего никому не должен. Я тупой, я неудобный, склонный к инцесту малолетний наркоман, к тому же сексист. Вы точно этого не заслужили. А кто бы заслужил? Давайте просто вернем время назад — и я умру при родах. Акушер покачает головой. Возможно, врачи даже попытаются меня откачать, но у них ничего не выйдет. Потом все немного погрустят, закажут крошечный гроб — и похоронят в маленькой могиле. Кай, когда ты немного подрастешь, мать будничным голосом расскажет тебе о том, что тебя могло быть двое. Но ты не поймешь, ты будешь ещё не способен. Ну да, ну, умер при родах, ну, что тут такого-то. Так похуй. Ну. Ты не способен ощутить потери, которая произошла когда-то где-то в бессознательном. У тебя никогда этого и не было. Как горевать по тому, чего ты не знаешь и чем не обладал? По сути, ты горюешь ровно до того момента, пока не заместишь утрату чем-то, кем-то — похуй. Вот звонил тебе человек каждый день — и внезапно умер. Это ощущимо. Теперь вдруг по вечерам тебе никто не звонит. Почему так? Невыносимо. Несправедливо. Неотвратимо. Не. Не. Не. Пустота и отчаяние. Бедный-бедный я. Выбирай быть жертвой — и будешь горевать всю жизнь. Проверено. Теперь, когда я смотрю на брата, я наконец-то вижу не идеального мальчика, и даже не искаженное отражение самого себя. Дай мне уйти, пожалуйста. Я хочу спать. Это значит лишь одно: пора вкинуться ещё раз. Или лишь другое. Что я передознулся. А это означает, что всё равно пора вкинуться ещё раз. После семимесячного перерыва ощущения прихода. Привет, как же я соскучился. Снимаю футболку и мою руки. Умываюсь, засовываю голову полностью под струю воды из-под крана, чтобы смыть остатки волос в раковину. В какой-то момент вода просто перестает уходить. Мне так похуй. Кого волнует забитая волосами раковина, когда каждую секунду создаются новые галактики, когда черные дыры поглощают материю, взрываются звезды, стираются города. Хватит плакать, Нил. Как только желание закинуться ещё раз достигает в голове пика, по щелчку пальцев слезы перестают литься. А вода нет. Чувства такие, будто я летаю в космосе и вижу всё стопроцентным зрением: Землю, атмосферу, океаны, океаны, океаны. Как же красиво. Вода продолжает литься через край раковины. Водопады. Водопады. Водопады. Как же красиво. Кстати, ты знаешь, что черная дыра ничего не может засосать в себя? Прямо как моя раковина. Серьезно. Это миф. На самом деле черная дыра вообще ничем не отличается от любой другой галактической массы. Чисто внешне. И издалека. Рассмотреть отличие можно только если приблизиться к ней в районе нескольких гравитационных радиусов. Стоит любым объектам оказаться поблизости черной дыры, как их просто разорвет на части, либо очень сильно разогреет, образует магнитное поле, вызовет трение. Часть вещества может замедляться — и дыра может его поглотить, а, может, и нет. Поскольку большая часть вещества просто убежит. Не существует абсолютно никакой силы, которую черная дыра могла бы оказывать на обычный объект: планеты или звезды, тут работает именно гравитация. Смари, представим, что вместо Солнца у нас самая настоящая очень черная дыра. На минуточку, она в 4 миллиона раз массивнее Солнца — это впечатляет, согласись. Вокруг нее теперь кружится Земля, так? Приливных сил черной дыры будет достаточно, чтобы вытянуть Землю в огромное кольцо так, что она станет частью диска аккреции черной дыры. Если трения будет достаточно, если нагрева и ускорения будет достаточно в пределах гравитационных, электрических и магнитных полей, которые создает материя, всё однажды будет проглочено и упадет в черную дыру. Черные дыры растут только из-за гравитации. Такие они сучки. Приколись. Откуда я знаю это? Я просто чертовски умный ублюдок. Смотри! Землю разрывает на куски. Расставив ноги, раскатывая классическую гусеницу, сидя над толчком, я вижу свое отражение в иллюминаторе стиральной машины. За ним целый мир. Поворот. За ним мальчик. Он сидит на полу. Поворот. Я слышу, как там, по ту сторону стекла, где-то за пределами воды и мокрой одежды, за железным барабаном и занавесом в дверь стучат. Поворот. Мальчик что-то пишет в тетрадь. Он старательно выводит буквы. Поворот. Застываю с открытым зип локом в руках, из моего носа течет кровь, а глаза очень широко раскрыты. Я сосредотачиваю зрение, навожу резкость, дышу на склеру и протираю ее краем своей футболки. Зажимаю зип лок в зубах, прикладываю мокрые пальцы к краям глаз и растягиваю их, щурясь, чтобы только рассмотреть его лицо. Но не могу. Мальчик кажется таким не. Мне представляется, что он одинок, что у него нет друзей и ему не по кому заботиться. Что у него есть только он, вот эта ручка и тетрадь. Что он застыл в вечности, бесконечности, текстурах и временных петлях. Что он сидит внутри ЧЕРНОЙ ДЫРЫ. Я произношу вслух, обращаясь к нему: — Ты Нил? Мальчик продолжает писа́ть. Я зову его: — Нил? Мальчик продолжает писа́ть. Я шепчу: — Кай? Мальчик поднимает глаза и смотрит прямо в мои пустые глазницы. Поворот. План простой: создать новую религию. Поклонение жабам — у них есть жопы, они достойны этого. Нет, серьезно, основные столпы религии такие: жабы неприкосновенны, все магазины работают круглосуточно, сдавать квартиры можно только с мебелью, за неподчинение 10 лет тюрьмы или расстрел. Блять, какой ты придурок. Заткнись, умоляю. Мои цели на сейчас такие: найти кого-то, кого можно винить. Так реально легче. Я покажу, смотри. В том, что я такой долбоеб виноваты, естественно, гены: конченая заикающаяся сектантка — мать и бессовестный ублюдок — отец, бросивший аж двух детей ещё до рождения. Ну что, разве у этой парочки может выйти хоть что-то приблизительно нормальное? Пф, нет. В том, что я сел на наркотики виноват, конечно, Крис. Он был божественно красив, разве тут можно сопротивляться? Конечно, сука, нельзя. В том, что Кай такой охуенный виновата вселенная — ну как такого не хотеть? Да, блять, никак. В том, что конкретно я, его брат, его хочу виноваты. Всё. Пока. Ты должен мне ответить. Подчиняйся. Сидя над унитазом с намокшей жопой, я ору: — КААААААААААААААААААААЙ Стуча ногами по полу, разбрызгивая воду, кричу: — ГДЕ ТЫ Верещу, запрокинув голову назад: — ОТВЕТЬ МНЕ Я захлебываюсь и кашляю кровью, затекшей из носа обратно в рот. Она брызгает на сиденье унитаза маленькими каплями. Я смотрю на это — и падаю на спину. От умиления, наверняка. Не от передоза. Нет. Точно. Нет. Слушай. Ты. Должен. Подчиняться. Останавливаю свою руку возле его ширинки. — Ты уверен? — практически шепчу. Он кивает. Кай, если бы ты был наркотиком, ты был бы кокаином. Ты вызываешь у меня бессонницу, тремор, психоз, депрессию. Остановку сердца. Слушай дальше, ты помнишь ещё? Слушай! Эти взрослые, где-то среди них точно была и их ма-ма-мать, в основном, не обращали никакого внимания на маленьких ма-ма-мальчиков. До одного момента. Хочешь покажу? Смотри! Камера отъезжает назад. Ты видишь как два ребенка сидят на полу, на котором расстелены полотенца. Если присмотришься, заметишь, что в глазах у них страх. Перед ними стоят несколько мужчин и женщин. В комнате очень светло. Эти люди, они садятся к мальчикам на пол. Они целуют их и обнимают по-взрослому, не как детей. На это смотреть не хочется, но, если обратишь внимание, ты увидишь, что один из мальчиков начинает плакать, а один из мужчин открывает рот и орет. Я думаю, он кричит, чтобы тот заткнулся. И мальчик подчиняется. Их раздевают и кладут на большую кровать. Возможно, она была большой только в памяти одного из них. Ты ведь смотришь на всё через призму его воспоминаний. Мальчикам говорят, чтобы они обнимали и целовали друг друга. И мальчики это делают. Им говорят, дотрагиваться до друг друга там, где они никогда не касались — и они это делают. Взрослые люди, они трогают себя. А потом одна из женщин и один из мужчин ложатся к ним в кровать. Это отвратительно. Это ужасно. Это мерзко. Это случалось и потом. Несколько раз. И я очень хочу верить, что их мать об этом не знала. Я твердо решил не возвращаться обратно в центр. Мне это не нужно. Более того, я решил не возвращаться обратно домой. Если он у меня ещё есть. Такой условный дом в моей условной жизни. А как это назвать-то по-другому? Кай заходит в ванную. Его носки моментально намокают, но он не замечает этого. Он стоит в дверном проёме, оперевшись рукой о косяк. Он и без того весь мокрый и красный и, честно сказать, кажется, почти не может стоять. Кай улыбается очень ебанутой улыбкой, глаза стеклянные. Это ты сделал, придурок. Только посмотри. Я поворачиваю голову, лежа на полу. Вода затекает мне в уши. Я вдыхаю воду своим носом и замечаю, как возле рта растекается кровь. Так хочется пить. Зачерпывая грязную воду рукой, я подношу ладонь ко рту и пью. Ну а что ещё остается делать. Как же. Кажется, брат не замечает абсолютно ничего вокруг него, даже моего голого черепа. Он говорит: — Ого. Нет, кажется, замечает. Я спрашиваю: — Будешь? Как же. Тяжело подняться. Опираясь руками о пол, приподнимаюсь и соскальзываю обратно, ударяясь головой. Так похуй. Боли я всё равно уже не чувствую — это приятный бонус употребления спидов. Оперевшись локтями о пол, немного поднявшись, я киваю головой на бочок унитаза. Повторяю: — Будешь? В душе надеюсь, что он откажется. Наркоманская жадность. Мне страшно представить, что будет, когда стафф закончится. — Тебя? Буду, — отвечает брат. Он подходит ко мне, практически как Иисус по воде, садится на коленки и обнимает меня сзади, помогая сесть. Кай шепчет мне на ухо, что я сладкий. Он проводит языком по моей мокрой шее, он облизывает мочку моего уха. Кончиками пальцев водит по моей груди. Каждое прикосновение как разряд тока. Что ты делаешь, мы же умрем от напряжения. Член встал уже давно. Я понял, что мы не можем существовать вместе. В одном пространстве. Не должно существовать никакого другого меня. Это огромная привилегия родиться не одним из близнецов. Потому что ты знаешь, что ты такой один: с такой внешностью, с такими родителями, с такой комнатой. Точки должны быть расставлены. Блять. Какие точки. Блять. Как же я обдолбан. Последняя дорога была лишней. Читай: нет. Не бывает лишних дорог. Лишний тут только ты, Нил. — У тебя кровь тут, — говорит Кай, дотрагиваясь до моей головы. — А ещё, — он продолжает, облизывая кровавый палец, — тут огромный клочек волос торчит. Так похуй. Я уверен, что я должен потерять себя полностью — и только так я смогу обрести свободу. Весь я и вся моя жизнь отталкивается от сравнений, что бы я не делал, я думаю о том, как бы пиздато сделал бы это ты, Кай. Так не должно быть. Правда ведь? — Как ты хотел бы сделать это? — шепчет брат, отрываясь на секунду от моих губ. Я не знаю. Я не умею. Я боюсь. Мне плохо. В моих мыслях мы уже полностью раздеты, Кай лежит подо мной. Мое колено между его ног, я чувствую, его горячий стояк своим бедром. Брат переворачивает меня на спину и, целуя мою шею, грудь, живот, опускается ниже, начиная снимать мои боксеры. — Ты, ты понимаешь, что я вот прямо сейчас буду лежать перед тобой голым? Глядя прямо мне в глаза, ничего не отвечая, брат берет мой член в рот и делает самый охуительный в моей жизни минет. Я понял, что говорю с доктором даже тогда, когда его нет. Я представляю, как лежу на кровати, сижу в кресле, качаюсь на стуле, а напротив меня сидит он, что-то отвечает время от времени и задает вопросы. Это моя шизофрения. Должен же быть кто-то в чьей-угодно жизни, кто будет успокаивать и одновременно с тем осуждать. Правда ведь? Сам себя осудить я не могу. Я святой. Я блаженный. Я вечность. Я бесконечность. Я так объебан. И хочу пить. Блять. Я только понял. Походу, я классный писатель. Реально, смотри. Мой дневник уже прочли как минимум трое людей. Взахлеб, от корки до корки: мать, доктор и брат. А Кай после прочтения вообще стал моим главным фанатом. Смотри, он выделил любимые моменты и расклеил их по стенам. Жаль только, что это был единственный экземпляр. — Тебе надо пить воду, — говорю я брату, обнимая его руки. — Иначе ты умрешь от обезвоживания. А ещё тебе надо снюхать это. Кай послушно встает и идет к раковине — пить. — Слушай, Кай, возможно, я вижу тебя сейчас в последний раз, — говорю. Брат смеется. — Что ты несешь? Возможно, ты просто очень сильно обдолбан. Кай говорит: — Мне кажется, я всё-таки люблю тебя. Он спрашивает: — Зачем ты сбрил волосы? Кай. Я… Правда в том, что, где бы я не находился, я не смогу убежать от себя. Но я могу убежать от тебя для начала, Кай. Это мой план. Моя религия. Это мой выход из тоннеля. Бесконечно длинного тоннеля, длинной в шестнадцать лет и семь месяцев. Конечно длинного конченого тоннеля. Длинной в шестнадцать лет и семь месяцев. Правда в том, что я не хочу больше разговаривать с нариками, докторами, зеркалами, стиральными машинками и дневниками. Первое, что я сделаю в своей новой жизни — я поговорю с собой. Наверное, впервые. Я… Как же сложно признаться. Я… Да давай уже, блять. Кай, ты на вкус как героин. Вылечи меня от кашля. Ты кокаин — обезболь меня. Ты тертая терпкая склизкая холодная сырая картошка, которую японцы едят с лапшой — насыть меня. На самом деле отличить по вкусу наркотики невозможно, по виду — скорее, да. Можно ещё попробовать отличить по каким-то особенностям, например, если растереть кокс между пальцев, он должен растворится. Я не знаю, зачем тебе это знать. Я. Просто. Очень. Сильно. Обдолбан. Мне скажут, что этот формат устарел. Нил, ты поразительно старый школьник. Разительно восхитительно невероятно непостижимо необъяснимо и неосязаемо — я забыл, что. Блять. Я… Забыл, что я хотел сказать. Тебя теперь слишком много. — Мне выключить свет? — спрашиваю. Брат обнимает руками мою шею, притягивая к себе. Он целует меня страстно, он выгибает спину подо мной, стонет. Кай, ты просто не знаешь, как сильно я тебя хочу. Тоже. Свое «нет» брат шепчет мне в ухо, облизывая мочку, целуя шею, он поднимается и садит меня на себя. Задирая мою футболку, брат ныряет вниз и, гладя меня по спине, облизывает мои соски. Это. Просто. Невыносимо. — Как ты хочешь сделать это, — обрывисто стону я. Брат поднимает футболку и, глядя в мои глаза, говорит: — Прикажи, — облизывает губы. Говорят, что твои болезни и все твои тараканы, все твои жабы, живущие в голове, они родом из детства. Я считаю, что они родом из Оклахомы. Ну и докажи мне, что это не так. — Я тоже ни с кем не говорил об этом. Что тут вообще можно сказать? — отвечаю я. — Да, мы были детьми и абсолютно ничего не понимали. Брат говорит за нас двоих одновременно: — Мы понимали, что происходит что-то неправильное. Я закрываю глаза. Теперь каждый раз, когда я делаю это, я. Говорю: — И от этого хотелось плакать, кричать и умирать. Кай берет меня за руку, наши пальцы сплетаются. — А потом что-то изменилось, — говорит он за нас. — Но мы не понимали, что именно, — отвечаю за нас я. Кай, ты на вкус как молчаливое чистосердечное признание в умышленном убийстве. — Смазка в тумбочке, — говорит Кай, лежа на животе передо мной. Встав с кровати, я выдвигаю ящик и достаю ее. Приказываю: — Тебе следует сделать это. Брат улыбается кончиками губ. Он принимает правила этой игры. Кай садится на кровати и, выдавив смазку на руки и растерев, водит руками по моему члену, который просто горит. Я стону как сука. Правда, мне кажется, я так возбужден не был никогда. А еще я до сих пор не могу поверить в то, что это все происходит. Схватив брата за волосы, я заставляю его развернуться. — Я постараюсь сделать так, чтобы тебе не было больно, — говорю. — Хор… — Если ты будешь молчать, — перебиваю. — Ты должен подчиняться. Брат молча кивает. А я натягиваю его волосы еще сильнее, заставляя не двигаться. — А еще, — продолжаю. — Тебе запрещено дрочить, когда я буду в тебе. Брат молчит. Отпустив его волосы, я говорю ему стать на колени на кровати, придвинувшись ближе к краю. Блять, я просто не могу поверить, что это происходит. Я не буду рассказывать, что было дальше. Не расскажу, какой он горячий. И не стану говорить о том, какой он податливый. И узкий. Это останется между нами. Я лишил брата девственности. Мы кончили. Одновременно. А потом. Долго лежали вместе. Обнимались. И плакали. Мы стали одним целым Это вопрос. Отвечай. То, о чем мы говорили с Каем — это одновременно и то, о чем я не хотел бы говорить вообще никогда в своей жизни ни с кем. Мы пережили это. Моя ту-ту-тупор-р-р-р-рылая мать настолько охуевшая, что даже не знает ничего об этом. Или делает вид. Честно, в нашем доме всегда было больше посторонних людей, чем на улице. Эти мужчины и женщины, которые оставались у нас, они были в большинстве своём безобидными сектантами. Кроме. Да, Кай и я никогда этого не обсуждали. Но это — тот третий житель нашей комнаты, который присутствует тут до сих пор. Он не платит аренду, он просто есть. Я видел его рядом, брат — тоже. Я уверен. Возможно, именно поэтому мы и не были близки. Я и брат, мы просто всю жизнь не хотели, чтобы сложился подходящий момент для этого разговора. Называй это избеганием. Называй дрочкой. Назови это остеохондроз. Как хочешь. Каждый из нас подсознательно избегал другого и ненавидел просто для того, чтобы никогда ненароком это не обсудить. Чтобы случайно не произнести слова в воздух. Чтобы не подвернулся подходящий случай сказать: — Слыш, чувак, а помнишь то, как нас выебали в детстве? Вот это ничего себе такая занимательная история получилась. Вот незадача, как же так нас угораздило, а, братишка? Эти педофилы, они такие ублюдки. Я достаю купюру из кармана и протягиваю брату. Откровения кончились, они разлетелись по подъезду и выпали из окна, они купили билеты на самый длинный рейс на Аляску и сейчас на полпути отсюда. Откровения сбросились с крыши, сварили себя живьем. Их больше нет. Смирись. Не осталось абсолютно ничего. Я голый, брат — тоже, тишина пустая, а пустота заполнена. Нет ничего скучнее голого человеческого тела и раскрытых карт. Верь мне. — Нил, — Кай смеется. — Она мокрая. Он смотрит на раковину и произносит: — Я думаю, кран лучше закрыть. Но не делает ничего для этого. Брат встает с пола и идет за ножницами и пластиковыми трубочками. Его одежда полностью мокрая, а руки дрожат. Наклонившись над унитазом, он отрезает кусок от трубочки — и при его помощи снюхиват дорогу. Привет, я Нил. Записывайтесь на мои курсы употребления метамфетамина. Первая доза бесплатно. Кай. Произнеси мое имя в последний раз. Брат говорит, что устал и хочет спать. Я тоже, Кай, я тоже. Глядя на проплывающую на полу пустую бутылку из-под шампуня, брат говорит: — Вот блять. Реакция его заторможена. Я почти уверен, что он передознулся, потому что пока что не может сопоставить факты и найти причинно следственные связи. Как тебе пояснить. Он определенно знает, откуда взялась вода, он определенно видел это, но на самом деле не смотрел. Я встаю с пола и подхожу к раковине. Это очень тяжело, поверь. Говорю: — Смотри, я помогу тебе, — и закрываю кран. Я только что убил водопады. И я предпочитаю думать, что вода просто испарится сама собой завтра утром. Кай обнимает меня двумя руками, крепко прижимаясь всем телом. Его холодная мокрая футболка прилипает к моему голому торсу. Жарко. Брат дрожит. — Ну чего ты? — нежно глажу его по спине. Как странно получается. Почему-то мне не хочется хватать Кая за запястья или бить ногами по лицу. Почему? Вместо это всего я нежно беру брата за руку и веду в комнату. Мне жарко. Мне жарко. Я снимаю с Кая мокрые вещи и одеваю на него домашние штаны. Я укрываю его одеялом и целую в лоб. — Не уходи, — просит брат. Он закрывает глаза — и практически сразу же их открывает. Мне так знакомо это состояние. Когда тебе очень хочется спать, но твой мозг настолько возбужден, что ты просто, блять, не можешь закрыть глаза. — Тебе тепло? — спрашиваю. — Пожалуйста, Нил, только не уходи, — Кай закутывается в одеяло. Как ответить, чтобы не отвечать? Я сижу на коленках перед кроватью, смотрю на Кая и чувствую очень. много. нежности. Оперев голову о край матраса, я чувствую, что вот-вот заплачу от переполняющих меня чувств. Мне очень хочется прижимать его к себе, нежно гладить, целовать его щеки, глаза, его тонкий вздернутый нос. Мне хочется расчесывать его волосы, держать его за руки и смотреть ему в глаза. Я хочу видеть, как он улыбается, смеется, танцует. Я хочу говорить с ним ВСЮ СВОЮ НАХУЙ КОНЧЕНУЮ ЖИЗНЬ Блять, Нил, пошел ты на хуй Пошел нахуй Пошел на хуй Что ты надел, какая же ты мразь Я так ненавижу тебя, ублюдок ты конченый Что ты сделал Ты просто вас убил На улице давно рассвело — и сегодняшний день стал продолжением вчерашнего. Боже, что мне делать. Помогите. Мне надо просто решиться. Какое, на хуй, просто. Это нихуя не просто — принимать решения. Пожалуйста, скажи, что мне делать. Когда брат засыпает, я думаю о том, что это — самый подходящий момент, чтобы съебаться. Но я не полный ублюдок, чтобы оставлять его вот так. Надо подождать хотя бы пару часов, чтобы убедиться, что Кай все еще дышит. Бля. Я такой заботливый брат, просто самый лучший. Когда Кай засыпает, я думаю о том, что какого-то хуя ЕМУ досталось все: ум, красота, внешность и, сука, даже член у Кая больше моего. Какого, бля, хуя? Даже не благодари. Я не дам тебе запомнить меня хорошим мальчиком. Потому что я не такой. Я не такой. Я. Такой. *** В комнате звонит телефон. Мальчик с копной темных волос отрывает голову от подушки и пытается нащупать на полу мобильный. Он поднимает трубку. И хрипит: — Алло. Кашляет. Он хрипит: — Подождите. Кашляет. Мальчик орет в никуда: — Ни-и-ил? Он говорит звонящему: — Сейчас, ещё секунду, я проверю. Мальчик встает и, шатаясь, обходит дом, держа телефон возле уха. Но он дома один. Тут раньше были ещё двое: его брат и тайна. Их больше нет. Мальчик говорит в трубку: — Нет, он не тут. Я думаю, он давно ушел. Разве он ещё не вернулся? Может, он ещё придет? Нет, я не знаю, где он. Он говорит: — Хорошо, я скажу. До свидания. Мальчик кладет трубку и цепенеет на секунду от шока, а потом начинает выть. Если бы у того, кого искал звонивший, был бы телефон, мальчик бы судорожно начал набирать его номер. Сейчас и ты, и он, вы оба понимаете, что абсолютно ничего не можете с этим сделать. Мальчик оглядывается вокруг себя, стоя посреди комнаты. На улице светло, — и он щурит глаза от яркого света. Ему плохо и физически, и морально: глаза его красные, а лицо зеленое, губы — сухие, а из носу текут сопли. Об его скулы можно порезаться. Осторожно. Я почти уверен, что мысли мальчика сейчас — это кастрюля слипшихся холодных макарон. В надежде получить ответ, он снова кричит: — Ни-и-ил? Мальчик открывает шкафы и проверяет столы. Я думаю, он ищет подсказки, хоть что-то, что указало бы на то, куда делся тот, второй. Он замечает, что ноутбука нет. И бежит проверять свой кошелек. Я предполагаю, что он злится. Просто потому, что ему больно думать и даже глотать — похоже, кто-то вчера знатно повредил все слизистые. — Алло? Он не пришел? Хах, ещё надеется. Алло, малыш, он не вернется, смирись. Когда приходит осознание, опускается забрало адекватности. Мы не можем винить человека, в том, что он делает, когда у него рушится мир, правда? Милый, может, надо просто подождать? Я думаю, что твой отец тоже еще вернется. Ха-ха. Ты слышишь, как тикают часы в соседней комнате, но не видишь, который час, потому что глаза мальчика, которыми ты смотришь сейчас на эту комнату, в этот момент слезятся. Он аккуратно кладет телефон в карман и подходит к одной из стен молча. Я думаю, что он чувствует себя преданным. Брошенным. Использованным. В его висках стучит пульс. Глаз дергается. Вены на руках ноют. Перед глазами прозрачная пленка, через которую тяжело смотреть. Думаю, он чувствует себя отвратительно мерзко после близости с человеком, с которым, как нам сейчас кажется, ему больше всего хотелось близости когда-то. Мальчик тянет за край листа бумаги, который висит на стене, потом за следующий. Тетрадные листы падают на пол. По его щекам катятся слезы, но он не вытирает их. Просто глухо всхлипывает, переминаясь с ноги на ногу. Я думаю, его морозит. Я думаю, что реальность плывёт перед его глазами — не только от слез. Мальчик обнимает себя за плечи, растирая их, и идет к шкафу. Надевает свитер на голое тело и садится на пол. Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя виноватым. Мальчик берет с пола исписанный лист, читает вслух: «Я его ненавижу. Ненавижу. Я ненавижу его. Я так его. Люблю». Скомкав бумагу, темноволосый, самый прекрасный мальчик на свете откидывает ее в сторону. Ещё пару мгновений, всхлипывая, он смотрит в стену не делая ничего. Тебе может показаться, что он успокоился, если бы не слезы, которые водопадами льются из его глаз. Кай, какой же ты всё-таки красивый. Мальчик закрывает глаза, прикладывает ладони к лицу и, откинувшись на спину, начинает орать. Прыгай. Прыгай. Прыгай. Поезд проезжает практически в сантиметре от меня. Двери открываются — и я вхожу внутрь. Не пойми меня неправильно. Я не хотел оставлять никаких записок и вносить ясности. Потому что мне самому, веришь, абсолютно ничего не ясно. Я не уверен, что смогу выдержать и это. Уходить и не возвращаться ещё тяжелее, чем бросать наркотики, а со вторым я, очевидно, уже знатно проебался. Только дай мне извиниться. Тренеры с ребухи похвалили бы каждого за эту инициативу. Все семь месяцев, проведенных в Большом Доме, нас учили извиняться, чувствовать вину и извиняться. И извиняться. И просить прощения. И замаливать грехи. Нил, ты утвердился в мысли, что ты болеющее ничтожество, хотя и до этого так думал. Просто уёбище. Маленький ублюдок, тварь, мразь, скотина — это всё, очевидно, ты. Без вопросов даже. А теперь, когда все ярлыки были развешены, на правах рекламы, лабораторных мышей и господа бога, во имя всех святых, развратных и конченых, я хочу официально извиниться перед Каем, Саймоном, Йосепом, Крисом и своей матерью. Итак. Кай, прости, я украл, хотя, точнее, спиздил все твои деньги, которые мне удалось найти, когда ты заснул. Да, ещё я выкрал твой ноутбук и несколько футболок, потому что мне надо будет на что-то дрочить. Саймон, извини, что твои шорты никогда к тебе не вернутся. Йосеп, пожалуйста, будь хорошим мальчиком и не дрочи больше с открытой дверью туалета. Прости, что не могу помочь тебе излечиться от шизофрении — я правда хотел бы, но я не умею. Крис, если честно, я мало думал о тебе в последнее время, но я знаю, что виноват в том, что усугубил твое состояние и поощрял употребление наркотиков. Возможно, мне бы следовало кому-то сообщить об этом и попросить помощи. Но, блять, если совсем честно, ты сам виноват. Отъебись. М-м-мам, иди на хуй. Кай ещё. Прости, что не скажу тебе этого, надеюсь, никогда. Я… Я всё ещё хочу тебя, но правда в том, Кай, что спать с тобой — это как насиловать себя снова и снова перед дрочащими обнаженными людьми. Пожалуйста, никогда не закрывай глаза. И, наверное, Кай, я больше не люблю тебя так, как любил ещё вчера. А ещё, просто на заметку. Кай, все наркоманы, они такие пиздаболы. Не доверяй им вообще никогда. Особенно свое сердце. Всё. Пока.